Почти как вдова Клико.

Пролог.

Пролог

В её мире слово «успех» пахло не деньгами.
Деньги, конечно, тоже пахли — плотной бумажной пылью, кожей дорогих кошельков, парфюмом людей, которые привыкли расплачиваться, не спрашивая цены. Но настоящий успех, тот самый, ради которого она когда-то вставала в четыре утра и ехала через полгорода на кухню, пах жаром, пряностью, чистым металлом, хрустящей корочкой и — самым важным — идеальной точкой вкуса, когда ты закрываешь глаза и понимаешь: да, вот оно. Всё сошлось. Мир на секунду встал по стойке «смирно» и покорно признал твою власть.
Элеонора улыбнулась своему отражению в зеркале — без лишней нежности, но и без привычной строгости, которую она включала автоматически, как свет в коридоре.
Сорок два — сказала бы её внутренняя бухгалтерия. Сорок два — сказал бы паспорт. Сорок два — скажут люди, которым обязательно нужно измерять женщину цифрами, чтобы легче было решать, куда её положить: «ещё» или «уже».
Но у зеркала стояла не цифра.
Стояла женщина, у которой в крови было слишком много дисциплины, чтобы распускаться, и слишком много удовольствия, чтобы отказывать себе в красивом.
Огненно-рыжие волосы, уложенные не «как у девочки», а как у хозяйки жизни: живые волны, намеренно чуть небрежные, но каждая — на своём месте. Ярко-зелёные глаза — не те, что «ах, какая милая», а те, что заставляют собеседника сбиваться на полуслове и вспоминать, что он вообще-то пришёл сюда не флиртовать, а подписывать контракт. Платье цвета глубокого изумруда, на грани делового дресс-кода и вечернего вызова: платье, которое говорит миру так же просто, как она сама — «я здесь по делу, но не забывайте, что я женщина».
Элеонора взяла серьги с бриллиантовой каплей, задержала их в пальцах на секунду, словно оценивая не камень, а свою готовность к очередному вечеру, где снова придётся улыбаться и держать спину прямой.
— Ну что, госпожа Вальмонт, — сказала она своему отражению тихо. — Поехали делать вид, что мы всё ещё удивляемся чужой глупости.
Улыбка получилась честной. Немного колючей.
Она давно перестала удивляться.
Первый ресторан Элеоноры был не из тех мест, где на входе тебе улыбаются и говорят: «Добро пожаловать». Там улыбались только тогда, когда гости уходили довольными, а повара — целыми. Её первый ресторан был как первая любовь: грязноватый, тесный, шумный, но навсегда родной. Её первые победы пахли не шампанским и фанфарами, а дешёвым кофе из автомата, обожжёнными пальцами и ночами без сна.
Она начинала шеф-поваром там, где старшие коллеги любили говорить: «Женщина на кухне — к беде». А она, утирая пот рукавом, спокойно отвечала: «К беде — это когда нож тупой. А когда нож острый, беда обычно у тех, кто мешает».
Сначала её пытались «поставить на место». Потом — «объяснить». Потом — «подружиться». И в конце концов — уважать. Уважение на кухне не дают. Его забирают. Как горячий противень: быстро, уверенно, без дрожи.
Её первые конкурсы были почти смешными — сейчас, спустя годы. Она помнила всё: как стояла среди мужчин, которые смотрели на неё с таким видом, будто её допустили по ошибке, и как на столе перед ней лежали продукты, которые она знала лучше, чем своё дыхание. Помнила, как в финале один из судей — седой, надменный — попробовал её блюдо, помолчал и сказал: «Очень… неожиданно». И добавил, словно это было ругательством: «У вас вкус».
Она тогда хотела ответить: «А у вас — характер, но не все же этим гордятся», — но просто улыбнулась. И взяла первое место.
Потом были ещё конкурсы. Два — громких, городских, где её уже знали. Один — национальный, где она впервые почувствовала, что может играть не на страхе, а на удовольствии. Её фотографии мелькали в журналах, ей вручали дипломы, грамоты, статуэтки. Она складывала их в ящик без особого трепета — не потому, что не ценит, а потому что для неё признание всегда было не бумажкой, а возможностью. Возможностью сделать лучше, выше, ярче.
Ресторан вырос. Сначала — второй зал. Потом — третий. Потом — отдельный дегустационный кабинет, куда по вечерам приходили люди, у которых хватало денег не только на еду, но и на опыт.
И вот тут Элеонора сделала шаг, который многие не понимали.
Она пошла учиться заново.
Не потому, что ей не хватало знаний. Ей не хватало глубины.
Она всегда любила напитки — не как «выпить», а как часть вкуса, как продолжение блюда, как тонкую ноту, которая делает финал сцены правильным. Её раздражало, что большинство людей выбирают напитки так же, как выбирают мебель: «чтобы было красиво» или «потому что модно». А ей хотелось другого. Чтобы напиток говорил. Чтобы он объяснял. Чтобы он спорил.
Она нашла программу повышения квалификации — закрытую, дорогую, куда принимали не всех. Там учили не названиям и брендам, а языку вкуса. Там учились слушать напиток так же, как слушают музыку: начало, развитие, пик, затухание, послевкусие. Там объясняли, почему лёд может убить даже лучшую композицию — и почему иногда лёд спасает.
Элеонора была не самой юной среди студентов, но самой дисциплинированной. Её преподаватель — сухой человек с глазами хирурга — однажды сказал ей:
— Вы дегустируете так, как другие принимают решения. Жёстко. Быстро. И без сантиментов.
— Сантименты плохо сочетаются с кислотностью, — ответила Элеонора, и аудитория засмеялась.
С тех пор за ней закрепилась репутация женщины, у которой острый язык и идеальный вкус. Её уважали. Её побаивались. Её пытались пригласить «на бокал» — и потом неделями ходили с обиженным лицом, когда получали отказ.
Потому что Элеонора не была одинокой женщиной.
Она была вдовой.
Слово «вдова» обычно вызывает у людей желание говорить тише, смотреть сочувственно, задавать вопросы, от которых хочется выть. Элеонора научилась отключать всё это одним взглядом. Она не нуждалась в жалости. Жалость унижает даже тогда, когда её подают с хорошими намерениями.
Её муж — Андрей — был тем редким мужчиной, рядом с которым не нужно становиться удобной. Он любил её силу не как аксессуар, а как сущность. Он смеялся над её сарказмом, не обижаясь, и отвечал так же метко. Он не пытался «исправить» её характер. Он выбрал её — целиком.
Они жили недолго. Слишком недолго для слов «навсегда». Болезнь пришла тихо, почти неприлично — как вор, который не шумит. И так же тихо забрала его, оставив Элеонору с пустотой, которая не кричит и не рыдает, а просто существует в комнате, как лишний предмет мебели, который некуда вынести.
Детей у них не было. Не успели. Сначала карьера, потом «вот ещё немного, вот сейчас у нас появится время», потом — диагноз. Потом — тишина.
После похорон Элеонора услышала от родственницы фразу, которая на секунду выбила у неё воздух:
— Ну ничего, ты ещё молодая, найдёшь себе другого.
Элеонора посмотрела на неё так, что родственница сразу вспомнила, что ей, вообще-то, пора домой.
— Я не теряю перчатки, чтобы искать новые, подчеркнув, — сказала Элеонора спокойно. — Я просто снимаю их, когда заканчиваю вечер.
И это было правдой.
К ней пытались «подкатывать». Были мужчины, которые думали, что зрелая вдова — это лёгкая добыча: опытная, ухоженная, без детей, с деньгами. Были те, кто хотел прислониться к её успеху, как к тёплой батарее. Были те, кто хотел доказать себе, что может «сломать» такую женщину.
Она отшивала всех — без истерик, без сцен, иногда даже с улыбкой. Она не была холодной. Она была честной.
Она любила одного мужчину. И, как ни смешно, это не делало её несчастной. Это делало её цельной.
Иногда, поздно ночью, когда ресторан уже закрывался, когда на кухне гасли последние огни, Элеонора стояла у окна в своём кабинете, смотрела на город и думала одну и ту же мысль — тихую, почти детскую, но от этого не менее упрямую:
Эх… начать бы всё сначала.
Не в юном теле. Ей не нужны были двадцать. Ей не нужны были чужие восхищённые взгляды на «девочку». Ей нужна была одна вещь: ещё немного времени с тем, кого она выбрала.
Но время не торговалось. Время не покупалось. Время только уходило.
И всё же… Иногда ей казалось, что судьба — существо с чувством юмора. Очень злым, но всё-таки юмором.
В этот вечер она ехала на закрытую дегустацию — мероприятие для тех, кто умеет отличить удовольствие от понтов. Их маленький клуб называли по-разному: «секта вкуса», «алхимики», «богатые зануды». Элеонора предпочитала слово «профессионалы».
В зале было тепло. Свет — мягкий, золотистый. В воздухе смешались ароматы полированного дерева, дорогих духов и ожидания. Она поздоровалась с несколькими знакомыми, обменялась короткими фразами — не о погоде, нет, о поставках, об ингредиентах, о новых сочетаниях.
Её уважали здесь. И не потому, что она богата. Потому что она умела говорить о вкусе так, будто это вопрос чести.
Ведущий вечера — улыбчивый, слишком красивый мужчина — подошёл к ней с бокалом и сказал:
— Госпожа Вальмонт, для вас оставили образец особенный. Не для всех.
— Это потому что я страшная? — спросила Элеонора лениво.
Он моргнул, не ожидая удара.
— Потому что вы… требовательная.
— Вот видите, вы умеете говорить правду. Уже приятно.
Она взяла бокал. Прозрачная жидкость играла в свете, как драгоценность. Лёд — два аккуратных кубика — лежал на дне, медленно отдавая холод.
Элеонора не любила лёд в дегустации. Лёд — это всегда вмешательство. Это чужой голос в диалоге. Но сегодня, видимо, задумка была именно такой: холод как часть композиции.
Она подняла бокал к носу, вдохнула — коротко, почти незаметно. Аромат был тонким, сложным, с неожиданной глубиной. Он не обещал сладости, он обещал интригу.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Очень хорошо.
Сделала первый глоток.
Вкус раскрылся неожиданно. Холод ударил по языку, затем отступил, давая место мягкой пряности и чему-то… странно знакомому. Как будто это не напиток, а воспоминание, которое ты не можешь поймать. Элеонора сделала второй глоток — чуть больше, чтобы понять, где спрятан трюк.
И в этот момент лёд — проклятый, идеально ровный кубик — качнулся, скользнул, будто решил поучаствовать активнее, и попал туда, куда не должен был попадать вообще.
Сначала она просто подавилась.
Не театрально. Без красивого кашля. По-настоящему, резко, с тем мерзким ощущением, когда воздух вдруг становится роскошью.
Она поставила бокал на стол, попыталась вдохнуть — и не смогла. В груди вспыхнула паника — не эмоциональная, а физиологическая, голая. Руки сами вцепились в край стола, пальцы побелели. Кто-то рядом ахнул. Кто-то хлопнул её по спине — слишком сильно. Кто-то спросил: «Всё хорошо?» — так глупо, что хотелось смеяться, если бы было чем дышать.
Элеонора слышала шум, голоса, будто издалека. В голове мелькнула абсурдная мысль: «Вот так и умирают… не на дуэли, не в трагедии, а от льда в бокале. Какая прекрасная ирония».
Потом кто-то попытался помочь, прижимая её к себе. Кто-то кричал, что надо вызвать врача. Мир сжался в одну точку — в горло — и стал чёрным.
Темнота пришла быстро. Почти ласково.
И в темноте, на грани, когда сознание уже отпускало тело, Элеонора вдруг ясно, отчётливо подумала:
Эх… начать бы всё сначала.
Тепло.
Первое, что она почувствовала — тепло. Не зал ресторана и не свет ламп. Тепло живого тела рядом. И ещё — подчёркнутая, почти неприличная нега в мышцах, в коже, под кожей… такое ощущение, будто её тело только что прожило что-то очень… интенсивное. И теперь лениво, удовлетворённо не хотело возвращаться в реальность.
Элеонора попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как после долгого сна. В воздухе пахло не спиртом и больницей, а дорогим мылом, кожей, чем-то древесным… и простынями — чистыми, прохладными, невероятно качественными.
«Где я?..» — попыталась она сказать, но голос вышел сиплым, смешным.
Она сглотнула — осторожно, как человек, который только что умер и не уверен, что всё работает как прежде. Горло не болело. В груди было ровно.
И это было странно.
Пальцы скользнули по ткани — простыня была мягкая, тяжёлая, дорогая. Она медленно повернула голову.
Сначала увидела руку. Мужскую. Загорелую. Сильную. Лежащую так уверенно, будто имеет на это право.
Потом — плечо. Грудь. Профиль лица.
Мужчина спал рядом.
Не старик. Не мальчик. Молодой — но не юный, максимум на несколько лет моложе неё. Красивый той спокойной, опасной красотой, когда губы кажутся слишком чувственными для человека, который явно привык командовать, а линия челюсти — слишком жёсткой для мужчины, который мог бы быть «милым». Волосы тёмные, чуть растрёпанные. Ресницы густые. На шее — едва заметный след… её след?
Элеонора замерла.
Мозг, ещё не пришедший в себя, нашёл единственную логичную версию.
«Это надо было так… напробоваться напитков», — подумала она с ледяной ясностью, и почти улыбнулась.
Потом чувство «неги» в теле внезапно стало слишком конкретным, слишком реальным, слишком… не похожим на галлюцинацию.
Она вдохнула.
И только тогда, в этот вдох, наконец пришёл шок — горячий, как вспышка.
«О боги… Я действительно была с мужчиной».
И сразу же — второй, ещё более страшный вопрос:
«Где я нахожусь?»

Глава 1.

Глава 1

Элеонора проснулась не сразу.
Сначала проснулось тело — лениво, нехотя, будто кто-то тянул её из тёплой воды за щиколотку, не давая ещё секунду полежать в приятной тяжести. Внутри было мягко и странно спокойно. Не больно. Не тревожно. Слишком… хорошо.
Она лежала, не открывая глаз, и слушала себя.
Тело отзывалось странной, насыщенной теплотой — в мышцах, в коже, под кожей, глубже. Так бывает после очень удачного сна… или после чего-то совсем другого. Мысль пришла лениво и без паники, как факт, который пока не хочется трогать.
Пахло чистотой. Не стерильной, не больничной — дорогой. Лёгкий древесный аромат, что-то тёплое, почти кожаное, и ещё — еле уловимая нота чего-то травяного. Не парфюм. Дом.
Простыня под пальцами была плотной, прохладной, слишком хорошей, чтобы быть случайной. Элеонора медленно вдохнула, проверяя, работает ли тело как надо. Работало.
«Значит, жива», — отметила она почти с иронией.
Открывать глаза не спешила.
Рядом ощущалось чужое присутствие — не угрожающее, не настороженное, а… уверенное. Тепло от другого тела. Чужое дыхание — ровное, спокойное, мужское. Очень близко.
Вот здесь Элеонора всё-таки открыла глаза.
Потолок был высоким. Не гостиничным и не больничным — с лепниной, но не перегруженной, с мягкой подсветкой по периметру. Свет не бил в глаза, а словно стекал по стенам. Цвет — тёплый, сливочный. Старина, аккуратно и дорого приведённая в порядок.
Она повернула голову.
Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал мужчина.
Молодой — но не мальчик. Максимум лет на пять моложе её прежнего возраста, если мерить привычными категориями. Тело — подтянутое, сильное, без показной «спортзальности», а той уверенной формы, которая появляется у людей, привыкших владеть собой. Каштановые волосы, чуть темнее на висках, растрёпанные, будто он спал беспокойно или, наоборот, слишком глубоко. Глаза закрыты, но ресницы длинные, тени под ними почти незаметны — не измотан, не пьян, не болен.
Губы… Элеонора на секунду задержала взгляд. Слишком выразительные для мужчины, который явно не привык быть «милым». Такие губы чаще встречаются у тех, кто привык говорить мало и по делу — и целовать так же.
На шее — след. Едва заметный, но она знала, чей.
Её.
«Интересно», — подумала она спокойно. — «Очень интересно».
Паники не было. Истерики — тоже. Было странное, почти профессиональное любопытство. Как у человека, который очнулся не там, где планировал, но пока не видит причин немедленно кричать.
Она осторожно приподнялась на локте.
Комната открылась шире. Большая спальня, окна в пол, за ними — зелень. Не парк с аккуратными дорожками, а что-то более живое: холмы, виноградники, утренний туман, стелющийся низко, будто ленивое животное. Где-то вдали — линии строений, но не город. Поместье. Загородный дом.
Очень богатый дом.
Мебель — массивная, но не тяжёлая. Дерево тёплых оттенков, современная геометрия, но с уважением к старым формам. На прикроватной тумбе — планшет, тонкий, почти невидимый, рядом — часы с механическим циферблатом, явно антикварные. Смешение эпох выглядело не как эклектика, а как уверенный выбор.
«Ладно», — решила Элеонора. — «Сначала разберёмся с этим».
Она посмотрела на мужчину внимательнее.
Он пошевелился, будто почувствовал её взгляд, и открыл глаза.
Глаза оказались ярко-голубыми — холодными и ясными, как зимнее небо. Взгляд сфокусировался на ней почти мгновенно, без сонной растерянности. Он улыбнулся — лениво, чуть насмешливо, как человек, которому утро нравится.
— Доброе утро, — сказал он спокойно. Голос низкий, тёплый, уверенный. — Ты сегодня непривычно молчаливая.
Элеонора приподняла бровь.
— А у меня есть обязанность говорить с утра? — спросила она сухо.
Он усмехнулся, перевернулся на спину, заложив руки за голову.
— Обычно ты начинаешь с замечаний. О том, что я занимаю слишком много места. Или что окно надо было оставить приоткрытым. А сегодня… — он скосил на неё взгляд, — ты смотришь так, будто я внезапно стал тебе незнаком.
Она выдержала паузу.
— Женщина имеет право иногда капризничать, — ответила она спокойно. — Даже если вчера была в прекрасном настроении.
— Вчера? — он хмыкнул. — Если судить по ночи, настроение было более чем прекрасным.
Она посмотрела на него прямо.
— Возможно. Но сейчас мне нужно немного тишины.
Он изучал её несколько секунд — внимательно, но без давления. Потом кивнул.
— Хорошо. Завтрак через полчаса. — Он встал, совершенно не стесняясь наготы, что Элеонора отметила машинально. — И да… — он остановился у двери, — ты уверена, что с тобой всё в порядке?
— Абсолютно, — ответила она ровно. — Просто оставь меня одну.
Он пожал плечами.
— Как скажешь.
Дверь закрылась тихо.
Элеонора осталась одна.
Она медленно выдохнула и огляделась уже без спешки.
Это было не «чужое место». Это было место, где она… жила. Вещи лежали не как в гостинице, а как в доме человека, который знает, где что находится. В гардеробной — платья. Дорогие. Строгие. Никакой вычурности, никакой подростковой моды. Ванная — современная техника, встроенная так, что не бросалась в глаза. Зеркало показало женщину лет сорока с небольшим — ухоженную, с огненно-рыжими волосами, собранными сейчас небрежно, и ярко-зелёными глазами.
Лицо было… её.
Не прежним — но удивительно подходящим.
— Ну здравствуй, — сказала она отражению. — Похоже, истерика отменяется.
Завтрак оказался испытанием.
Столовая выходила окнами на виноградники. Сервировка — безупречная. Фарфор, серебро, свежие цветы. Кофемашина — дорогая, профессиональная, встроенная в нишу. Но запах…
Элеонора сделала глоток кофе и едва заметно поморщилась.
Кофе был переварен. Горчил. Плоский. Такой подают там, где привыкли к статусу, но не к вкусу.
Оладьи выглядели идеально — румяные, пышные. На вкус — никакие. Тесто тяжёлое, масло пережжено.
«Раньше тебя это устраивало», — отметила она. — «А теперь — нет».
Мужчина — Адриан, всплыло имя спокойно и уверенно — наблюдал за ней поверх чашки.
— Что-то не так? — спросил он с лёгкой насмешкой.
— Всё так, — ответила Элеонора. — Просто я сегодня особенно требовательна.
— Это ты умеешь, — усмехнулся он. — Кстати… ты сегодня слишком внимательно смотришь по сторонам. Обычно ты завтракаешь быстрее.
Она отложила вилку.
— Возможно, я просто решила наконец посмотреть, где живу.
Он рассмеялся.
— Ты живёшь здесь уже три года, Элеонора.
Она кивнула.
— Значит, пора начинать ценить.
Он прищурился, но больше ничего не сказал.
Когда он ушёл по делам — «ненадолго», как он выразился, — Элеонора осталась одна в огромном доме.
И только тогда позволила себе подумать по-настоящему.
Паниковать смысла не было. Тело — здорово. Статус — высокий. Деньги — есть. Мужчина — не враг. Мир — странный, но логичный.
Она подошла к окну, посмотрела на виноградники и тихо сказала:
— Что ж. Похоже, я действительно начала сначала.
И в этот раз — на своих условиях.

Глава 2.

Глава 2.

Вдова Вальмонт

К вечеру дом словно притих и выждал паузу — так ведут себя хорошие сцены перед выходом главных актёров. Солнце опустилось ниже, тени на виноградниках стали длиннее, зелень потемнела до глубокого, почти бархатного оттенка. В воздухе пахло влажной землёй, разогретым камнем и чем-то ещё — тонким дымком от кухни, где наконец перестали жечь масло.
Элеонора сидела в кабинете, держа в руках чашку кофе, который теперь был похож на кофе, а не на наказание. И всё равно — раздражение внутри никуда не исчезло. Оно просто стало другим: не грубым, не истеричным, а деловым. Раздражение женщины, которая видит потенциал и не переносит, когда этот потенциал превращают в уксус из привычки.
Она перечитала бумаги по поместью ещё раз, не потому что надеялась найти в них тайну, а потому что любила порядок. В цифрах порядок был. В смысле — нет. Вино — да, вино здесь было, никто не делал вид, что виноградники растят для красоты. Но качество… качество было чем-то второстепенным, как этикетка на дешёвом пальто: вроде есть, но никого не греет.
Элеонора отложила отчёт, прошлась до окна, коснулась стекла кончиками пальцев. Внизу, на подъездной площадке, зажёгся свет — мягкий, не яркий, но достаточный, чтобы увидеть, как по аллее движется автомобиль. Тот самый дорогой, «не кричащий», как будто у него в паспорте было написано: «привилегия».
Машина остановилась. Дверца распахнулась. Адриан вышел легко, будто дорога — это прогулка, а не обязательство. Пальто на нём было распахнуто, перчатки он держал в руке. Он поднял голову к окнам — словно чувствовал, что она там, и улыбнулся, даже не разглядев её лица.
Элеонора поймала себя на том, что её раздражает… не он.
Её раздражает, что она отмечает его улыбку.
В кабинете тихо щёлкнул замок двери — Марианна вошла без спешки, как человек, который умеет быть незаметным и всё равно контролировать дом.
— Госпожа, — сказала она спокойно. — Господин де Ривар вернулся. И… — она чуть замялась, — он просил передать, что хочет поговорить с вами за ужином.
— Просил? — Элеонора приподняла бровь. — Какой прогресс.
Марианна не улыбнулась, но в глазах мелькнула тень согласия.
— Ужин подадут через двадцать минут. И ещё… вы просили девушку.
Элеонора повернулась.
— Уже?
— Камилла Роше, — сказала Марианна. — Дочь мелкого управляющего из соседнего поместья. Умная, руки хорошие, читает и считает. Ей девятнадцать. Она… — Марианна чуть смягчилась, — очень хочет работать у вас.
Элеонора на секунду представила девятнадцатилетнюю девушку, которая хочет работать не «где-нибудь», а именно у вдовы Вальмонт. Значит, у этого имени уже был вес. И этот вес можно использовать — не для того, чтобы строить себе памятник, а чтобы менять правила там, где это возможно.
— Пусть придёт завтра утром, — сказала Элеонора. — После завтрака.
— Да, госпожа.
— И Марианна… — Элеонора задержала её взгляд. — Вы сегодня не спрашивали, почему я «другая».
Марианна выдержала паузу, как человек, который выбирает между правдой и дипломатией.
— Я… наблюдаю, госпожа.
— Наблюдайте дальше, — спокойно ответила Элеонора. — Только без страха. Страх портит сервис.
Марианна опустила взгляд.
— Разумеется.
Когда она вышла, Элеонора ещё минуту стояла у окна, наблюдая, как Адриан идёт к дому. Его шаги были уверенными, не мужскими «для демонстрации», а естественными. Он не смотрел под ноги — он знал, что земля под ним принадлежит тем, кто ему не мешает.
Элеонора вздохнула.
— Ладно, — сказала она себе тихо. — Поговорим. Всё равно от себя не убежишь. Даже в новом мире.
Ужин оказался красивым — и всё ещё недостаточно вкусным.
Не провальным, нет. Кухарка явно старалась. Масло уже не горело, мясо было прожарено ровно, соус не был мучным болотом. Но всё равно… не хватало главного: мысли. Смысла в сочетаниях. Точности. Как будто готовили по привычке «так принято», а не «так правильно».
Адриан сел напротив, положил перчатки на край стола, снял пальто. На нём был костюм, который выглядел современно — линии, посадка, ткань, — но при этом в воротнике и деталях угадывалась традиция: будто этот мир не мог отпустить старину и не хотел отпускать власть, которая в старине ощущалась естественнее.
Он взял бокал с водой, покрутил его, посмотрел на неё поверх стекла.
— Ты сегодня весь день ходила по дому, как инспектор, — сказал он с насмешкой. — Марианна говорит, даже на кухню заглянула.
— На кухне я живу, — спокойно ответила Элеонора. — Это единственное место в доме, где можно понять, как тут всё устроено.
— Обычно женщины понимают дом по шторам.
— Обычно женщины умирают от скуки, — отрезала она, и сама почувствовала, как это прозвучало резко.
Адриан чуть прищурился.
— Ты стала злее.
Элеонора подняла вилку, отрезала кусочек мяса, попробовала. Мясо было хорошее. Соус — нормальный. Но гарнир был безликий.
— Я стала честнее, — сказала она. — Возможно, раньше я себя жалела. Теперь — нет.
— Это звучит так, будто ты пережила катастрофу, — сказал Адриан мягче.
Элеонора подняла взгляд.
— А если да?
Он выдержал паузу.
— Тогда ты выбрала странный способ справляться. Вместо плакать — ты считаешь, что кофе виноват.
— Кофе всегда виноват, — спокойно ответила она. — Если он плохой, мир хуже.
Адриан рассмеялся — коротко, искренне.
— Мне нравится, когда ты говоришь так, будто мир — это ресторан.
— Потому что так и есть, — сказала Элеонора. — Только большинство людей не умеет выбирать блюда.
Он наклонился вперёд, локти не положил на стол — воспитание не позволило, но движение было почти интимным.
— А ты умеешь выбирать?
— Я умею отличать качество от привычки, — ответила она.
— И меня ты тоже так отличаешь? — тихо спросил он.
Вопрос был сказан будто бы в шутку, но в глазах у него не было шутки. Было внимание. И то самое «я привык», которое опаснее любых признаний.
Элеонора почувствовала, как внутри снова натянулась струна.
— Ты задаёшь странные вопросы за ужином, — сказала она ровно. — Это что, новая мода?
— Это желание понять, почему ты сегодня не похожа на себя, — сказал Адриан так спокойно, что это стало почти обвинением.
Элеонора медленно положила вилку.
— Ты хочешь услышать честный ответ?
— Я всегда хочу честный ответ, — сказал он. — Только не всегда его получаю.
— Тогда вот честно: мне нужно время, — сказала Элеонора. — Не для тебя. Для себя. Я не обязана объяснять всё, что чувствую, в тот момент, когда ты решил спросить.
Адриан смотрел на неё несколько секунд — долго для мужчины, который привык, что ему отвечают сразу.
— Ты умеешь ставить границы, — сказал он наконец. — Поэтому я и… — он запнулся на долю секунды, — поэтому мы вообще вместе.
Элеонора отметила это. Он не сказал «поэтому я тебя люблю», и слава всем богам этого странного мира. Он сказал то, что мужчина его уровня может сказать честно: «ты мне удобна и важна». И в этом была своя взрослость.
Она продолжила ужин, но уже не ела, а думала. Не о нём — о мире.
— Скажи, — произнесла она наконец, как будто случайно. — Машины у вас редкость.
Адриан поднял бровь.
— «У вас»?
— Я не очень люблю ездить, — спокойно соврала Элеонора. — Хочу понимать, почему.
Адриан усмехнулся.
— Машины дорогие. Их мало. Большинство людей предпочитает кареты — традиция, дешевле, статусно… и не требует электричества в каждой деревне.
— Электричество не везде? — уточнила она.
— В городах, в поместьях вроде твоего — да. В остальном… зависит от того, кому это выгодно. — Он отрезал кусочек хлеба. — А почему ты спрашиваешь?
Элеонора отпила воды.
— Потому что мир, где традиция выбирается не из романтики, а из расчёта, — интересный мир.
Адриан усмехнулся снова.
— Ты говоришь, как человек, который хочет что-то изменить.
Элеонора посмотрела на него.
— Я говорю, как человек, которому надоело пить уксус и делать вид, что это нормально.
Он рассмеялся, но в глазах появилось уважение.
— Вот за это я тебя и люблю, Элеонора. Ты умеешь быть безжалостной к посредственности.
Слова прозвучали легко. И всё равно Элеонора ощутила холодок.
Он сказал «люблю» так, как говорят «мне нравится». Уверенно, без драм. И, видимо, говорил это часто.
Она улыбнулась — ровно, без ответа.
— Завтра ты едешь в город? — спросила она, меняя тему.
— Да. Ты тоже. — Он посмотрел на неё так, будто это давно решено. — У тебя встреча с Беранже. И ещё… — он чуть наклонил голову, — ты сама это назначила.
Элеонора внутренне отметила имя — Огюст Беранже. Ведомство. Патенты.
— Значит, я вела дела, — сказала она спокойно.
— Ты всегда вела дела, — ответил Адриан. — Просто иногда делала вид, что это неинтересно.
Элеонора вспомнила папку «Двор», приглашения, списки. Её имя было везде. Значит, вдова Вальмонт — не просто богатая женщина с виноградниками. Она была фигурой. Или хотя бы пешкой, которую заметили.
Она подняла бокал с водой.
— Тогда завтра будет… занятой день.
— Да, — сказал Адриан. — И вечером ты должна быть в форме.
— Я всегда в форме, — спокойно сказала Элеонора.
— Я имею в виду не платье, — сказал он с той самой ленивой улыбкой.
Элеонора выдержала паузу, потом наклонила голову.
— Ты слишком уверен в себе, Адриан.
— Это моя лучшая черта, — отрезал он без стыда.
И вот это — отсутствие стыда — раздражало её и притягивало одновременно.
Она встала первой.
— Я устала, — сказала она. — Мне нужно спать.
Адриан поднял глаза.
— Обычно ты говоришь это иначе.
— Сегодня — так, — ответила она.
Он тоже встал, подошёл ближе, но не тронул.
— Ты хочешь, чтобы я остался у себя? — спросил он, и в голосе было больше уважения, чем желания.
Элеонора посмотрела на него спокойно.
— Да.
Он кивнул, словно это логично.
— Хорошо. — И добавил тихо: — Но ты моя женщина, Элеонора. Не забывай.
Фраза прозвучала не угрозой. Обещанием. И это было опаснее.
Элеонора улыбнулась — холодно и красиво, как умеют женщины, которые не хотят спорить, но и не хотят сдавать позиции.
— Я ничего не забываю, Адриан, — сказала она. — Просто выбираю, что помнить первым.
Она ушла, оставив его в столовой, и только поднявшись на второй этаж, позволила себе выдохнуть. Не потому что боялась его. Потому что чувствовала: он привык быть частью её жизни. И мир вокруг привык к этому тоже.
А привычки — самая тяжёлая форма власти.
В спальне было прохладно. Дом жил на идеальной температуре, как дорогой отель, где забота встроена в стены. Элеонора сняла платье, бросила его на кресло, пошла в ванную. Вода была мягкой, тёплой, запах мыла — тонкий, дорогой. Она стояла под струями и пыталась поймать ощущение «я дома».
Не поймала.
Поймала другое: «я могу сделать этот дом своим».
Она вытерлась, накинула халат, вернулась в спальню и снова подошла к окну. Ночь уже вступила в свои права, виноградники стали тёмным морем, где волны — это ряды лоз. Где-то вдали мерцали огни — возможно, соседние поместья, возможно, дорога к городу.
Элеонора вспомнила кофе. Оладьи. Кухарку. Страх и уважение в глазах. И то, как быстро в этом доме меняется воздух, стоит ей сделать одно решение.
«Так», — подумала она. — «Это моя территория. Значит, правила будут мои».
Она вернулась в кабинет и достала чистый лист бумаги. Не потому что хотела «писать планы», а потому что её мозг требовал опоры. Лист был инструментом, как нож. Она не писала список дел — она фиксировала смысл.
На листе появилось несколько слов — коротко, без украшений:
«Качество. Вкус. Репутация. Женщины».
Она остановилась, посмотрела на последнюю строчку.
Женщины.
В этом мире женщины были вдовами, жёнами, украшениями балов. Иногда — хозяйками поместий. Но даже хозяйка, судя по письму Совета землевладельцев, должна была «быть благоразумнее» и не мешать мужчинам договариваться.
Элеонора улыбнулась.
— Благоразумие — это когда вы понимаете, что я могу стать вашей проблемой, — сказала она вслух.
Она вспомнила Камиллу. Девятнадцать лет. Умная, считает, читает. Хочет работать у вдовы Вальмонт.
Вдова Вальмонт могла дать не только работу. Она могла дать навыки. Профессию. Статус.
Она вспомнила свой прежний мир — ресторан, где официантка могла стать менеджером, а потом открыть своё дело, если у неё были мозги и характер. Элеонора любила такие истории. Потому что они честные: ты растёшь не потому что красивый, а потому что умеешь.
«Колледж», — подумала она внезапно. Слово пришло легко. Здесь это звучало почти вызывающе — слишком современно, слишком прямо. Но в этом мире были планшеты, патенты и дорогие машины. Значит, слово «колледж» можно будет сделать модным, если его произнесёт правильный человек.
А правильным человеком могла стать вдова Вальмонт.
Элеонора закрыла глаза на секунду, представляя: девушки в форме, чистые кухни, дисциплина, дегустация, сервис, речь, осанка. Не бедные девочки «с улицы», а те, кого можно обучить и вывести в свет как специалистов. Женщины, которые будут зарабатывать не телом и не браком, а мастерством.
Это было… красиво.
И очень опасно.
Но опасность её не пугала.
Она снова посмотрела на приглашение на закрытый вечер. Маскарад. Двор. Список фамилий.
«Репутация», — подумала она. — «Сначала — репутация. Потом — всё остальное».
На браслете-коммуникаторе вспыхнул сигнал сообщения. Элеонора подняла руку, коснулась.
Сообщение было от Адриана.
«Не делай вид, что ты одна. Я рядом. И да — завтра будь ласковой. Беранже ненавидит женщин, которые умнее него».
Элеонора прочитала дважды. Усмехнулась.
— Конечно, ненавидит, — сказала она тихо. — Это же самый удобный способ не признавать реальность.
Она набрала ответ, пальцы двигались уверенно, будто она делала это тысячу раз.
«Я буду ласковой. Настолько, насколько он заслужит. Спокойной ночи, Адриан».
Отправила и тут же пожалела: слишком мягко.
Она выключила браслет, как выключают свет в ресторане после закрытия: достаточно на сегодня общения.
Лёгла в кровать.
Сон не приходил сразу. В голове шли картины — не воспоминания, а ощущения. Руки Адриана. Его голос. Его «ты моя женщина». И рядом — виноградники, патенты, Беранже, Совет землевладельцев, Камилла.
Элеонора лежала и думала, что судьба, конечно, обладает отвратительным чувством юмора.
Она хотела начать сначала — и получила начало сразу со взрослой ставки. Не в юном теле, не с пустыми карманами, не на пыльной дороге. В роскошном доме, с властью, с ресурсом, с мужчиной, который уверен, что имеет на неё право.
И вот теперь ей предстояло решить: будет ли она играть по этому праву — или перепишет правила так, что право станет… договором.
Она улыбнулась в темноте.
— Ну что ж, мир, — прошептала она. — Ты хотел удобную вдову? Поздно. У тебя теперь вдова со вкусом.
За окном тихо шелестели виноградники, как море, и где-то далеко хлопнула дверь гаража — значит, Адриан тоже не спал. Дом был живым. Мир был живым.
А Элеонора впервые за долгое время почувствовала, что ей действительно интересно, чем закончится завтра.

Глава 3.

Глава 3

Дорога в город начиналась красиво.
Именно так, как любят показывать на гравюрах и в альбомах для тех, кто никогда по ней не ездил. Аллея, выложенная старым камнем, аккуратные фонари, ещё не зажжённые, потому что утро было ясным и прохладным. За воротами поместья — виноградники, уходящие рядами вниз, к долине, где туман уже почти рассеялся. Воздух был свежим, влажным, с тем особым запахом земли и зелени, который нельзя подделать никакими духами.
Элеонора сидела в автомобиле на заднем сиденье — не потому что так «положено», а потому что ей так было удобнее. Машина шла мягко, почти бесшумно, подвеска сглаживала неровности дороги. Снаружи проплывали холмы, редкие дома, поля, кареты, которые приходилось обгонять медленно и уважительно — здесь не любили спешку напоказ.
Адриан сидел напротив, листал какие-то бумаги, время от времени бросая на неё быстрые взгляды — не назойливые, не проверяющие, а привычные. Такие, какими смотрят на человека, который давно рядом и которого не нужно «считывать».
— Ты сегодня бледная, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Плохо спала?
— Нормально, — ответила Элеонора.
Это была правда. Она спала. Без кошмаров. Без снов. Просто… просыпалась несколько раз с ощущением странной тяжести внутри, будто тело жило своей собственной жизнью и не считало нужным согласовывать это с разумом.
Машина выехала на более широкую дорогу, и тут Элеонора впервые ощутила это по-настоящему.
Не боль.
Не страх.
Тошноту.
Она пришла мягко, почти вежливо — как человек, который сначала стучит, а уже потом заходит. Сначала — лёгкое давление под рёбрами, потом странная волна, поднимающаяся к горлу. Элеонора машинально сглотнула, выпрямилась, положила ладонь на живот — жест был инстинктивный, неосознанный.
«Нет», — подумала она спокойно. — «Просто укачало. Бывает».
Но тело не слушало объяснений.
Тошнота усилилась, не резко, не так, чтобы хвататься за поручни и требовать остановку, а ровно настолько, чтобы игнорировать её было невозможно. Запах кожи салона вдруг стал слишком насыщенным. Воздух — плотным. Даже ровный голос Адриана, что-то говорившего о встрече с Беранже, начал раздражать.
— Адриан, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Останови, пожалуйста.
Он поднял голову сразу.
— Что случилось?
— Просто останови.
Он не стал спорить. Машина плавно съехала на обочину, остановилась. Дверца открылась почти сразу, и Элеонора вышла, сделав несколько быстрых шагов в сторону. Холодный воздух ударил в лицо — и стало легче. Не идеально, но терпимо.
Она оперлась руками о колени, глубоко вдохнула, выдохнула. Мир не поплыл. Ничего драматичного не произошло.
Адриан стоял рядом, не прикасаясь, но готовый подхватить, если понадобится.
— Ты уверена, что это просто укачало? — спросил он тихо.
— Абсолютно, — ответила Элеонора, выпрямляясь. — Я не ездила долго. Видимо, отвыкла.
Это снова была правда. Почти.
Он внимательно посмотрел на неё — и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то новое. Не тревога. Не подозрение. Скорее — странное, неуловимое чувство, будто он отметил несоответствие, но не понял, чему именно.
— Мы можем вернуться, — сказал он.
— Нет, — ответила она сразу. — Мы едем дальше.
Она не знала, почему сказала это так жёстко. Возможно, потому что внезапно почувствовала: если она сейчас отступит, вернётся, отложит — то это будет не про заботу, а про бегство. А бегство она никогда не уважала.
Адриан кивнул.
— Тогда садись спереди. Там меньше укачивает.
Она послушалась. Машина снова тронулась.
И чем ближе они были к городу, тем яснее Элеонора понимала: это не укачивание.
Это было другое.
Тело вело себя… иначе. Не как больное. Не как уставшее. А как будто внутри него что-то уже начало перестраиваться, не спрашивая разрешения. Запахи били сильнее. Звуки стали резче. Даже свет за окном — ярче.
Когда город появился на горизонте, Элеонора уже знала.
Не догадалась.
Не предположила.
Знала.
Это знание пришло не мыслью, а ощущением — тихим, холодным, как прикосновение к металлической поверхности.
«Я беременна».
Она не сказала этого вслух. Даже мысленно произнесла без восклицательного знака.
Беременна.
Слово не взорвалось. Не рухнуло. Оно просто встало на своё место — как деталь пазла, которую долго крутили в руках, а потом вдруг поняли, куда она подходит.
Элеонора сидела, смотрела в окно и чувствовала, как внутри поднимается не паника, а… пустота. Не страшная. Оглушающая.
В её прежней жизни не было этого слова применительно к ней.
Она знала, что такое беременность — теоретически, медицински, человечески. Она видела беременных женщин, говорила с ними, знала, как меняется тело, психика, жизнь. Но для неё самой это всегда было чем-то из другой категории — «не случилось», «не успели», «потом уже не надо».
У неё не было детей.
Она не была беременна.
Никогда.
И сейчас, в чужом теле, в другом мире, это случилось.
Не потому что она захотела.
Не потому что она выбрала.
Не потому что она жила эту ночь.
Это сделало тело до неё.
И именно это било сильнее всего.
Элеонора вдруг поняла, что ей хочется смеяться — тихо, беззвучно, почти истерично. Смеяться над тем, как абсурдно всё сложилось. Она умерла, не успев прожить жизнь с любимым мужчиной, а очнулась беременной от человека, к которому… к которому она не испытывала ничего, кроме сложной смеси уважения, притяжения и холодной дистанции.
«Это не мой ребёнок», — подумала она — и тут же вздрогнула.
Мысль была неправильной. Лживой. И слишком простой.
Ребёнок был в её теле.
Значит — уже её.
Но зачат не ею.
И вот здесь началась настоящая борьба.
Не с миром.
Не с Адрианом.
С собой.
Она чувствовала, как разум пытается выстроить защиту: это не ты спала, это не ты хотела, это чужая жизнь. А тело, тихо и упрямо, отвечало: но это я ношу, это я меняюсь, это уже часть меня.
Её затошнило снова — сильнее. Машина остановилась у городской окраины, и она вышла, на этот раз быстрее, почти бегом, к кованной ограде. Ничего не произошло — ни рвоты, ни слабости, только эта мерзкая, навязчивая волна, которая накатывала и отпускала, будто проверяя, сколько она выдержит.
Адриан подошёл, положил руку ей на спину — легко, без нажима.
— Всё-таки плохо, — сказал он.
Элеонора выпрямилась, отстранилась почти сразу — не грубо, но ясно.
— Я справлюсь, — сказала она. — Дай мне минуту.
Он посмотрел на неё внимательно, и теперь в его глазах было то, чего раньше не было: тревога. Настоящая. Не за планы, не за встречи, а за неё.
— Мы можем отменить встречу, — сказал он. — Беранже подождёт.
— Нет, — ответила она снова. — Я поеду.
Она не знала, зачем ей это было нужно — возможно, чтобы доказать самой себе, что беременность не лишает её воли. Что она всё ещё она.
Они дошли до здания ведомства. Старое, массивное, с колоннами, но внутри — светлое, оснащённое современной техникой. Всё тот же мир на стыке эпох: старые стены, новые системы.
Элеонора сидела напротив Огюста Беранже и почти не слышала его слов.
Он говорил — уверенно, снисходительно, с той интонацией, которую мужчины используют, когда считают, что женщина перед ними — либо украшение, либо исключение, которое можно потерпеть. Элеонора отвечала автоматически, голосом, который привыкла использовать на переговорах, когда голова работает отдельно от тела.
Но тело жило своей жизнью.
Каждое движение отзывалось иначе. Каждая пауза казалась длиннее. И всё время, фоном, жило это знание — тихое, неумолимое.
Когда встреча закончилась, она встала, попрощалась вежливо, без улыбки. Адриан ждал её у выхода.
— Ты победила, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Он был недоволен.
— Это хороший знак, — ответила она.
— Ты дрожишь, — заметил он.
Элеонора посмотрела на него — внимательно, долго.
И впервые подумала: что будет, когда он узнает.
Не сейчас.
Не сегодня.
Когда.
Она отвела взгляд первой.
— Я устала, — сказала она. — Поедем домой.
Обратная дорога прошла в тишине.
Когда поместье снова появилось впереди, Элеонора почувствовала странное облегчение — как будто стены этого дома могли защитить её от мыслей. Она вышла из машины, прошла по знакомой дорожке и поднялась к себе, не сказав ни слова.
В спальне она закрыла дверь, села на край кровати и впервые позволила себе просто сидеть.
Без решений.
Без планов.
Без стратегии.
Ладони легли на живот — снова инстинктивно.
— Ты… не вовремя, — сказала она тихо. — Совсем не вовремя.
И тут же добавила — честно, без прикрас:
— Но я не знаю, смогу ли от тебя отказаться.
Слова повисли в воздухе, и от этого стало страшно.
Она понимала: этот ребёнок — не результат её выбора, но его существование потребует от неё самого главного выбора в жизни. Не карьерного. Не политического. Не стратегического.
Личного.
Элеонора встала, подошла к окну. Виноградники были спокойны, как всегда. Мир не изменился. Только она — да.
И где-то внизу, в этом же доме, был мужчина, который считал её своей женщиной и не знал, что всё уже стало другим.
Она закрыла глаза.
— Хорошо, — сказала она себе. — Я подумаю. Но не сегодня.
Сегодня ей нужно было просто привыкнуть к мысли, что внутри неё — новая жизнь. И что эта жизнь началась не с любви, а с чужого выбора, который стал её реальностью.
И это было самое сложное.