Поцелуй чужими губами

Глава 1. Бесшумный океан

Океан в гостиной. Именно так я называю этот аквариум. Два метра в ширину, встроенный в стену. Тёмная вода, фиолетовая подсветка, медленные, как мысли, рыбы. Евгений нанял специального человека, который раз в неделю приезжает чистить его, менять воду, кормить этих бесчувственных, блестящих существ. Стоит целое состояние.

Я сижу на диване напротив, поджав ноги, и смотрю на них. Мне не на что больше смотреть. Дом — идеален. Дизайнерский каталог, воплощённый в жизнь. Белый мрамор, глянцевый чёрный лак, холодный металл. Ни одной лишней вещицы, ни одной пылинки. Клиническая стерильность красивой жизни.

Мои тапочки скрипят по полу, когда я иду на кухню за чаем. Скрипят предательски громко в этой тишине. Даже чайник здесь тихий, индукционный, он не закипает с бульканьем, а просто загорается зелёной лампочкой.

Я достаю свою кружку — простую, белую, керамическую. Не ту тончайшую фарфоровую, что подарена нам на свадьбу и пылится за стеклом. Мою. На дне её — трещина. Её не видно, пока не допьёшь. Моя маленькая тайна.

В холодильнике — еда на неделю вперёд, расфасованная по контейнерам шеф-поваром из кейтеринга Евгения. На контейнерах — аккуратные этикетки: «Салат с киноа», «Лосось на пару», «Смузи детокс». Ничего, что хочется. Ничего, что пахнет домом.

Звонок в дверь. Не обычный звонок, а протяжная, мелодичная трель. Я вздрагиваю, даже жду его каждый раз. Курьер. Цветы. Опять.

Открываю. Молодой парень в униформе протягивает мне огромный, тяжёлый букет. Розы. Бордовые, как старая кровь, шипы не обломаны. Без открытки. Никогда нет открытки.

— Виктории Соколовой, — говорит курьер, уже зная меня в лицо.

— Спасибо.

Несу этот шипящий, пышный гроб в кухню. Ставлю в вазу. Они простоят неделю, медленно осыпаясь на столешницу, наполняя воздух тяжёлым, удушающим ароматом. Это не извинения. Это — отметка. Как собака метит территорию. Он был здесь. Он обеспечивает. Он дарит жене цветы. Всё в порядке.

На лестнице скрипит ступенька. Третья сверху. Евгений грозился вызвать мастера, чтобы исправить. Я отговорила. Мне нравится этот скрип. Это — живой звук в этом мёртвом доме. Предупреждение.

Я возвращаюсь к своему океану. Рыба-клоун, яркая, нелепая, тычется носом в стекло. Она тоже в ловушке. Красивой, дорогой, но ловушке.

Слышу, как на улице щёлкает замок калитки. Это он. Не по часам. Раньше. Сердце не екает от радости, а сжимается, как холодный комок. Инстинкт.

Ключ поворачивается в замке. Дверь открывается без скрипа — петли смазаны. Он входит, и пространство дома мгновенно меняется, наполняется его энергией. Он не просто человек, он — событие. Запах морозного воздуха, дорогого кожаного салона автомобиля и чего-то ещё. Чужого парфюма. Сладковатого, цветочного.

— Вика! — его голос гулко разносится по холлу.

— На кухне, — откликаюсь я, и мой голос звучит слабо, будто я в соседнем измерении.

Слышу, как он скидывает пальто, оно тяжёлой массой падает на консоль. Шаги — уверенные, тяжёлые — приближаются. Он появляется в дверном проёме. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем костюме. Красавец. Мачо. Мой муж. В его глазах — оживление, блеск после какого-то удачного дня или, что более вероятно, удачной встречи.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он, целуя меня в щёку. Поцелуй мимолётный, сухой, обязательный.

— Ничего. Чай пью.

— Всё как обычно, — в его тоне лёгкая, привычная насмешка. Он проходит к холодильнику, достаёт бутылку минералки. — Цветы получила?

— Да, спасибо. Красивые.

— Не за что. — Он отпивает, глядя на меня поверх бутылки. Его взгляд скользит по моему лицу, по моему поношенному домашнему халату. Останавливается. — Ты что, не выходила сегодня?

— Нет.

— Зря. Свежий воздух. Надо бы прийти в форму, — он говорит это легко, как о погоде. — Кстати, завтра вечером дома будут гости. Человек десять. Организуй ужин. Что-нибудь лёгкое, изысканное. Не ту пасту, что в прошлый раз.

Он не просит. Он констатирует. Организуй. Как компьютерная программа.

— Хорошо, — говорю я.

— И надень то синее платье. Тебе идёт.

Синее платье. Оно действительно идёт. Оно стоит как крыло самолёта. Оно куплено им же, в тот день, когда он решил, что мой гардероб «требует обновления». Я ненавижу его холодный шёлк на коже.

— Женя, — голос мой предательски дрогнул. Я не хотела сейчас, но слова вырываются сами. — Я была сегодня у врача. Результаты… последнего протокола. Окончательные.

Он медленно ставит бутылку на столешницу. Поворачивается ко мне. Его лицо не становится мягче.

— Ну?

— Не получилось. Окончательно. Шансов больше… нет.

Тишина. Только едва слышное гудение холодильника. Он вздыхает. Не вздох сочувствия, а вздох человека, который устал от надоевшей проблемы.

— Вика, мы же обсуждали. Сколько можно по кругу ходить? Ты себя изводишь, деньги на ветер. Нужно смириться.

— Смириться? — я слышу, как во мне что-то хрустнуло. — Это наш ребёнок. Мечта. Ты же тоже хотел…

Глава 2. Увядающий букет

Я стою на кухне, слушая гул голосов из гостиной. Он похож на отдалённый рой разъярённых шершней. Каждый смех, каждый возглас – острый укол под кожу. Мои пальцы автоматически раскладывают на блюдо миниатюрные канапе с трюфельным кремом. Ровно тридцать штук. Шеф прислал уже готовые, мне осталось только «элегантно сервировать». Я ставлю их в идеальный круг, как солдат на парад.

На мне синее платье. Шёлк шипит при каждом движении, холодный и чужой. Оно слишком обтягивает бёдра, слишком открывает плечи. Я чувствую себя не одетой, а закованной в доспехи для чужой войны.

— Вика, где же шампанское? Алё, нас тут человек десять жаждет! – голос Евгения прорезает кухонную дверь. Он уже подвыпивший, этот особый, праздничный хрип в голосе, когда он чувствует себя королём вечера.

— Сейчас, – отзываюсь я, и голос звучит как эхо. Открываю огромный холодильник, достаю две тяжёлые бутылки дорогого «Кристалла». Лёд уже давно растаял в серебряных вёдрах, но это никого не волнует. Главное – лей.

В гостиной пахнет дорогими духами, сигарным дымом и самоуверенностью. Все здесь – его люди. Коллеги, партнёры, пара светских львиц с пустыми глазами. Я знаю их всех, но ни с кем не разговаривала по душам. Мы – декорация.

Евгений стоит у камина, жестикулируя. В руке у него бокал. Он рассказывает что-то о новой сделке, о своём скором вхождении в совет директоров. Его голос громкий, весёлый, полный победных ноток.

— И вот я им говорю, ребята, либо вы играете по моим правилам, либо ищете себе нового мальчика на побегушках! – все вокруг одобрительно хохочут. Его взгляд ловит меня в дверях. – О! А вот и моя прекрасная жена с шампанским! Подходи, подходи, дорогая, всех пополняй!

Я иду по ковру, чувствуя, как на мне горят десятки глаз. Наливаю. Улыбаюсь. Простое движение – наклонить бутылку, – а ладони влажные. Одна из львиц, Карина, смотрит на меня с лёгкой, ядовитой жалостью.

— Вика, ты выглядишь уставшей, всё в порядке? – её голос сладок, как сироп.

— Всё прекрасно, просто хлопот много, – автоматически отвечаю я.

— Ах, да, понимаю, – она делает глоток, её взгляд скользит по моей фигуре в этом дурацком платье. – Ты же столько сил отдаёшь дому. Это так… мило.

Я отступаю к стене, стараясь стать частью обоев. Но Евгений не отпускает.

— Вика не устаёт, она – мой надёжный тыл! – провозглашает он, и его рука тяжело ложится мне на плечо. Он притягивает меня к себе, к центру внимания. Запах его одеколона смешался с коньяком. – Без неё, конечно, я бы не справился. Она у меня… – он делает театральную паузу, оглядывая гостей, – как тот самый антиквариат, который создаёт уют. Старый, добрый, проверенный временем.

Несколько сдержанных смешков. У меня замирает сердце. Я пытаюсь отстраниться, но его рука, кажется, впивается в моё плечо сильнее.

— Женя, – шепчу я, но он не слышит.

Он уже в ударе, он пьян от собственной значимости и всеобщего обожания.

— Нет, серьёзно, – продолжает он, и его голос становится громче, назидательнее. – Мы все должны ценить то, что имеем. Вот Вика… Она – как тот самый увядающий букет в дорогой вазе. Лепестки уже осыпаются, запах почти ушёл… но выбросить жалко. Столько лет вместе. Привычка, что ли. И вроде ещё держится, напоминает о былой красоте.

В комнате наступает мёртвая тишина. На секунду. Потом кто-то нервно кашляет. Карина прикрывает рот рукой, но в её глазах – не шок, а живой, пожирающий интерес. Другие отводят взгляд, кто-то делает огромный глоток из бокала.

Во мне всё падает. Не резко, а медленно, как в кошмарном сне. Проваливается куда-то в ледяную, чёрную воду. Я не чувствую боли. Пока. Только этот леденеющий вакуум, который затягивает всё внутрь.

Я смотрю на Евгения. Он улыбается своей победной, белоснежной улыбкой. Он даже не понимает, что сказал. Для него это не жестокость. Это – «правда жизни», остроумная шутка, показатель его свободы и превосходства. Он – король, и он может говорить о своём имуществе как хочет.

— Женя, что ты… – тихо говорит кто-то из его коллег, но голос теряется.

Я вырываюсь из-под его руки. Не рывком, а как-то обречённо, словно моё тело сделало это само. Шёлк платья шипит, будто змея.

— Простите, – слышу я свой собственный голос, плоский и безжизненный, как из радиоприёмника. – Мне нужно… проверить закуски.

Я разворачиваюсь и иду. Не бегу. Иду ровно, держа спину прямо, как меня учила мать: «Что бы ни случилось, Виктория, осанка». Каждый шаг по мраморному полу холла отдаётся в висках. Гул из гостиной нарастает снова, но уже приглушённо, с оттенком смущения.

Дверь кухни закрывается за мной с тихим щелчком. И здесь – тишина. Только моё дыхание, сдавленное, неровное. Я прислоняюсь спиной к холодной двери и медленно сползаю на пол. Колени подкашиваются.

Я сижу на кафеле, обхватив колени руками. Смотрю на свои ноги в лодочках на высоких каблуках. «Увядающий букет». Слова крутятся в голове, как острые осколки, разрезая всё на части. «Выбросить жалко».

И самое страшное – не его слова. А то, что в них есть правда. Та правда, с которой я просыпаюсь каждый день, глядя в зеркало на своё лицо, измождённое процедурами ЭКО, бессонницей, непролитыми слезами. На своё тело, которое отказалось выполнить свою главную функцию. Я и есть тот букет. Поставленный в вазу, за которым ухаживают, чтобы он подольше не позорил хозяина своим видом.

Глава 3. Трещина

Из-за двери доносится снова нарастающий гул. Они опять смеются. Кто-то включил музыку – приглушённый, модный джаз.

Я не могу здесь оставаться. Но и убежать наверх, в спальню – значит, признать поражение, дать им пищу для новых пересудов за моей спиной: «Вика не выдержала, рыдает там, бедняжка». Нет. Я не дам им этого.

Я наливаю в графин воду, добавляю лёд и ломтики лимона – автоматически, руки помнят каждое движение. Беру поднос. Моё лицо в тёмном стекле духовки – бледное пятно. Я вдохнула поглубже, поправила прядь волос (руки больше не дрожат, странно) и открываю дверь.

В гостиной всё идёт своим чередом. Евгений теперь стоит у столика с сигарами, что-то оживлённо объясняет жестом. Его друг Артём, партнёр по стартапу, кивает, но его взгляд бегает по комнате, он выглядит немного неловко. Карина и её спутница Ольга сидят на диване, их головы склонены друг к другу в доверительном, хищном шепоте.

Я начинаю обходить гостей, предлагая воду. Моя улыбка застыла, как маска. Просто мышцы, ничего более.

— Ой, Вика, спасибо, — говорит Ольга, беря бокал. Её взгляд быстро скользит по моему лицу, выискивая следы слёз. — Ты уверена, что тебе не нужна помощь? Ты выглядишь… вымотанной.

— Всё в порядке, — мой голос звучит ровно, до неприличия спокойно. — Просто жарко немного.

Я прохожу дальше, к группе мужчин. Сергей, коллега Жени, берет графин из моих рук.

— Давай я, Вик, отдохни, — говорит он, и в его голосе слышится неловкость, почти жалость. Он наливает себе и другим. Они замолкают на секунду. Один из них, незнакомый мне молодой парень в очках, смотрит на меня с открытым недоумением и сочувствием. Он, видимо, новенький в этой стае.

И тут Евгений замечает меня. Его взгляд оживляется. Он, кажется, только что вспомнил, что у него есть жена и что он придумал для неё блестящую роль в продолжении своего спектакля.

— А вот и наша хозяйка вернулась! – провозглашает он, широко улыбаясь. — Не думайте, что она обиделась! Вика у меня – золото, она всё понимает с полуслова. Правда, дорогая?

Он протягивает руку, и я, застигнутая врасплох, делаю шаг вперёд. Он обнимает меня за талию, прижимает к себе. Его тело горячее, уверенное.

— Я же просто по-дружески, с юмором, – продолжает он, обращаясь ко всем. — Мы же со стажем. Можно уже и пошутить. Вот, например, недавно вспоминали… Вика, помнишь, на том курорте в Альпах? Когда ты так загорела, что тебя с спасателями на склоне перепутали?

Он хохочет. Это старая, не очень смешная история о том, как я неудачно пролежала первый день на солнце. Раньше я смеялась вместе с ним. Сейчас я просто стою.

— Или вот, – он не отпускает меня, его рука тяжёлая, как удавка. — Помнишь свой кулинарный эксперимент с уткой? Мы потом три дня окна открывали! Ха-ха!

Несколько человек вежливо ухмыляются. Артём отводит взгляд, изучая этикетку на бутылке вина. Сергей кашляет.

— Женя, – тихо говорю я, пытаясь высвободиться. Но он не слышит. Он на взлёте.

— А самое смешное, – его голос становится громче, интимнее, будто он делится самой пикантной шуткой. — Это когда она пытается меня ревновать! Представляете? С её-то… смиренным видом. Как монашка. Говорю ей: «Вика, расслабься, на кого я тебе могу изменить? На ту же Карину?» – он кивает в сторону дивана, и Карина кокетливо отмахивается. – «Да она со мной только из-за моего портфеля! А ты ведь меня по-настоящему любишь, да? Как собачка преданная. И выкинуть-то жалко».

Второй раз. За вечер. Он снова возвращается к этой метафоре. Но теперь уже не про букет. Про собачку.

В комнате повисает не просто неловкая, а гробовая тишина. Даже джазовая композиция заканчивается, и в паузе между треками его слова звучат оглушительно чётко. Музыка больше не включается.

Я замираю. Не потому что не могу пошевелиться, а потому что вижу лица. И это, наверное, самое страшное за весь вечер.

Карина и Ольга замерли с бокалами в руках. На их лицах – не сочувствие, а откровенное, жадное любопытство. Как будто они смотрят на дорожно-транспортное происшествие и не могут отвести глаз. У Ольги даже приоткрыт рот.

Молодой парень в очках покраснел, как рак. Он смотрит в пол, будто хочет провалиться. Артём резко ставит свой бокал на столик. Звон стекла кажется невероятно громким.

— Женя, – говорит он, и его голос жёсткий, без привычной панибратской нотки. – Хватит.

— Чего «хватит»? – Евгений искренне не понимает. Он смотрит на Артёма, потом на других. Его улыбка тускнеет, но не исчезает полностью. – Что, слишком прямо? Ребят, мы же все свои! Я же любя!

«Любя». Это слово ударяет меня в солнечное сплетение сильнее любого оскорбления.

Сергей подходит ближе, его лицо напряжено.

— Евгений, ты перегибаешь. Извинись перед Викой.

— Перед Викой? – Женя наконец-то выпускает меня из объятий, смотрит на меня, как бы впервые за вечер видя моё лицо. Во взгляде – не раскаяние, а раздражение. Как на назойливую муху, которая испортила настроение. — Ой, да ладно вам, раздули из мухи слона. Вика, ты же не обиделась? Ты же знаешь, как я…

Я не даю ему договорить. Я смотрю не на него. Я обвожу взглядом комнату. Вижу эту смесь эмоций на лицах: смущение, брезгливость, постыдный азарт, искреннюю неловкость. И понимаю, что это – мой приговор. Приговор не ему, а мне. Потому что они все – свидетели. Свидетели моего унижения. И их реакция, их молчаливое согласие все эти годы, их вежливые улыбки моему палачу – всё это часть той же вазы, в которую я была поставлена.

Глава 4. Команда

В доме — гробовая тишина. Та, что наступает после взрыва. Только тикают часы в холле, отсчитывая секунды моей новой, пост-унизительной жизни.

Скрип ступеньки на лестнице. Тяжелые, недовольные шаги. Он идет. Я не шевелюсь. Пусть думает что угодно.

Шаги проходят мимо кухни, поднимаются выше. Дверь в кабинет на втором этаже хлопает. Он не пошел меня искать. Он пошел смотреть футбольные новости или звонить кому-нибудь, чтобы пожаловаться на свою обидчивую, не понимающую шуток жену.

И вот тогда, в этой полной, окончательной тишине и одиночестве, меня накрывает. Не рыдания, а тихие, беззвучные спазмы. Слез нет. Они где-то глубоко внутри, застыли комом в горле. Тело просто трясет, как в лихорадке. Я сжимаю себя руками, пытаюсь сдержать эту дрожь, но не могу. Зубы стучат.

И тут слышу шорох. Еле уловимый, царапающий звук по полу. Я поднимаю голову.

Из-под стола, медленно, с явным усилием, выползает Дэзи. Моя старая такса. Ей шестнадцать, это древность для собаки. Ее рыжая шерсть поседела на морде, глаза затянуты голубоватой пеленой катаракты. Она почти глухая, ее задние лапы плохо слушаются. Но сейчас она, превозмогая скрип суставов, подошла ко мне. Ее холодный, влажный нос тыкается мне в колено. Потом она укладывается рядом, тяжело вздыхая, и кладет свою седую морду мне на ногу.

Один ее теплый бок прижимается к моей холодной ноге. Она не смотрит на меня. Она просто лежит. Дышит. Ее дыхание свистит немного, по-стариковски.

И вот тогда слезы приходят. Не истерика, не вопль. Они просто начинают течь. Тихо, безостановочно, как дождь по стеклу. Капают на старую, потертую шерсть на ее голове. Я не пытаюсь их остановить. Я просто глажу ее теплый, знакомый череп между ушами. Кожа под шерстью тонкая, как пергамент, прощупывается каждый бугорок черепа.

— Дэзи, — шепчу я, и голос срывается в хрип. — Дэзи, милая...

Она вздыхает глубже, как будто говорит: «Я знаю. Я здесь».

Мы сидим так, может, минуту, может, час. Я плачу в полную силу теперь, но тихо, почти беззвучно, как будто боюсь разбудить кого-то. Дэзи терпит мои слезы на своей шкурке. Она лишь изредка облизывает мою руку шершавым, сухим языком.

Я вспоминаю, как она появилась. Щенком, маленьким, неуклюжим комочком. Женя тогда сказал: «Ну что ж, раз детей пока нет...». Это была уступка. Замена. И она стала моим ребенком. Настоящим. Она спала у меня на ногах, когда я болела. Она радостно виляла хвостом, когда я возвращалась из магазина, даже если меня не было пять минут. Она смотрела на меня преданными карими глазами, в которых не было ни капли оценки, осуждения или разочарования. Только любовь. Безусловная, простая, как дыхание.

И пока я гладила ее, в голове пронеслись все эти годы. Вечеринки, где я сидела вот так же, на кухне, с ней после очередной «шутки» Жени. Ночные бдения у окна в ожидании его с «корпоративов». Долгие часы в пустом доме, когда единственным голосом был мой, обращенный к собаке: «Дэзи, идем гулять», «Дэзи, хочешь есть?», «Дэзи, что же нам делать?».

Она была свидетельницей всего. Молчаливой, преданной, всепонимающей. Она видела, как я плакала над отрицательными тестами, как замирала от страха, услышав его шаги, как пыталась «быть лучше», «стать интереснее», угаснуть, раствориться.

— Прости меня, — шепчу я ей, целуя ее в седую шерсть на лбу. — Прости, что я не смогла дать тебе другую жизнь. Веселую. Шумную. С детьми, которые бы таскали тебя за уши. С домом, полным смеха.

Она просто жмурится от поцелуя и тычется носом мне в ладонь.

А потом мысли возвращаются к сегодняшнему вечеру. К лицам гостей. К их молчанию. К их любопытным, жадным взглядам. И к его лицу — самодовольному, сияющему от удачной «шутки».

Во мне поднимается волна такого острого, животного стыда, что я чуть не вскрикиваю. Стыда не за него. За себя. За то, что позволила. За то, что сидела и слушала. За то, что не швырнула ему в лицо графин. За то, что просто ушла, как послушная «собачка».

Я сжимаю пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль резкая, отрезвляющая. Дэзи беспокойно шевелится, чувствуя напряжение в моем теле.

— Всё, — говорю я вслух, и голос звучит хрипло, но твердо. — Всё, Дэз. Хватит.

Слово «хватит» сегодня уже звучало. Из уст Артема. Но теперь оно звучит из моих уст. И оно значит не «прекрати», а «это конец».

Конец чему? Я еще не знаю. Конец терпению? Да. Конец надеждам, что он изменится? О, да, с этим покончено навсегда. Конец этой жизни?..

Я смотрю вокруг на сияющую кухню. На встроенную технику, на идеальный фартук, на пустую, холодную вазу, где сегодня не было цветов. На эту тюрьму из мрамора и стекла.

Нет. Я не могу просто взять и уйти. У меня нет денег. Нет работы. Нет никого, кто бы принял меня с распростертыми объятиями. Мои родители далеко, они старые, они видели только красивую картинку и так гордились «успешным зятем». Сказать им правду? Разрушить их иллюзии? Я не смогу.

И тогда я понимаю, что мое «хватит» — это не бегство. Это внутренняя декларация о независимости. Пока что только внутренняя.

Я поднимаюсь с пола, осторожно, чтобы не потревожить Дэзи. Ноги одеревенели. Подхожу к раковине, умываюсь ледяной водой. Смотрю в зеркало. Распухшие, красные глаза. Следы туши, похожие на синяки. Лицо жертвы.

Глава 5. Исходная ошибка

Тихо. Слишком тихо. После вчерашнего гула голосов эта тишина кажется физическим давлением на барабанные перепонки. Я сижу у окна в гостиной, пустой кружкой в руках, и смотрю на свой газон. На идеальный, немой газон.

Дэзи спит у моих ног, её старый бок равномерно поднимается и опускается. Я глажу её за ухом, и мысль о том, что нужно что-то делать, бродит где-то на периферии сознания, но не может пробиться сквозь плотный туман апатии. Вместо этого меня выносит на другую волну. На волну воспоминаний. Туда, где всё началось. Где не было ни этого дома, ни этой тишины, ни этого ледяного кома в груди.

***

Консерватория. Осень. Воздух внутри пахнет старым деревом, пылью и чем-то неуловимо творческим — смесью канифоли, пота и волнения. Я бегу по длинному, слегка скрипучему коридору, опаздывая на лекцию по истории музыки. В руках — тяжёлая папка с нотами, они так и норовят выскользнуть. Я заворачиваю за угол и — врезаюсь.

Не в стену. Во что-то твёрдое, тёплое, пахнущее кожей и свежим ветром. Мои ноты взлетают в воздух и рассыпаются по полу белым, испещрённым птичьими следами, веером.

— Ой, простите! — мы говорим это хором, одновременно наклоняясь, чтобы собрать листы. Наши головы чуть не сталкиваются.

Я поднимаю глаза и вижу его. Не такого, как сейчас. Другого. Ему двадцать пять. Он в простых джинсах и чёрной водолазке, но на нём это сидит как на атлете. Волосы темные, чуть вьющиеся, падают на лоб. И улыбка. Боже, эта улыбка. Она не просто широкая. Она заразительная, беззаботная, с чуть хищным прищуром светло-карих глаз, будто он только что выиграл пари или увидел что-то невероятно забавное. В ней столько жизни, столько уверенной, солнечной энергии, что мне на мгновение перехватывает дыхание.

— Кажется, я устроил дирижёрский беспорядок в вашем оркестре, — говорит он, и голос у него низкий, с лёгкой, приятной хрипотцой. Он ловко подхватывает разлетевшиеся листы, аккуратно складывает их. Его руки — большие, с длинными пальцами, но выглядят сильными, не музыкантскими.

— Это я виновата, бежала, как угорелая, — бормочу я, чувствуя, как жарко становится щекам. Я застенчива, всегда была. Особенно с такими парнями. Такими… яркими. Они казались мне существами с другой планеты.

— А что так спешишь? Пожар? — он протягивает мне папку, и наши пальцы касаются на секунду. У него тёплые, сухие руки.

— Лекция. Опоздаю.

— По истории? У Бориса Сергеевича? — он усмехается. — Не переживай, он первые пятнадцать минут всё равно бубнит про себя в бороду. Успеешь. Я, кстати, Женя. С физфака. Заблудился, ищу аудиторию 312. Хожу, как дурак, уже полчаса.

Он говорит легко, без тени стеснения. И в его присутствии моя собственная застенчивость куда-то отступает. Мне хочется улыбнуться в ответ.

— Я Вика. И аудитория 312 — это следующий поворот налево. Я как раз мимо.

— Значит, провожатый нашелся! — он делает театральный жест рукой. — Веди, о просвещённая муза!

Мы идём вместе. Он на голову выше, и мне приходится слегка запрокидывать голову, чтобы смотреть на него. Он задаёт вопросы. Что играю? (Фортепиано). Любимый композитор? (Шопен, но я стесняюсь в этом признаться, говорю «ну, разные»). Сложно ли тут учиться? Он рассказывает, что пришёл к другу, чтобы забрать конспекты, а тот его кинул. Говорит о своих занятиях — что-то про ядерную физику, но так просто и увлечённо, что даже я, полный гуманитарий, слушаю, раскрыв рот. Он кажется таким… цельным. Таким знающим, куда идёт. У меня в голове в то время — только экзамены, репетиции, смутная мечта о сцене и тихое, почти неосознанное желание быть любимой.

Мы доходим до двери 312. Из-за неё доносятся скучные интонации Бориса Сергеевича.

— Ну, вот и приехали, — шепчет он, и его глаза смеются. — Спасибо за спасение от вечного блуждания. Может, отблагодарить как-нибудь? Кофе, например? После твоей… лекции?

Я замираю. Меня приглашают. На свидание. Парень с физфака, красавец, уверенный в себе. Меня, Вику, серую мышку с роялем.

— Я… — начинаю я.

— Отлично! — перебивает он, как будто мое молчание — уже согласие. — Встречаемся здесь через… два часа. Не убежишь?

Он не ждёт ответа. Кивает, ещё раз улыбается этой своей ослепительной, покоряющей улыбкой и уходит, легко перешагивая через две ступеньки сразу. Я стою, прижав папку к груди, и смотрю ему вслед. Сердце стучит как сумасшедшее. В голове — каша из восторга и неверия.

***

Мы пили кофе в крошечной, дымной забегаловке через дорогу от консерватории. Не в том стильном месте, куда он позже будет водить меня «для вида». Там пахло жареным луком, дешёвым кофе и сигаретами. Но я не замечала запахов. Я смотрела на него и слушала. Он говорил о своих планах покорить мир. Не буквально, конечно. Но он уже тогда видел себя не учёным в лаборатории, а человеком дела. «Физика — это фундамент, — говорил он, — а на фундаменте можно построить что угодно. Бизнес, технологии, будущее». Он был полон амбиций, и они не казались пустым бахвальством. В них была сила. Убеждённость.

Он спросил, о чём мечтаю я. Я смутилась. Сказала что-то невнятное про «играть, наверное». Он посмотрел на меня с таким интересом, с таким вниманием, как будто мои скромные мечты были важнее его грандиозных планов.

— Это красиво, — сказал он. — Сохранять красоту. Я бы не смог. Мне нужно создавать. Завоёвывать.

Глава 6. Инструкция по порабощению

День тянется, липкий и бесформенный. Я механически протираю пыль с уже сияющих поверхностей, поправляю диванные подушки, которые и так лежат идеально. Каждое движение — пустое. Но руки должны быть заняты, иначе мысли начнут кружить, как осенние листья, возвращаясь к одному и тому же: «Как? Как он стал таким?»

Я сажусь на ступеньку лестницы, ту самую, что скрипит. Скрип — единственный живой звук. И он, как ключ, открывает дверь не в прошлое-воспоминание, а в прошлое-понимание. Не в одну сцену, а в череду мелких, почти невидимых сдвигов. Как плиты тектонических пород, они двигались так медленно, что я не замечала землетрясения, пока не треснул фундамент под ногами.

***

Сначала это были мелочи. Совсем крошечные.

Помню, через полгода после свадьбы. Мы снимали маленькую, но уютную квартиру. Я работала в музыкальной школе, он — в перспективной IT-компании. Я купила на первую зарплату две чашки. Не набор, а две разные: одну — с синими ромашками, другую — с жёлтыми птичками. Они были смешные, тёплые, *мои*. Я налила в них чай, радостно поставила перед ним.

Он посмотрел, улыбнулся, но в улыбке было что-то снисходительное.

— Мило, — сказал он. — Но, знаешь, для гостей это… непрезентабельно. Давай купим нормальный сервиз. Один стиль. Чтобы всё сочеталось.

И купил. Белый, холодный, фарфоровый. Без единой лишней завитушки. Чашки с ромашками переехали на дальнюю полку, а потом исчезли во время переезда. Я даже не заметила когда.

Потом была моя работа. Я приходила уставшая, но окрылённая — удалось найти подход к сложному ученику, дети хорошо выступили на конкурсе. Я делилась с ним, глаза горели.

— Зачем ты так напрягаешься? — спрашивал он, не поднимая глаз от ноутбука. — Эти копейки? Я скоро буду зарабатывать в десять раз больше. Сидела бы дома, отдыхала, готовила что-нибудь вкусненькое. Создавала уют.

«Создавала уют». Это звучало так важно. Почти как миссия. А мои успехи в музыкалке — это «напрягаться». Постепенно я стала говорить о работе меньше. Потом перестала говорить совсем.

Первый раз, когда он повысил на меня голос. Мы спорили о том, куда поехать в отпуск. Я хотела в горы, тишину, природу. Он — на модный курорт, «где нужно быть». В конце концов он резко оборвал меня:

— Хватит капризничать, как ребёнок! Я лучше знаю, что для нас перспективнее!

Я онемела. От неожиданности и боли. Он увидел моё лицо, сразу смягчился, обнял:

— Прости, солнышко, я просто устал. Не переживай. Мы поедем, куда ты захочешь. В следующий раз.

Мы поехали на курорт. «В следующий раз» так и не наступил. А привычка резко обрывать, чтобы добиться своего, — осталась.

Деньги. Сначала мы тратили из общего котла. Потом его доходы резко пошли вверх. Он начал покупать дорогие вещи, технику, машину. Говорил: «Тебе не надо в этом разбираться, я всё улажу». Я наивно радовалась его успехам. Однажды я попросила у него деньги на новый портфель для ученицы-сироты, которую я опекала. Он дал, но с таким взглядом: «Опять твои благотворительности? Ладно, раз уже просишь».

Потом он завёл отдельный счёт. «Для бизнес-расходов, чтобы не путать». Потом ещё один. Я спрашивала: «Может, и мне карточку к этому счёту? На бытовые нужды?» Он отмахнулся: «Зачем? Ты говоришь, что нужно купить для дома, я даю наличные или заказываю сам. Тебе же лучше, не надо ни о чём думать».

И я перестала думать. О деньгах. О том, сколько что стоит. Моя финансовая грамотность атрофировалась, как неиспользуемая мышца.

Изоляция. Сначала он мягко критиковал моих подруг: «Лена вечно ноет про мужа, не надо такое слушать», «Оля с её вечными художественными проектами — ребячество, она тебя тянет назад». Потом стали реже встречи. Потом подруги сами перестали звонить — им было неловко перед его холодной вежливостью и моими вечными отказами: «Извини, у нас планы с Женей». Родителей он отодвигал так же аккуратно: «Не грузи стариков нашими проблемами», «Давай съездим к ним на денёк, но ночевать не будем, у меня работа».

Мир сузился до размеров нашей квартиры, потом — этого дома. А в центре мира был он.

А потом… потом была первая измена. Я не знала точно, но догадывалась. По запаху чужого парфюма, по загадочным отлучкам «на внезапные переговоры». Когда я, задохнувшись от страха, набралась духу и спросила, он не стал отрицать. Он разозлился.

— Ты что, устраиваешь слежку? У меня колоссальная нагрузка, стресс! Иногда нужно расслабиться. Это ничего не значит. Ты — моя жена. Ты в безопасности. Не выдумывай ерунды.

И добавил, глядя на меня с холодной оценкой:

— Может, если бы ты больше следила за собой, а не ходила в этом растянутом свитере…

Удар был ниже пояса. И он знал это. Я замолчала. Съежилась. Стала «больше следить за собой». Купила новую одежду, записалась к косметологу. А он… он воспринял моё молчание как согласие на новые правила игры. Раз я не ушла после первого раза, значит, можно и дальше. Его уверенность в своей безнаказанности росла с каждым таким инцидентом.

И дети… О, эта тема стала нашим крестом и его главным рычагом. После третьей неудачной попытки ЭКО он сказал: «Вика, хватит истязать себя и меня. Может, такова судьба». Но я не могла сдаться. Мечта о ребёнке стала моим щитом, оправданием, смыслом, который удерживал меня в этом браке. «Вот появится малыш, и всё изменится. Он станет мягче, мы станем семьёй». Он видел эту мою слабость, эту отчаянную надежду, и играл на ней. То давал деньги на очередную попытку, делая вид, что поддерживает, то в минуты ссор бросал: «Ты даже этого дать мне не можешь». Это было самым страшным оружием. И самым эффективным.

Глава 7. Встреча с давней подругой

Я сижу в кабинете врача. Белая стерильная комната пахнет антисептиком и несбывшимися надеждами. Врач, женщина с усталым, но добрым лицом, говорит что-то губами. Я вижу, как они движутся: «…резерв яичников истощён… дальнейшие попытки с вашими клетками… крайне низкая вероятность…». Звук доходит до меня как сквозь толщу воды — приглушённый, искажённый. В руке я сжимаю листок с результатами анализов. Цифры, графики, чёрточки. Приговор.

Я выхожу из клиники на слепящее осеннее солнце. Листья под ногами яркие, кричаще-жёлтые. Жизнь кипит вокруг, а у меня внутри – белый шум. Последний мост сожжён. Последняя соломинка утонула.

Я сажусь в машину и долго просто сижу, глядя в одну точку на руле. Потом еду не домой. Я еду в парк. Сажусь на холодную скамейку у озера и смотрю, как утки деловито переворачиваются вверх лапками. И в этот момент, в этой леденящей пустоте, приходит странное, почти безумное решение. Я достаю телефон. Набираю номер своей старой подруги, Лены. Мы не общались года три.

– Алло? Её – голос звучит удивлённо и настороженно.

– Лен, привет. Это Вика.

Короткая пауза.

– Вика? Ого. Как ты? Всё в порядке?

– Да, – лгу я. – Всё. Просто… соскучилась. Может, встретимся? Выпьем кофе?

Ещё пауза, более длинная. Я представляю, как она вспоминает мои вечные отказы, холодность Жени, наше «слишком разное положение».

– Конечно, – наконец говорит она, и в голосе слышится неподдельная радость. – Я как раз свободна. Знаешь кафе «У Марьины» на Арбате?

– Знаю. Через час?

– Да!

Кафе – уютное, немодное, с книжными полками и пирогами. Запах корицы и молотого кофе обволакивает, как тёплое одеяло. Лена уже сидит. Она почти не изменилась. Только вокруг глаз прибавилось морщинок, но глаза – те же, живые, тёплые.

Мы обнимаемся. Она пахнет чем-то домашним, детским кремом и осенней листвой.

– Боже, Вик, я так давно тебя не видела! Ты… выглядишь уставшей.

Я рассказываю ей всё. Не про ЭКО, пока нет. Я говорю, что мне тяжело, что я чувствую себя в ловушке, что я устала. Она слушает, не перебивая, держа мою руку в своих. Потом рассказывает о себе. Работа в школе (она историк), двое детей-погодков, муж-инженер, вечно что-то мастерит дома. Живут скромно, но счастливо. Её жизнь кажется мне такой настоящей, такой насыщенной простыми, важными вещами. У меня сжимается сердце от тоски и зависти. Но хорошей зависти. Как к тому, что могло бы быть.

– Знаешь, – говорю я осторожно, – я думаю… мне нужно что-то делать. Может, работу найти.

Её лицо озаряется.

– Да! Вика, это отличная идея! Ты же талантливая! Помнишь, как ты играла? Или… не знаю, может, преподавать? В той же музыкалке? Ты всегда находила общий язык с детьми.

Мы обсуждаем варианты. Я оживаю. Во мне шевелится что-то забытое – интерес, азарт. Лена обещает спросить о вакансиях в своей школе, может, нужен педагог по музыке в группу продлёнки. Мы договариваемся встретиться на следующей неделе, чтобы я посмотрела на её ребят. Я ухожу из кафе с лёгкостью, которой не чувствовала годами. Во мне теплится маленький, хрупкий огонёк надежды. Не на чудо. На действие.

Вечером Женя приходит домой рано. Неожиданно рано. Я на кухне, пробую новый рецепт супа-пюре из тыквы, который подсмотрела в интернете. На мне старый фартук, в волосах – мука. Я даже напеваю что-то под нос.

Он останавливается в дверях, наблюдает. Его взгляд скользит по мне, по кухне, и я вижу, как его лицо темнеет. Он чувствует перемену. Уловил её по какой-то неуловимой вибрации в воздухе.

– Что это ты такая оживлённая? – спрашивает он, скидывая пиджак.

– Так, ничего, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Гуляла немного. Встретила старую подругу, Лену.

Имя падает между нами, как камень в воду. Он медленно подходит к острову, наливает себе виски.

– Лену? Ту, что с вечно ноющим мужем и двумя сопляками в хрущёвке?

Его тон – ядовитый. Огонёк внутри меня съёживается.

– У неё всё хорошо, – тихо говорю я. – Она работает в школе.

– Ну конечно, – фыркает он. – «Работает». За копейки. Чтобы потом жаловаться, как жизнь несправедлива. И чего вы там обсуждали? Цены на гречку и памперсы?

Я молчу, энергично взбивая суп блендером. Гул заполняет кухню, спасая меня от необходимости отвечать.

Он ждёт, пока я выключу прибор.

– Знаешь, Вик, – говорит он уже спокойнее, с отеческой снисходительностью. – Я не понимаю, зачем тебе эти контакты. Эти люди… они не нашего круга. Они тянут назад. Тебе от них одна депрессия. У тебя есть я, есть этот дом, есть всё для красоты и отдыха. Найди себе занятие поинтереснее. Сходи на спа-процедуры, закажи новое платье.

«Занятие поинтереснее». Как будто я – ребёнок, которого нужно занять, чтобы не мешал.

– Я думала… может, мне действительно работу найти, – выдыхаю я, не глядя на него.

Наступает тишина. Настолько густая, что её можно потрогать. Потом он тихо, с нехорошим спокойствием, говорит:

Глава 8. Две полоски

Тишина в доме после его ухода на работу всегда была особенной. Не просто отсутствием звуков, а густой, плотной субстанцией, в которой можно было утонуть. Я ходила по комнатам, поправляя уже идеальные складки на шторах, и мое тело помнило. Помнило другую тишину. Тот, первый раз.

***

Это было через два года после свадьбы. Мы переехали в нашу первую собственную квартиру, купленную на деньги от его первого большого контракта. Я всё ещё работала в музыкальной школе, но уже подумывала сократить часы – он настаивал, что «пора жить для себя». И тогда это случилось. Задержка. Сначала я боялась даже думать. Потом купила тест. Дешёвенький, в белой коробочке из аптеки у метро.

Я сделала его утром, пока он спал. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я сидела на краю ванной и смотрела, как в окошке проявляется призрачная, но неумолимая вторая полоска. Сначала бледная, как намёк. Потом всё ярче. Розовая. Жизнь.

Я не закричала от радости. Я онемела. Осторожно, как святыню, взяла тест в руки и вышла в спальню. Он лежал на спине, один мускулистая рука закинута за голову. Я села на край кровати, тронула его за плечо.

– Женя. Посмотри.

Он приоткрыл один глаз, потом второй. Сфокусировался на пластиковой полоске в моих дрожащих пальцах. Его лицо прошло через несколько стадий за секунду: непонимание, догадку, осторожную проверку. Потом он сел. Медленно взял тест из моих рук, рассмотрел.

– Ты… уверена? – спросил он, и в его голосе прозвучала не радость, а проверка, как будто я могла ошибиться в таком.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. И тогда он улыбнулся. Это была не та беззаботная улыбка с нашей первой встречи. Это была улыбка победителя. Человека, у которого идёт всё по плану. Карьера, дом, а теперь — наследник. Он обнял меня, крепко, почти до хруста в рёбрах.

– Молодец, – сказал он в мои волосы. – Молодец, Вика. Вот это новость!

В тот день он отменил все встречи. Мы поехали завтракать в самый дорогой ресторан с видом на реку. Он заказал шампанское (мне – сок), рассказывал официанту, что у нас «важнейшее событие». Он говорил о будущем: «Нужно подумать о доме побольше», «Сын будет заниматься теннисом с пяти лет», «Нанять лучшего врача». Он строил планы с такой уверенностью, с таким размахом, что моя собственная, тихая радость немного терялась на его фоне. Но я была счастлива. Он был счастлив. Казалось, вот оно – настоящее начало.

Я уволилась с работы. «Теперь твоя работа – заботиться о нём», – сказал Женя, поглаживая мой ещё плоский живот. Он нанял домработницу, чтобы я «не напрягалась». Купил кучу книг о беременности, дорогие витамины, записал меня к модному врачу в частную клинику. Моя жизнь сузилась до ежедневных ритуалов: прогулка, здоровая еда, визиты к врачу, отдых. Мне даже купили пианино, чтобы я «расслаблялась музыкой». Но играть не хотелось. Я была сосредоточена на одном – на этой новой жизни внутри.

Я разговаривала с ним. Мыслила о нём, как о мальчике. Читала ему сказки, хотя он был размером с горошину. Я шила на машинке, которую когда-то купила себе на первую зарплату, крошечный плед. Жёлтый, как цыплёнок. Каждый стежок был молитвой. Каждый день я просыпалась с мыслью: «Сегодня я на один день ближе к тебе». Мир за стенами нашей квартиры перестал существовать.

Женя стал внимательнее, заботливее, но эта забота была облечена в форму контроля. «Ты сегодня гуляла?», «Что ты ела?», «Доктор сказал не нервничать, так что никаких глупых сериалов». Он был моим благодетелем и стражем. И я принимала это, потому что это было «для малыша».

На восьмой неделе я впервые увидела его на УЗИ. Маленькое, пульсирующее пятнышко на экране. «Сердцебиение есть, – сказала врач. – Всё развивается хорошо». Я расплакалась прямо там, в кабинете. Женя сжал мою руку. Он тоже улыбался, но его взгляд был прикован к экрану с каким-то деловым интересом, как к удачному графику.

А потом началась тревога. Сначала лёгкая, как предчувствие. Я ловила себя на том, что постоянно прислушиваюсь к своему телу, ищу подозрительные ощущения. Потом, на десятой неделе, я проснулась ночью от странной, тянущей боли внизу живота. Не сильной. Но другой.

Я разбудила Женю. Он сначала буркнул что-то невнятное, потом включил свет, увидел моё лицо.

– Наверное, живот прихватило от ужина, – сказал он, но встал. – Ладно, поедем, успокоимся.

В приёмном покое частной клиники было тихо и пусто. Нас приняли сразу. Врач, молодая женщина, сделала УЗИ. Она долго водила датчиком, её лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Потом вытерла мой живот салфеткой и сказала, глядя куда-то мимо нас:

– К сожалению, сердцебиения нет. Произошла замершая беременность.

Я не поняла. Словно она говорила на другом языке. Я посмотрела на Женю. Его лицо стало каменным.

– Что вы имеете в виду? – спросил он холодно, чётко.

– Плод перестал развиваться. Примерно неделю назад. Нужна чистка.

Мир не рухнул. Он замер. Звуки отдалились, свет стал плоским. Я смотрела на потолок, на белые плитки, и думала о жёлтом пледе, который не успела дошить. О сказке, которую читала вчера вечером. О том, что я уже придумала ему имя. Тихо, про себя. Саша.

Процедуру сделали под общим наркозом. Когда я очнулась, была уже ночь. Я лежала в отдельной палате, похожей на гостиничный номер. В горле стоял противный привкус лекарств. В животе – пустота. Физическая, зияющая пустота.

Глава 9. Страшный вердикт

Жёлтый плед сгорел в камине с едким запахом синтетики. Я смотрела, как языки пламени лижут недовязанные края, и думала, что сжигаю не просто вещь, а целую вселенную. Вселенную, в которой был Саша. Потом был Максим, замерший на восьмой неделе. Потом – надежда на двойню после первого ЭКО, обернувшаяся выкидышем на двенадцатой.

После каждой потери во мне оставалась выжженная территория. И каждую такую территорию Женя методично заселял новой версией «нашего будущего».

– Не зацикливайся, – говорил он после первой чистки, заказывая путевки на Мальдивы. — Смени обстановку. Нужно отвлечься.

Я смотрела на бирюзовый океан и видела бездонную, равнодушную глубину, в которой утонула моя маленькая, нерожденная вселенная.

– Ты слишком нервничаешь, – ворчал он после второго провала, нанимая мне личного фитнес-тренера и нутрициолога. – Телу нужна идеальная форма, чтобы принять беременность. Никакого стресса.

Я выполняла план тренировок, ела прописанную зелень и чувствовала, как моё тело превращается в безупречный, стерильный, пустой сосуд. В инкубатор.

С каждым разом его участие становилось всё более… деловым. Он изучал рейтинги клиник, сравнивал протоколы, выбирал врачей, как менеджер проекта выбирает подрядчиков. Он платил. Это было его главным вкладом. Его жертвой. И эта жертва давала ему моральное право требовать.

– Я вкладываю в это колоссальные средства, Вика, – говорил он, когда я, обессиленная гормонами, не могла встать с кровати от мигрени. – Ты хотя бы старайся держаться. Не раскисай.

«Не раскисай». Когда тебя разрывает от пустоты внутри и от химической бури снаружи.

А потом был тот разговор, после третьего, особенно мучительного протокола, который закончился ничем. Я лежала на диване, завернувшись в плед, и смотрела в одну точку. Он ходил по гостиной, разгневанный.

– Я не понимаю! Все анализы в норме, деньги заплачены, лучшие специалисты! Что ты делаешь не так?

Я посмотрела на него. Прямо. Впервые за долгое время.

– «Я»? – тихо переспросила я.

Он махнул рукой.

– Ну ты же понимаешь, о чём я! Организм должен откликаться! Может, дело в твоей… психосоматике? Ты слишком зажата, боишься. Нужно расслабиться.

В тот момент во мне что-то переломилось. Но не в сторону освобождения. В сторону отчаяния. Он был прав в одном– я боялась. Боялась, что это никогда не случится. И это «никогда» было страшнее всего. Потому что если не ребёнок, то что оставалось? Ради чего я терпела его пренебрежение, его измены, его унизительные «шутки»? Ради чего я отказалась от работы, от друзей, от самой себя?

Ребёнок стал единственной валютой, в которой я могла оправдать своё существование в этом браке. Для себя. Не для него. Для него оправданием были мои красота, ухоженность, умение вести дом – функции жены. Но для меня, внутри, эти функции ничего не стоили. Они были оболочкой. Смысл должен был быть в начинке. В продолжении. В любви, которая примет тебя всю, даже такую сломанную.

Я представляла, как держу на руках младенца. Своего. Его тёплое, доверчивое тельце. И в этой картинке было всё: и оправдание («я ради тебя всё стерпела»), и надежда («ты изменишь своего отца, ты сделаешь нас семьёй»), и спасение («ты будешь любить меня просто так, ты будешь моим»). Это была моя светлая атлантида, ушедшая под воду, к которой я бесконечно пыталась доплыть.

И с каждой неудачей эта мечта становилась не слабее, а навязчивее. Одновременно и раной, и наркотиком. Я ловила себя на том, что засматривалась на коляски в парке, и тут же отворачивалась, сжавшись от боли. Я покупала и прятала на дальнюю полку крошечные носочки – талисманы. Я читала форумы для таких же, как я, и чужое отчаяние подпитывало моё.

Женя использовал это. Не со злым умыслом, нет. Он просто видел рычаг и нажимал на него.

– Если бы у нас был ребёнок, ты бы не сидела, уткнувшись в телефон, – бросал он, когда я пыталась отстраниться, погрузившись в книгу.

–Ты думаешь только о себе и своих страданиях. А представь, каково мне? Я тоже хочу сына! – говорил он, возвращаясь с запахом чужого парфюма.

И я верила. Верила, что ребёнок всё исправит. Что материнство наконец-то даст мне ту неуязвимость, ту внутреннюю силу, чтобы либо изменить его, либо перестать нуждаться в его любви. Ребёнок был тем волшебным ключом, который должен был открыть дверь в нормальную жизнь. Ту, где мы – семья. Где он смотрит на меня не как на фон, а как на мать своего ребёнка. С уважением. С благодарностью.

Поэтому я терпела. Терпела его комментарии по поводу моего веса, набранного от гормонов. Терпела его раздражение, когда я плакала от отчаяния. Терпела его любовниц, убеждая себя, что «это просто физиология, он же возвращается ко мне, в нашу семью, которую мы построим». Я вкладывала в мечту о детях все свои нерастраченные силы, всю подавленную ярость, всю невыплаканную боль. Она стала гигантским, тихим оправданием для всего.

А потом пришёл последний, окончательный вердикт врача. «Резерв истощён. Своими клетками – шансов нет. Можно рассмотреть донорские или суррогатное материнство».

Я рассказала ему вечером. Он слушал, смотря на меня через стол.

– Донорские? – переспросил он, и его лице выразило брезгливость. — Чужие клетки? Нет, Вика, это не вариант. Я не собираюсь растить чужого ребёнка.

Глава 10. Визит свекрови

Дверь в холле хлопнула с такой силой, что дрогнули хрустальные подвески в люстре. Это был не Женя – он открывал дверь резко, но бесшумно, натренированным движением. Это была свекровь, Людмила Павловна. Её визиты всегда были похожи на кавалерийский наскок: без предупреждения, со свитой из сумок с гостинцами «для сыночка» и вихрем тяжёлых духов «Шанель №5».

Я замерла на кухне с тряпкой в руках, почувствовав ледяной укол под ложечкой. Она знала. Должна была знать. Женя не мог не рассказать ей о последнем вердикте врачей. Это было событие, позорящее её род. Значит, визит имел конкретную цель.

– Виктория! Ты где? – её зычный голос пронёсся по дому.

– На кухне, Людмила Павловна, – отозвалась я, вытирая руки.

Она вошла, как входит в свою собственную гостиную. Высокая, статная, в идеальном костюме цвета бордо, с безупречно уложенной седой волной волос. Её глаза, такие же светло-карие, как у Жени, но лишённые его молодого задора и полные холодной проницательности, осмотрели меня с ног до головы. Взгляд задержался на моём лице, на простом домашнем халате.

– Так-так, — протянула она, ставя на стол коробку дорогих конфет. – Привезла Женечке. Он у меня вечно забывает поесть нормально. А ты чего такая серая? Небось, опять на диетах этих своих сидишь?

«Серая». Это было её любимое слово для меня. Вначале, двадцать лет назад, оно звучало как «скромная, милая». Теперь – как приговор.

– Просто не выспалась, – пробормотала я, включая чайник. Протокол был отработан до автоматизма: чай, конфеты, слушать.

– Не выспалась, – передразнила она, усаживаясь на барный стул с видом королевы на троне. – От чего не спалось? Подумаешь, заботы: дом, муж, бездетность…

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое, как её духи. Я чуть не уронила чашку. Она смотрела на меня, не отводя глаз, ждала реакции. Я молча поставила перед ней чай, села напротив, сцепив пальцы под столом.

– Женя рассказал мне, – начала она, медленно размешивая ложкой в чашке. Ложка звякала о фарфор, отбивая ритм моему учащённому сердцебиению. – Ну что ж, Виктория. Дожили. Двадцать лет ждали наследника. И что в итоге? Пустота.

– Врачи сказали, что…

– Врачи! – она отмахнулась, будто от назойливой мухи. – Что они понимают? Я тебе с самого начала говорила: нужно было укреплять организм. Не эти твои диеты и фортепиано. Народными средствами. Я тебе рецепты давала! Ты хоть одно попробовала?

Я помнила эти «рецепты». Настойки на полыни и боровой матке, которые воняли аптекой и отчаянием. Обёртывания из глины. Посты в определённые дни цикла. Я тихо сходила с ума, пытаясь совмещать это с предписаниями врачей из клиники ЭКО. А она каждый раз спрашивала: «Ну что, помогает?» И качала головой, когда я признавалась, что нет.

– Пробовала, – тихо сказала я.

– Не так, видно, пробовала. Недостаточно веры было, – заключила она, отпивая чай. – У нас в роду Соколовых все женщины – матери. Моя бабка десятерых родила. Я – троих, двоих, слава Богу, выходила. А ты… – она снова окинула меня оценивающим взглядом, – ты даже одного выносить не смогла. Слабенькая что-то. Неженка.

Каждое слово было похоже на удар тупым ножом. Глухо, больно, без крови, но с повреждением всего, что внутри. Я чувствовала, как краснею, потом бледнею. Моё бесплодие в её устах превращалось не в трагедию, а в личный недостаток. В слабость характера. В несоответствие высокому званию «жены Соколова».

– Женя-то как мучается, – продолжала она, наслаждаясь моментом. – Мужчине наследник нужен. Продолжение рода. Дело, которое он создал, передать некому. Он же у меня честолюбивый, как и отец был. А ты… ты ему даже этого дать не можешь.

«Дать». Как будто ребёнок – это подарочная коробка, которую я по своей глупости или злому умыслу не донесла.

– Я тоже мучаюсь, – вырвалось у меня, голос дрогнул.

– Ты? – она подняла бровь. – А что ты сделала, чтобы не мучиться? Сидишь тут, в этом дворце, который Женя тебе построил, на всём готовом. Слёзы льёшь. Надо было раньше думать. В молодости о карьере своей пиликать меньше, а о семье – больше.

Это было верхом цинизма. Именно они с Женей настаивали, чтобы я оставила «пиликанье». Чтобы посвятила себя созданию «условий» для семьи. А теперь вина перекладывалась на меня.

– Суррогатное материнство… – начала я, как последнюю линию обороны.

– Ах, не смей! – её голос стал резким, металлическим. – Чужая кровь в нашем роду? Женя правильно сказал – нет. Это против природы. Да и кто знает, что за женщина будет? Какие у неё гены, болезни? Нет, Виктория. Это не выход.

Она допила чай, поставила чашку с решительным стуком.

– Вот что я тебе скажу. Нужно смириться. Принять волю Божью. И подумать о Жене. Ему ведь тяжело. Мужчина в расцвете сил, красивый, успешный… а дома – пустота. Ты хоть понимаешь, какое искушение для него на стороне? Ты должна быть ему опорой сейчас. Не ныть, не требовать внимания к своим переживаниям. А создать ему уют. Быть тихой, предсказуемой. Чтобы ему хоть дома было спокойно.

То есть моя роль теперь окончательно сводилась к функции бесшумного, бесплотного утешителя и домоправительницы. Чтобы его, бедного, искушаемого «на стороне», хоть дома не беспокоили.

Глава 11. Серьги

Три дня яблоня стояла. Не засохла. Почки на ней набухли, стали лоснящимися, готовыми лопнуть. Я поливала её утром и вечером, разговаривала с ней вполголоса, когда была одна. Это был мой тихий, бунтарский ритуал.

Евгений игнорировал и дерево, и меня. Он приходил поздно, уходил рано, разговаривал односложно. В доме висело напряжение немой войны. Но я чувствовала странную лёгкость. Пусть холодная война, но это была «война», а не капитуляция.

На четвертый день пошел моросящий, противный дождь. Я решила разобрать вещи в гардеробной – старый весенний гардероб убрать, летний достать. В дальнем углу, на плечиках, висела его легкая весенняя куртка – дорогая, замшевая, цвета хаки. Он носил её в прошлом сезоне, в этом ещё не надевал. Я собиралась отнести её в химчистку.

Проверяя карманы на забытые мелочи, я нащупала в внутреннем кармане что-то маленькое и твёрдое. Я вытащила. В ладони лежала бархатная коробочка тёмно-синего цвета. Не фирменная, от серьгиного бренда, а от какого-то ювелирного бутика. Сердце упало куда-то в пятки, замерло.

Медленно, будто в кошмарном сне, я открыла крышку.

На чёрном бархате лежали серьги. Неброские, но безумно дорогие. Две подвески из белого золота в форме изящных, стилизованных листьев, усыпанных мелкими бриллиантами. Они переливались холодным, чужим блеском. Это были не мои серьги. Я не носила такого стиля. И он не дарил мне украшения уже лет пять, если не больше.

В ушах зазвенело. Всё тело наполнилось густым, раскалённым свинцом. Это была не просто измена. Это было «после» вечеринки. После его унизительных шуток. После того, как я выкопала свою яблоню. Он утешался. Или праздновал. Покупал дорогие безделушки своей… кому там? Кате? Оле? Не важно.

Я стояла, сжимая бархатную коробку в кулаке так, что ногти впились в ладонь. Гнев был таким физическим, таким всепоглощающим, что у меня перехватило дыхание. Все эти годы я знала, мирилась, закрывала глаза. Но сейчас… сейчас эта коробочка в кармане его куртки, висящей в «нашем» доме, казалась последним, немыслимым оскорблением.

Я не думала. Я действовала на автомате. Засунула коробку обратно в карман. Надела первую попавшуюся куртку, схватила ключи от внедорожника. Дэзи, испуганно наблюдающая за мной с лежанки, жалобно взвизгнула.

– Всё в порядке, девочка, – бросила я ей, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. – Я скоро.

Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники едва справлялись. Я мчалась по мокрому асфальту, не замечая светофоров, не чувствуя машины под собой. В голове стучала одна мысль: «Найти его. Увидеть. Посмотреть в глаза».

Его офис занимал два верхних этажа в стеклянной бизнес-башне в центре. У меня была карта-пропуск, которую я использовала раз в год, на корпоративную новогоднюю вечеринку. Я влетела в подземный паркинг, припарковалась на его зарезервированном месте («Соколов Е.В.») и, не обращая внимания на удивлённый взгляд охранника, рванула к лифту.

Лифт поднимался плавно и бесшумно. Я смотрела на своё отражение в полированных стенах: растрёпанные волосы, лихорадочный блеск в глазах, простая, промокшая куртка. Я выглядела как сумасшедшая. Мне было всё равно.

Двери лифта открылись прямо в просторный холл его ресепшена. За стеклянным столом сидела его новая ассистентка, Алина, стройная блондинка с безупречным макияжем. Увидев меня, она замерла с телефонной трубкой у уха, её глаза округлились.

– Виктория Сергеевна? Добрый день… вы не записаны… господин Соколов на совещании…

– Где он? – мой голос прозвучал низко и резко.

– В переговорной на этаже, но…

Я уже шла мимо неё, по знакомому коридору со стеклянными стенами. За некоторыми из них мелькали удивлённые лица сотрудников. Кто-то узнал меня, кто-то нет. Я не смотрела по сторонам. Я шла на звук голосов.

Большая переговорная с панорамным видом на город. Дверь была приоткрыта. Я подошла и замерла на пороге.

Внутри было человек десять. За длинным столом сидели мужчины в костюмах, пара женщин. На фоне дождя за окном, на большом экране, горели какие-то графики. И он стоял во главе стола, спиной ко мне, указкой что-то показывая на экране. Рядом с ним, чуть сзади, склонившись над ноутбуком, стояла «она». Молодая, лет двадцати пяти, в облегающем сером платье-футляре. Катя. Та самая фитнес-инструктор. Её волосы были убраны в строгий пучок, открывая длинную шею. И на мочках её ушей… на мочках её ушей переливались холодным блеском те самые серьги-листья.

Всё встало на свои места с такой чудовищной, сюрреалистичной ясностью, что у меня потемнело в глазах.

– …поэтому мы должны удвоить усилия в этом квартале, – говорил Женя уверенным, командным тоном.

Катя что-то шепнула ему на ухо, указывая на ноутбук. Он кивнул, его лицо осветила улыбка – довольная, профессиональная. Они выглядели как идеальный тандем. Деловой и… не только.

Я не выдержала. Я толкнула дверь.

Скрип двери заставил всех обернуться. Разговоры смолкли. Все взгляды устремились на меня. На мою промокшую, нелепую фигуру в дверном проёме.

Женя обернулся последним. Увидев меня, его лицо сначала выразило полное непонимание, затем – мгновенную ярость. Он быстро её подавил, натянув маску холодного вежливого недоумения.

– Виктория? Что случилось? Ты в порядке?

Глава 12. Райский сад

«Райский Сад» встретил меня тем же успокаивающим запахом сырой земли и зелени. Дождь кончился, и сквозь разорванные облака пробивалось слабое солнце. Я вошла внутрь, и парень в зелёном фартуке, тот самый, узнал меня.

– О, здравствуйте! С яблоней всё в порядке?

– В порядке, – автоматически ответила я, хотя не имела ни малейшего понятия. Мои глаза бегали по полкам с семенами. Мне нужно было что-то делать. Что-то простое, физическое, чтобы не сойти с ума.

– Мне нужны семена. Много. И ещё один ящик земли.

– Снова экспериментировать? – улыбнулся он.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Не экспериментировать. Сажать.

Я набрала пакетиков: подсолнухи, настурции, душистый горошек, лаванда, бархатцы. Всё, что было ярким, живучим, что обещало цвет и запах. Заплатила своими, последними наличными из шкатулки. Парень помог погрузить тяжёлый мешок с грунтом в багажник.

Когда я вернулась, в доме пахло кофе и дорогими духами. В гостиной, у камина (декоративного, никогда не топившегося), сидела Людмила Павловна. Она попивала кофе из моей же фарфоровой чашки и смотрела в телефон. Евгения не было.

Она подняла глаза, и её взгляд — оценивающий, холодный — скользнул по мне, по моим грязным сапогам, по следам земли на полу, которые я натащила.

– Ну, героиня вернулась, – сказала она, не здороваясь. – Женя звонил. Рассказал про твой спектакль в офисе. Поздравляю, Виктория. Ты достигла нового дна.

Я молча прошла мимо, потащив ящик с землёй к выходу на террасу.

–Ты меня слышишь? – её голос стал резче. – Я с тобой разговариваю!

– Я занята, – бросила я через плечо.

– Занята?! – она встала, и её тень упала на меня. – Копанием в грязи, пока твой муж зарабатывает деньги, которые ты так легкомысленно тратишь на эти… сорняки?

Я опустила ящик с глухим стуком и обернулась.

– Это мои деньги. Те, что я откладывала пятнадцать лет из того, что вы с сыном называли «домашними».

– Твои? – она фыркнула. – Какие могут быть твои деньги, если ты ничего не производишь? Если ты даже ребёнка произвести не смогла? Это его деньги, которые он по своей доброте позволял тебе тратить на шмотки и безделушки. А ты вот во что их вкладываешь.

Она подошла к панорамному окну и с презрением указала на мою яблоню, на жалкий клочок перекопанной земли.

– В это. В уродование его имущества. Вместо того чтобы, наконец, взять себя в руки и быть ему поддержкой после всего, что ты ему устроила!

«После всего, что «я» ему устроила». У меня в висках застучало.

– После чего? – спросила я тихо. – После того, что он меня годами унижает? Играет на моём самом больном? Или после того, как завёл молодую любовницу и покупает ей серьги на наши общие деньги?

– Общие? – она закатила глаза. – Опять эти детские сказки про «общие». Он всё заработал. Сам. А что касается девочек… – она махнула рукой, как будто отмахиваясь от пустяка. – Мужчины такие. Особенно мужчины его уровня. Это нужно понимать и не лезть не в своё дело. Твоё дело – быть мудрой женой. Держать дом. А не устраивать истерики при сотрудниках, позоря его имя!

– Его имя? – я засмеялась, и смех получился горьким, надрывным. – А моё достоинство? Моя жизнь? Они что, не в счёт?

– Твоя жизнь, дорогая, – она произнесла это слово с ледяным сарказмом, – это то, что он из неё сделал. Дом, достаток, положение. А ты вместо благодарности – одни слёзы да капризы. И теперь ещё и землю копаешь, как каторжная. Нарочно, чтобы его ещё больше разозлить. Он же говорил, что ты после того диагноза… не в себе.

«После того диагноза». Она знала. Конечно, знала.

– Он вам так и сказал? Что я «не в себе»? – спросила я, подходя ближе. Я пахла землёй и потом, а она –дорогим парфюмом и лицемерием.

– А как ещё назвать твоё поведение? – она не отступила, её глаза сверлили меня. – Нормальная женщина в твоей ситуации собрала бы волю в кулак. Постаралась бы быть идеальной во всём, чтобы компенсировать… свой недостаток. Чтобы он не чувствовал себя обделённым. А ты? Ты выносишь сор из избы. Ты бросаешь ему вызов. Ты что, действительно хочешь, чтобы он тебя выгнал? Оставил на улице? Подумай, кто ты такая без него? Нищая. И никому не нужная, особенно бесплодная.

Она повторила его слова. Дословно. Без тени сомнения. Как будто зачитывала приговор, вынесенный верховным судом их семьи.

И в этот момент во мне что-то переключилось. Острая, режущая боль от его слов в офисе, которая ещё кровоточила, вдруг прикрылась ледяной, абсолютной ясностью. Это была не просто злая свекровь. Это было мировоззрение. Система. В которой я – бракованный товар, не выполнивший свою функцию. И моя ценность равна нулю. Меньше нуля – я обуза.

Я больше не злилась. Мне стало… интересно. Холодно интересно.

– Вы действительно так считаете? – спросила я почти вежливо. – Что моя ценность – только в способности родить? А если бы родила, но была бы дурой, стервой, алкоголичкой – это было бы лучше?

– Не будь глупа, – отрезала она. – Речь не об абстракциях. Речь о фактах. Факт в том, что ты не смогла. И теперь твой долг – хотя бы не мешать. Не портить ему жизнь своими выходками. Смирись, Виктория. Прими свой крест. У тебя всё равно нет выбора.