Поцелуй обреченной королевы

Глава первая. Прости, что любила не тебя

Тишина Малой гостиной была обманчива, как пауза перед финальным актом трагедии. За окном, за плотной бархатной шторой цвета спелой вишни, бушевал мир, перевернувшийся с ног на голову.

Мегана, королева Баравии, чье правление измерялось теперь минутами, подошла к окну, и ее маленькая изящная рука с нежными пальцами, унизанными кольцами, отодвинула тяжелую ткань.

Дворцовая площадь, обычно сияющая белизной мрамора и пестротой знамен, стала полем боя. Казалось, даже воздух над ней дрожал от лязга стали и криков ярости — звуки, которые Мегана слышала даже при закрытых окнах. Пыль, смешанная с дымом, клубилась над каменными плитами.

Взгляд королевы, карий и острый, метнулся по хаотичной картине, выискивая знакомую высокую фигуру в синем. Генерал Эрик Конард. Ее опора. Ее щит.

Его там не было.

Вместо этого ее воинов, этих верных сине-белых муравьев, теснили и рубили воины в красно-черных мундирах — цвета восходящего солнца и пролитой ночи. А в самом центре этого ада, недвижимый, как скала посреди шторма, восседал на огромном вороном коне принц Клауд Лебран, по прозвищу Отшельник. Длинный меч в его руке был тусклым от крови. Даже с высоты второго этажа, через толстое оконное стекло, Мегана почувствовала ледяное спокойствие его позы, его абсолютную власть над хаосом, который он сам и принес.

Королеве показалось, что она поймала его взгляд, направленный на окно ее гостиной, и она испуганно отшатнулась, выпустив штору. Бархат мягко захлопнулся, отгородив ее от кошмара.

"Проиграли. Все кончено! — прошептала она с горечью — Эрик, похоже, погиб. Прости, Эрик! Прости, что я тебя не любила".

Шепот сорвался с ее губ, тихий, как шелест падающего листа. Глаза, всегда такие яркие и повелительные, заволокла густая пелена непролитых слез. Грусть, острая и горькая, сжала горло. Но слез так и не последовало. Слезы для слабых. Она же будет королевой до конца.

Мегана глубоко вдохнула, выпрямила плечи под тяжелым бархатом платья, и подошла к двери. Рука на бронзовой ручке дрогнула лишь на миг. Нажала, открыла, и выглянула в коридор.

Запах ударил — медный, сладковатый и отвратительный. Запах крови. Длинный мраморный коридор, освещенный догорающими факелами, был усеян телами. Ее люди. Стражники в сине-белых плащах, застывшие в последних отчаянных позах. Слуги, сраженные в спину, когда пытались бежать.

Придворных не было видно — эти переливающиеся павлины разлетелись при первых звуках штурма, спасая свои шкуры и накопленное золото.

И только она… Сесилия. Верная Сесилия. Лежала прямо у порога, в своем скромном сером платье горничной, теперь пропитанном алым. Из ее груди торчала стрела, а ее рука была вытянута к дальней стене, где валялась другая женщина — беглянка-служанка с пустым, жадным выражением на мертвом лице. Сесилия пыталась отнять у воровки резную шкатулку из черного дерева, с драгоценностями королевы.

Мегана скользнула взглядом по полу. Ларец исчез. Кто-то успел подобрать его в суматохе. На губах Меганы появилась тонкая, безрадостная улыбка.

"Глупцы! Жажда золота убьет вас вернее любого меча!" — подумала она.

Каждое украшение в той шкатулке было шедевром, но шедевром смертоносным. Тайные застежки, полые жемчужины, шипы под рубинами — все хранило капли быстродействующего яда. Наденешь — уколешься. Умрешь в муках. Попытаешься продать — тебя схватят, и уникальность королевских украшений станет твоим смертным приговором.

Мегана мягко закрыла дверь, отгородившись от жуткой галереи, и отправилась сквозь гостиную, мимо инкрустированных столиков и вышитых кресел, в спальню.

Здесь пахло ее духами — сандалом и розами.

Миновав огромную кровать под шелковым балдахином, королева подошла к массивному комоду из черного дерева. Ее пальцы нажали на незаметную впадинку в резном орнаменте. Раздался тихий щелчок, и один из ящиков выдвинулся. Внутри, под стопкой шелковых шарфов, лежали книга в потрескавшемся кожаном переплете, и небольшая шкатулка из слоновой кости.

Мегана открыла книгу на заранее отмеченной странице, и шепотом, почти беззвучно, произнесла строки заклинания, написанные угасшими чернилами на древнем языке. Слова повисли в тихом воздухе комнаты, как невидимые паутинки.

Закончив, она постояла несколько секунд, словно ожидая чего-то, какого подтверждения. Потом усмехнулась.

"Конечно, старая ведьма врала!" — пробормотала она, убрала книгу, и открыла шкатулку.

Королева не могла полагаться на слова полубезумной бабки. У нее был другой план.

Внутри ларчика лежали две пилюли. Белая, как первый снег, и черная, как полночь. Противоядие и яд. "Белую первой", — вспомнила она наставления алхимика Корнеля, и положила эту таблетку, безвкусную, как мел, на язык. Запила глотком вина из стоявшего на столике кубка. Затем взяла вторую. Та растворилась во рту с горьковатым привкусом полыни.

Мегана положила шкатулку обратно, задвинула потайной ящик, и повернулась к большому зеркалу в позолоченной раме.

"Достаточно ли я красива для инсценировки собственной смерти?" — холодный, почти деловой вопрос.

Отражение отвечало: да. Роскошное платье из темно-красного бархата облегало ее стройный стан. Тончайшее лименское кружево обрамляло рукава и глубокое декольте, открывавшее спину и плечи — белые, гладкие, как лепестки лилии.

На длинной шее, в ушах, и на тонких запястьях сверкали рубины, как и в короне, легкой и изящной, венчающей ее черные, уложенные в сложную прическу волосы. Карие глаза смотрели из зеркала надменно и печально.

Мегана вернулась в гостиную, и остановилась у стола. На нем лежал один-единственный лист бумаги с гербовым тиснением, покрытый аккуратными, изящными строчками. Ее последний указ. Завещание.

Она ждала. Прислушивалась. Звуки битвы за окном стихли. Теперь из глубины дворца доносились грубые крики, тяжелые шаги, звон доспехов. И вот, сквозь этот шум, она различила ЕГО голос. Низкий, властный, прорезающий хаос, как меч.

Глава 2: Пробуждение

Сознание возвращалось медленным, тягучим просачиванием — как вода сквозь треснувшую чашу. Сначала она почувствовала полное, неестественное отсутствие боли. Там, где секунду назад — или это была вечность? — горел ледяным огнем укол кинжала и разливалась по жилам сладковатая горечь яда, теперь царила пустота. Мягкая, ватная, обманчивая.

Затем пришел звук — тихое, размеренное постукивание. Тук-тук-тук.

Мегана заставила себя открыть глаза.

Над ней был не резной плафон королевской спальни, и не мозаичный свод малой гостиной, а знакомый, потрескавшийся от времени потолок ее девичьей комнаты в поместье Файрис. По желтоватой штукатурке ползли причудливые тени от ветвей старого вяза за окном. Те самые тени, под которыми она засыпала тысячи раз, будучи юной, дерзкой и… живой.

Тук-тук-тук.

Мегана медленно, будто каждое движение могло разбить хрупкую иллюзию, повернула голову набок. За окном, в обрамлении выцветших синих занавесок, сидела сорока и деловито долбила клювом в раму, словно требуя внимания. Утреннее солнце золотило ее черно-белое оперение.

"Сорока. Вестница. Но чего?" — пронеслось в голове, еще затуманенной остатками смерти.

Она села на кровати. Простыни были грубоватыми, льняными, пахли полевыми травами и мылом, а не сандалом и розами. На ней простая ночная рубашка из тонкого полотна, а не королевский шелк.

Мегана подняла руки, повернула их перед лицом. Кисти гладкие, без едва заметных морщинок у суставов, без тонкой паутинки вен. Руки восемнадцатилетней девушки. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по ее пальцам.

Она поднялась, но ноги подкосились, и она ухватилась за резной деревянный столик у кровати.

Под ладонью ощущалась шероховатая, нелакированная поверхность — реальная и осязаемая — на которой лежали потрепанная книга стихов, серебряная щетка для волос с облупившейся монограммой "М.Ф.", и зеркальце в простой оправе.

Мегана схватила зеркало и поднесла к лицу.

Из него смотрела не королева, а девчонка. Лицо моложе, полнее, с мягким, еще не отточенным дворцовым холодом овалом. Глаза те же — карие, огромные — но в них не залегли тени власти и скрытой боли. Лишь утренняя сонливость и сейчас — нарастающий страх.

И черные волосы, не уложенные в сложную прическу, а просто заплетенные в толстую, немного растрепанную за ночь косу.

"Заклинание… — почти беззвучно шепнули ее губы — Старая ведьма не врала".

Руки задрожали, уронили зеркало, и оно упало на ковер с глухим стуком. Этот звук, казалось, разбудил мир вокруг. Сорока улетела, а за дверью послышались шаги — легкие, быстрые, знакомые.

Дверь скрипнула и открылась.

В проеме, с медным кувшином в руках, стояла Сесилия. Не со стрелой в груди, не с остекленевшим взглядом, устремленным в пустоту коридора.

Живая.

Щеки ее были розовыми от утренней пробежки по лестнице, серые глаза блестели, а на губах играла привычная, немного озабоченная улыбка.

— Доброе утро, барышня! — звонко сказала служанка, ставя кувшин на умывальный столик — Солнце уже высоко, а вы только проснулись. Госпожа Олена будет недовольна, если вы опять опоздаете к завтраку. Особенно сегодня, когда...

Она оборвала, увидев лицо Меганы.

— Барышня? Что с вами? Вы белы как полотно!

Сесилия бросилась к ней, забыв о кувшине, о завтраке, обо всем на свете. Ее теплые, рабочие руки обхватили холодные пальцы госпожи.

— Руки как лед! Вам дурно? Может, вчерашняя прогулка на сыром воздухе… Я сейчас позову лекаря!

— Нет! — вырвалось у Меганы хрипло и резко.

Она впилась пальцами в руки Сесилии, сжимая их с такой силой, что та вздрогнула.

Мегана боялась, что если выпустит ладонь девушки, то та исчезнет, растает как морок. А вместе с ней пропадет и эта комната, и эта новая старая жизнь.

Она смотрела на служанку, впитывая каждую деталь: живую теплоту кожи, морщинки у глаз от постоянной улыбки, родинку на левой щеке.

"Она жива. Она дышит.Она здесь".

Ком в горле рос, грозя разорваться рыданиями или смехом — она сама не знала, чем.

— Сеси… — прошептала она, и голос ее сломался — Сесилия…

— Я здесь, барышня, я здесь! — засуетилась служанка, совсем испугавшись — Господи, да вы вся дрожите! Ложитесь, я…

— Обними меня! — прервала ее Мегана, и это прозвучало не как приказ, а как мольба утопающего.

Сесилия, ошеломленная, но безропотная, обняла свою госпожу, а она прижалась к ее плечу, к грубоватой ткани платья, вдыхая знакомый запах свежего белья, мыла и теплого хлеба.

Мегана закрыла глаза, и по щекам, наконец, потекли слезы. Тихие, горячие, очищающие.

Королева никогда не плакала. Она не плакала даже тогда, когда умирала.

Теперь это были слезы не от боли, а от немыслимого, невозможного чуда.

— Мне приснился страшный сон! — выдавила она сквозь рыдания, находя хоть какое-то объяснение — Очень страшный. Будто… будто все погибли. И ты тоже.

— Ну, полноте, барышня! — произнесла Сесилия.

И успокаивающе похлопала Мегану по спине, сама растроганная до слез такой непривычной эмоциональностью своей обычно резкой и сдержанной госпожи.

— Видите, я жива-здорова. И все живы. Это же просто сон. Солнышко светит, птички поют… Сегодня же такой важный день!

Мегана медленно отстранилась, вытирая лицо рукавом, и взглянула на календарь на стене. 13 сентября... Три года назад? Важный день?

Память, точная и безжалостная, как архивный регистр, открыла нужную страницу. Тот самый день, когда начался ее путь к трону и к гибели.

Ее охватил ужас, по телу пронеслась мелкая дрожь...И тут же сменилась леденящей, ясной решимостью.

— Сесилия! — сказала она, и голос ее окреп, обрел твердость — Что сегодня?

— Как что? — удивилась служанка — К нам из столицы прибывает сама госпожа Кларисса, старшая придворная дама! Говорят, лично подбирает невест для наследного принца Эдмона. Ну, и с ней Клауд Отшельник.

Это имя резануло болью, и Мегана едва не вскрикнула. Он здесь? Ну конечно, он будет...Как она могла забыть?

Глава 3: Призрак будущего генерала

Шаги, тяжелые, уверенные, уже шуршали по гравию, приближаясь к беседке. Мегана узнала бы эту походку в тысяче других — размашистую, немного развязную... Походку человека, который привык, что земля послушно стелется под его ногами.

И конечно, она не ошиблась — из-за поворота, залитый утренним солнцем, появился Эрик Конард.

Он предстал именно таким, каким она помнила: высокий, широкоплечий, будто вытесанный из цельного куска светлого дуба. И очень красивый. Его белокурые волосы, чуть растрепанные ветром, отливали золотом, а голубые глаза сияли беззаботной удалью. Он улыбался — открыто, заразительно, той улыбкой, перед которой таяли женщины.

И у Меганы сжалось сердце. От радости, и от горькой, пронзительной жалости. Потому что она видела не только этого прекрасного, живого юношу. Она видела его будущее. Видела того самого генерала в сине-белом мундире, которого не оказалось на площади во время штурма.

Сейчас на нем был простой, но отлично сшитый охотничий камзол, слегка пахнущем конем и лесом.

— Мегги!

Голос, громкий и радостный, разнесся по саду.

— А я уж думал, тебя на весь день запрягли к этим придворным павлинам! Слышал, к вам Кларисса Стальная Лапа пожаловала. Ну что, твоя мачеха в панике? Наряжает Марианну, как куклу на ярмарке?

Он подошел вплотную, и его тень накрыла ее.

Ее сердце бешено колотилось, а в душе царила сумятица. Захлестывала радость — он живой! Настоящий, не призрак! Но она не должна повторить...

— Эрик! — произнесла она тихо, не поднимаясь со скамьи, и ее голос прозвучал ровно, без тени былой игривости.

Он не заметил. Или не захотел замечать. Для него мир был прост: он — наследник Конардов, она — прекрасная Мегана Файрис, его соседка, его давняя… ну, почти невеста. Все было предрешено.

— Скучал по тебе! — заявил он, садясь рядом так близко, что его бедро прижалось к ее.

Он обнял ее за плечи, грубовато и фамильярно, чмокнул в щеку, возле самого уха, и задержался, вдыхая запах ее волос. Даже глаза прикрыл, от удовольствия.

Затем слегка отодвинул голову, и произнес:

— Целую неделю с отцом на соколиной охоте в северных лесах. Дичь попадалась так себе, зато виды… Эх, Мегги, тебе бы понравилось!

— Рада, что ты вернулся целым! Не подстреленным вместо фазана! — насмешливо сказала Мегана.

Эта фраза, обычная манера их общения, вылетела словно сама собой. Прежняя Мегана сказала бы именно так.

Его рука, большая и горячая, лежала на ее плече. Прикосновение, когда-то привычное, даже желанное... И аромат, знакомый и влекущий: дым, сталь, мята, и дерзкая нота неукрощенной дикости.

В прошлой жизни его запах возбуждал в ней низменное, животное... И давал уверенность во власти над этим сильным, преданным зверем. В ее теле всколыхнулись воспоминания...

Первое испытание ее новой жизни. Повестись на желание, и снова опутать Эрика тяжелыми цепями ядовитых отношений?

Она сняла его руку, и отодвинулась.

Эрик замер на секунду, а затем удивленно хмыкнул.

— Что с тобой? Неужто из-за этой Клариссы расстроилась? Что мачеха не пускает ей показаться? Да брось! Ты же в сто раз красивее своей кисейной сестрицы. Хоть сейчас в принцессы годишься! Зачем тебе затмевать эту дурочку? Пускай едет во дворец. А ты... Я бы тебя все равно не отпустил!

Он снова потянулся к ней, на этот раз, чтобы обнять за талию и притянуть к себе. В его глазах заиграл знакомый, властный огонек. Огонек человека, который привык брать то, что хочет. И который уже брал ее — много раз, в темных уголках сада, в пустых комнатах, когда она была королевой и нуждалась в его поддержке, в его слепой преданности, купленной ласками.

Но сейчас она не была королевой. Она была девушкой, которая знает цену этим ласкам. Цену его будущей смерти. Цену своей вины. Ей было мучительно жалко, что придется оттолкнуть, разбить его мечты и сердце. Но, так было надо.

— Эрик, перестань! — ее голос зазвучал резко, как хлыст.

Он отпрянул, будто его и впрямь ударили. Удивление на его лице сменилось обидой, а затем — упрямым непониманием.

— Что перестать? — он нахмурился, его красивые брови сошлись на переносице — Мегги, мы же…

— Мы ничего! — перебила она его, вставая.

Она нуждалась в дистанции, в пространстве между ними.

— И никогда не были "чем". Мы соседи. Все.

Он вскочил следом, лицо его покраснело.

— Что за вздор? Ты сама… В прошлый раз...

— В прошлый раз я была глупа! — холодно отрезала Мегана, глядя ему прямо в глаза.

В ее взгляде не было ни кокетства, ни злости. Была лишь ледяная, непреодолимая стена.

— И больше этой глупости не повторится. Забудь!

Он смотрел на нее, и в его синих глазах бушевала буря: неверие, гнев, раненое самолюбие.

— Это из-за принца? — вырвалось у него с горькой усмешкой — Услышала, что во дворец можно попасть, и уже заносишься? Мечтаешь заполучить корону, моя будущая королева? Да тебя там сожрут заживо! Ты же для них — провинциальная выскочка! А я…

Он сделал шаг вперед, снова пытаясь взять ее за руки. Она опять отступила.

— Скоро уезжаю! — продолжил он — На южную границу. Кариняне опять шебуршатся. Отец договорился, пойду в войска простым офицером. Но вернусь генералом, Мегги! С триумфом! И тогда… Я приду за тобой. И мы поженимся!

Его слова, такие знакомые, такие же, как и в той жизни, прозвучали для нее похоронным звоном. "Вернусь генералом". Да, вернешься. И станешь орудием в чужих руках. И погибнешь.

Она смотрела на его пылающее лицо, на искреннюю, глупую уверенность в его глазах, и ей снова стало невыносимо жаль его. Жаль этого мальчика, единственного, кто в прошлой жизни любил ее... И который умрет ради нее.

На ее губах дрогнула слабая, печальная усмешка.

— Генералом ты станешь! — тихо сказала она — Это да.

Его лицо просияло.

— Вот видишь! А…

— А жениться… — она медленно покачала головой, и в ее глазах отразилась вся бездна трех королевских лет и увиденных смертей — Нет, Эрик! Не поженимся мы. Никогда.