Под чужим именем, тень королевы.

Пролог.

Пролог

Алиса Воронцова ненавидела два вида людей.
Первых — тех, кто произносил слово «история» с выражением лица, будто говорил о пыльной полке, паутине и давно умерших скучных людях.
Вторых — тех, кто считал, что молодую женщину можно утешить бокалом игристого, двумя банальными фразами про «ты ещё встретишь своего человека» и советом срочно «переключиться».
В этот вечер, если быть честной, она ненавидела вообще всех.
Мартовский Киевский вечер — сырой, блестящий после недавнего дождя, с жёлтым светом фонарей, в котором лужи казались расплавленной латунью, — не делал её мягче. Воздух пах мокрым асфальтом, кофе навынос, бензином и весной, которая пока не решалась стать настоящей. Машины шуршали шинами, люди торопились, над входом в старинное здание университета колыхался тусклый свет, а на ступенях ещё стояли студенты с рюкзаками, с набитыми конспектами сумками и лицами, на которых одинаково читались недосып, голод и желание немедленно сдать всё к чёртовой матери.
Алиса стояла у бокового выхода, поджав губы, и держала в руках папку с распечатками по Тюдорам так, будто это было орудие убийства.
На самом деле желание убить у неё имелось вполне конкретное.
Не буквально, конечно. Она была девушкой воспитанной, дочерью профессора, выпускницей хорошей гимназии, обладательницей безупречной осанки и привычки говорить «благодарю» даже тогда, когда хотелось сказать что-нибудь грубое, короткое и очень народное. Но сегодня после защиты курсовой работы, после ехидных замечаний одной преподавательницы и после дневного звонка бывшего мужа, который с удивительной нежностью сообщил, что «всё-таки будет лучше всем двигаться дальше», Алиса чувствовала себя так, будто внутри у неё вместо сердца аккуратно и методично прокручивали мясорубку.
— Ты сейчас прожжёшь в стене дырку, — заметила Марина, выходя из-за колонны с двумя бумажными стаканами кофе. — Держи. Без сиропа, без сахара, как ты любишь, чтобы жизнь вообще не оставляла шансов.
Алиса взяла стакан, вдохнула крепкий аромат арабики, чуть смягчивший злость, и бросила на подругу косой взгляд.
Марина Гребенюк была из тех счастливых женщин, которым будто бы выдавали в комплекте с рождением ровные зубы, идеальную кожу, длинные ноги, отца-застройщика и лёгкость в обращении с миром. Она носила тёмное кашемировое пальто, дорогие сапоги на невысоком каблуке и шёлковый шарф цвета шампанского так, словно была создана для того, чтобы эффектно входить в помещения. Но за всей этой породистой внешностью скрывался человек удивительно вменяемый. Именно поэтому Алиса дружила с ней уже шестой год.
— Если ты сейчас скажешь, что я должна отвлечься, я тебя ударю папкой, — мрачно предупредила Алиса.
— Нет. Я скажу, что ты выглядишь так, будто готова отравить половину факультета. И, зная твою специализацию по двору Генриха Восьмого, я слегка нервничаю.
Алиса фыркнула. Несмотря на всё, уголок её губ дрогнул.
— Отравление — это банально. Я бы предпочла более изысканный способ.
— Вот. Уже лучше. В тебе просыпается человек.
Она пошла рядом, легко и быстро, как всегда, и Алисе пришлось подстроиться под её шаг. Вечерний воздух резал щёки прохладой. Из раскрытых дверей кофейни на углу доносился сладкий запах ванили и свежей выпечки. Группа первокурсников смеялась слишком громко. У кого-то зазвонил телефон. Город жил, не интересуясь ничьими драмами, и это почему-то раздражало ещё сильнее.
— Он снова звонил? — спросила Марина уже мягче.
Алиса отпила кофе. Горячий, крепкий, почти горький — он скользнул по языку и будто вернул ей ощущение собственного тела.
— Да.
— И?
— И ничего нового. Он, оказывается, надеется, что мы расстанемся цивилизованно.
— Боже, как страшно. А вы что, до этого собирались сражаться на алебардах?
— Я бы не отказалась.
Марина хмыкнула, но не стала шутить дальше. Она знала меру. Это было в ней особенно ценно.
Мужем Алиса успела обзавестись рано, глупо и, как выяснилось, совершенно напрасно. На третьем курсе ей казалось, что брак с обаятельным аспирантом кафедры международного права делает её взрослой, серьёзной и почти героиней какого-нибудь английского романа. К пятому курсу выяснилось, что аспирант, во-первых, любит собственное отражение больше, чем жену, а во-вторых, считает, что её диплом, её занятия, её архивы и её способность ночами сидеть над латинскими текстами — это милое хобби, которое пройдёт, как только она «наиграется в учёную».
Она не наигралась.
Зато наигрался он.
Развод оформили быстро, сухо, почти вежливо. Без сцен, без битья посуды, без проклятий. Только с тем особым видом взаимной усталости, когда двое людей уже не пытаются притворяться, что ошиблись случайно. Они просто больше не хотят смотреть друг на друга по утрам.
Смешнее всего было то, что Алиса переживала не по нему. Человек ушёл и ушёл. Её ранило другое — сам факт, что он оказался таким банальным. Изменил не с роковой женщиной, не с таинственной вдовой, не с прекрасной авантюристкой, а с администраторшей фитнес-клуба по имени Кира, которая дважды написала слово «интеллектуальный» с ошибкой и искренне считала, что Томас Мор — это актёр.
Вот это оскорбляло.
— Ты опять думаешь о ней? — угадала Марина.
— О ком?
— О фитнес-фее.
— Я не думаю о ней. Я думаю о том, что цивилизация обречена.
Марина засмеялась.
— Вот поэтому я тебя люблю. Все нормальные женщины после развода режут чёлку, скачут по барам или пишут бывшим длинные сообщения в два часа ночи. А ты смотришь в окно с лицом Екатерины Медичи и рассуждаешь о гибели цивилизации.
— У Екатерины Медичи было больше ресурсов, — заметила Алиса.
— У тебя тоже есть ресурс. Я.
— Это прозвучало угрожающе.
— Так и есть. Потому что сегодня ты идёшь со мной.
Алиса остановилась.
— Нет.
— Да.
— Нет, Марина. Я хочу домой. Я хочу снять сапоги, надеть пижаму, открыть книгу и не видеть людей.
— Ты уже три вечера подряд так делаешь.
— И это были прекрасные вечера.
— Врёшь. Вчера ты два часа спорила с чатом на историческом форуме о том, могла ли Екатерина Говард вообще иметь шанс выжить, если бы хоть кто-то рядом с ней обладал мозгами.
Алиса вскинула подбородок.
— Потому что их аргументация была жалкой.
— Потому что тебе интереснее спорить с мёртвыми англичанами шестнадцатого века, чем признать, что ты злишься.
— Я злюсь, — ровно сказала Алиса.
— Отлично. Значит, пойдёшь со мной злиться красиво.
— Куда?
Марина расплылась в той самой улыбке, после которой обычно выяснялось, что спокойный вечер закончился, не успев начаться.
— В одно место.
— Ненавижу эту формулировку.
— Элитный клуб.
— Ещё хуже.
— Не такой клуб. Не с музыкой и идиотами. Закрытый формат. Новое место. Приглашения только через своих. Туда попасть можно либо за бешеные деньги, либо через меня, потому что папины друзья, как выяснилось, полезны не только при покупке недвижимости.
Алиса прикрыла глаза.
— Марина.
— Алиса.
— Я не хочу.
— А я не спрашиваю. Я спасаю тебя от очередного вечера, в котором ты будешь есть сыр, читать про Тюдоров и мысленно расчленять бывшего мужа.
— Это звучит не так уж плохо.
— Ты молодая, красивая, злая и слишком умная, чтобы превратиться в факультетского призрака ещё до получения диплома.
— Я не призрак.
— Пока нет. Но ещё один вечер с архивами — и начнёшь звенеть цепями в коридоре.
Алиса посмотрела на неё, медленно отпила кофе и вздохнула.
— Если там будет хоть один человек, который скажет мне «улыбнись», я укушу тебя.
— Согласна.
— Если мне не понравится, мы уйдём.
— Конечно.
— И я не надеваю ничего нелепого.
— Упаси господь. С твоей осанкой и этим лицом тебе достаточно пальто. Мужчины и так будут чувствовать себя интеллектуально неполноценными.
— Это, пожалуй, единственный комплимент за неделю, который я готова принять.
Дом Алисы располагался в старом доме возле парка. Высокие потолки, дубовый паркет, книжные шкафы, запах бумаги, чая и старого дерева — квартира была больше похожа на частную библиотеку, чем на место, где живёт двадцатитрёхлетняя студентка. Впрочем, с таким отцом иначе и быть не могло.
Профессор Лев Воронцов был человеком, который мог одним взглядом заставить аудиторию затихнуть, а одной фразой — влюбить в эпоху даже самого ленивого двоечника. Высокий, сухощавый, с серебряными нитями в тёмных волосах, с длинными тонкими пальцами и привычкой носить жилеты, словно он тоже, по недосмотру судьбы, родился не в том веке. Он преподавал историю Европы раннего Нового времени, писал книги, выступал на конференциях и обладал редким даром быть одновременно блестящим учёным и невыносимым отцом.
Он любил дочь так, как любил всё ценное, — требовательно.
Когда Алиса вошла в квартиру, он сидел в кабинете у окна, в тёплом жёлтом свете настольной лампы, и что-то правил карандашом в распечатанной рукописи. На нём был серый свитер, очки чуть сползли на нос. По комнате плыл запах бумаги, табака из старой коробки, хотя сам он давно не курил, и чёрного чая с бергамотом.
— Ты поздно, — сказал он, не поднимая головы.
— У меня защита была, помнишь?
— Я помню. Вопрос в другом: как она прошла?
— Я жива. Преподаватели тоже.
Он поднял глаза. Внимательные, светлые, вечно оценивающие.
— То есть удовлетворительно?
— То есть хорошо. Очень хорошо. Но кафедра всё равно полна людей, которых хочется сослать в болотистую часть Фландрии.
Лев Воронцов едва заметно улыбнулся.
— Значит, всё в порядке. Будешь чай?
— Нет. Я переоденусь и уйду.
— Куда?
— С Мариной.
Это вызвало у него тонкое движение брови.
— Та самая Марина с автомобилем, стоящим как маленькая деревня?
— Да, папа. Та самая Марина.
— Надеюсь, не в место, где музыка заглушает мысль.
— В какое-то новое закрытое заведение.
Он откинулся на спинку кресла, изучая её лицо.
— Ты выглядишь так, будто собираешься или кого-то соблазнить, или кого-то убить.
— Возможно, всё сразу.
— Алиса.
Она подошла ближе. Кабинет всегда действовал на неё странно — успокаивал и одновременно собирал изнутри. Тут были полки с фолиантами, карта Европы на стене, старинный глобус, бронзовая лампа, репродукция Гольбейна и тяжёлые шторы цвета тёмного вина. Всё это пахло не богатством — породой.
— Что? — спокойно спросила она.
— Ты сильнее, чем тебе кажется. Но злость — плохой советчик.
— А чувство унижения — хороший?
Он снял очки.
— Ах вот в чём дело.
— Не надо смотреть на меня так, будто ты сейчас скажешь что-нибудь мудрое из Тацита.
— Я мог бы.
— Не надо.
Лев Воронцов молчал несколько секунд, потом встал, подошёл к ней и неожиданно коснулся пальцами её подбородка, чуть приподняв лицо. Жест старый, почти детский, но Алиса не отстранилась.
— Тебя унизили не потому, что ты слаба, — тихо сказал он. — А потому, что рядом оказался человек маленький. Не путай эти вещи.
Она сглотнула.
— Я не путаю.
— Хорошо. Тогда иди. Развлекись. Но не пытайся сегодня доказать миру своё превосходство. Мир всё равно не оценит.
— А если мне захочется?
— Тогда хотя бы сделай это красиво.
Вот за это она его и любила.
Через час Алиса стояла перед зеркалом в своей спальне и застёгивала тонкие пуговицы на тёмно-синем платье длиной ниже колена. Платье было простое, но с идеальной посадкой, подчёркивало тонкую талию, длинную шею и ту самую сухую, почти аристократическую стройность, за которую в школе её дразнили «чешской принцессой». Волосы — густые, каштановые, с золотистым отливом — она не стала убирать в сложную причёску, лишь собрала верхнюю прядь и заколола на затылке. Неброские серьги, тонкая цепочка, тёмное пальто, кожаные перчатки.
Лицо у неё было не кукольное. Высокие скулы, прямой нос, большой рот с чуть насмешливой линией, глаза серо-зелёные, внимательные и слишком выразительные, чтобы притворяться пустыми. Именно поэтому большинство людей ошибались в ней дважды. Сначала принимали за «хорошую девочку». Потом понимали, что хорошая девочка, возможно, и есть, но кусается она без предупреждения.
Марина заехала за ней ровно в девять.
Город к этому часу стал ещё красивее. Влажный воздух отражал неон, витрины сияли, редкие прохожие ускоряли шаг, пряча лица в воротники. Машина мягко скользила по улице, внутри пахло дорогой кожей, цитрусовым парфюмом Марины и свежим холодом, который они впустили, когда садились.
— Ты выглядишь так, будто едешь или на дуэль, или на наследство, — оценила Марина, выруливая на проспект.
— В любом хорошем вечере должен быть элемент угрозы.
— Вот за это я тебя и беру с собой в приличные места. С тобой никогда не скучно.
— Ты до сих пор не сказала, что это за клуб.
— Потому что хочу посмотреть на твоё лицо.
— Это настораживает.
— И правильно.
Клуб оказался спрятан в здании бывшего банковского дома конца девятнадцатого века. Высокий фасад с каменными львами, полукруглые окна, тяжёлые двери из тёмного дерева, подсвеченные снизу тёплым золотым светом. Ни вывески. Только неброская металлическая табличка у входа и мужчина в безупречном чёрном пальто, который проверял приглашения небрежно, но так, что сразу становилось ясно: без списка ты сюда не войдёшь, даже если приедешь с чемоданом наличных.
Внутри было тихо.
Не мёртвая тишина, нет. Просто пространство дышало дорогой сдержанностью. Мягкий ковёр глушил шаги. На стенах висели современные картины в узких рамах. Тёплый свет падал из латунных бра. Воздух пах деревом, дорогим кофе, техникой и чем-то едва уловимо сладким, словно ванилью с дымком. За стойкой из тёмного камня стояла девушка в графитовом костюме. Люди говорили приглушённо, смеялись без истерики, никто никуда не рвался. Ни музыки, бьющей в грудную клетку, ни пьяных криков, ни дешёвой позы.
— Это что? — спросила Алиса, непроизвольно понизив голос.
Марина довольно прищурилась.
— Вот теперь я вижу интерес.
— Я всё ещё готова уйти.
— Не уйдёшь.
Им предложили сдать пальто, провели через холл и вывели в длинное помещение с рядами полузакрытых кабин, похожих не на компьютерный зал, а на отдельные капсулы из какого-то очень дорогого фильма о будущем. Тёмное стекло, матовый металл, кожаные кресла, тонкие панели света по краям. На стене над стойкой плавно мерцала надпись: «Выберите историю. Выберите игрока».
Алиса замерла.
— Что это? — повторила она уже с другим оттенком голоса.
Марина сияла.
— Новая иммерсивная платформа. Полное погружение. Какой-то запредельный уровень визуализации, нейросетей, поведенческой адаптации и чёрт знает чего ещё. Закрытое тестирование. Отбирают только своих.
— Это… игра?
— Скорее, интерактивный исторический сценарий. Или не только исторический. Мне обещали, что там можно выбрать мир, персонажа, уровень влияния. Хочешь — космос. Хочешь — тёмное фэнтези. Хочешь — политика. Хочешь — история. Я сразу подумала о тебе.
Алиса смотрела на мерцающие строки, и внутри неё, сквозь усталость, злость и остатки боли, впервые за весь день шевельнулось что-то похожее на чистый интерес.
— Полное погружение? — уточнила она.
— Говорят, настолько полное, что ты перестаёшь замечать интерфейс.
— И это безопасно?
Марина пожала плечом.
— Здесь билет стоит как крыло от самолёта, так что я надеюсь, что да.
— Прекрасная логика.
— Спасибо.
К ним подошёл консультант. Молодой мужчина с безупречной улыбкой, гладко зачёсанными волосами и тем самым выражением спокойной уверенности, которое обычно появляется у тех, кто работает с очень дорогими капризами.
— Добрый вечер. Ваши места готовы. Перед началом вам предложат список сценариев. Вы выбираете эпоху, тип конфликта и игрока. Система сама настроит уровень погружения.
— А если игрок уже проиграл в истории? — спросила Алиса.
Мужчина улыбнулся ещё вежливее.
— Это зависит от вашего навыка.
Вот тут она уже заинтересовалась по-настоящему.
Её капсула была похожа на кокон. Мягкое кресло обнимало спину. Перед глазами возникла прозрачная панель. Пальцы скользнули по холодной гладкой поверхности подлокотника. Внутри всё было таким выверенным, тихим и дорогим, что даже её вечная подозрительность на несколько секунд растерялась.
На экране медленно появлялись варианты.
Космическая колония на далёкой планете.
Город эльфийских домов и кристальных машин.
Политический триллер в империи будущего.
Пиратская сага.
Осаждённый монастырь.
И, наконец, исторические линии.
Алиса чуть подалась вперёд.
Франция. Италия. Священная Римская империя. Англия Тюдоров.
Она выбрала последнее без колебаний.
Экран засветился глубже, будто отозвался.
Дальше пошёл список фигур. Некоторые имена были очевидны. Некоторые — почти провокационны. Мужчины, королевы, фавориты, придворные игроки, те, кого история возвысила, и те, кого сломала.
Алиса остановилась на одном имени.
Екатерина Говард.
Молодая. Красивая. Пятая жена Генриха VIII. Девочка, попавшая в место, где не прощали ни слабости, ни глупости, ни чужих игр.
Алиса помнила почти всё, что было написано о ней. Недостаточно умная, слишком юная, неосторожная, легкомысленная, обречённая. Историки обычно пожимали плечами, говоря о ней, как о красивой ошибке. Алису это бесило. Потому что за такими формулировками почти всегда скрывалось очень простое мужское удобство: если женщину уничтожили, значит, она сама виновата. Не хватило ума, осторожности, достоинства, чего-нибудь ещё, желательно абстрактного и красиво сформулированного.
— А если нет? — пробормотала она себе под нос.
На экране вспыхнуло: «Выберите игрока».
Её палец завис на секунду. Перед глазами мелькнуло лицо бывшего мужа, кислое сочувствие преподавательницы, спокойный взгляд отца, насмешливая улыбка Марины.
— Ладно, Екатерина, — тихо сказала Алиса. — Попробуем сделать из тебя не жертву.
Она коснулась имени.
Сначала ничего не произошло.
Потом кресло едва заметно дрогнуло. Свет перед глазами стал ярче. Где-то в корпусе техники тонко щёлкнуло. Алиса нахмурилась, собираясь убрать руку.
И в ту же секунду её ударило током.
Резко. Глубоко. Так, будто тонкая раскалённая игла прошла от пальцев к плечу, в шею, прямо под череп. Свет рванулся белой вспышкой. Воздух пропал. Она дёрнулась, попыталась вскрикнуть, но звук застрял. Перед глазами всё раздвоилось, поплыло, пошло трещинами. Запахло горелой проводкой, озоном и чем-то металлическим, как кровь на холоде.
Она успела подумать только одно: «Вот это сервис».
Потом мир ударил её второй раз — уже не электричеством, а реальностью.
Холод.
Не офисный, не кондиционерный, не городской мартовский. Другой. Каменный. Тянущий от пола, от стен, от самой сырости воздуха. Тяжёлый запах воска, мокрой шерсти, кислого вина, старого дерева и человеческих тел. Шёпот. Шорох ткани. Чей-то сдавленный плач. Дальний звон металла.
Алиса распахнула глаза.
Над ней нависал тёмный деревянный балдахин. Ткань полога, тяжёлая, с блеклой вышивкой, уходила вверх в полумрак. Где-то справа колыхалось жёлтое пламя свечи. От этого света по резным столбикам кровати бежали золотистые дорожки. Под щекой была грубоватая ткань не современного белья, а чего-то плотного, льняного. Тело казалось чужим — слишком лёгким, слишком затянутым, будто рёбра сжали руками.
— Миледи… миледи?..
Голос был женский. Испуганный. Молодой.
Алиса резко села — и чуть не застонала. На грудь словно надели деревянный каркас. Воздух входил непривычно. Тяжесть юбок, жёсткость швов, натяжение шнуровки, холод цепочки на шее — всё это обрушилось одновременно.
Перед ней стояла девушка в чепце, с побледневшим лицом и огромными глазами.
За её спиной виднелась комната: камин, в котором догорали угли; сундук; массивный стул; на стене — тёмная тканая драпировка; у двери — две женщины в глухих тёмных платьях, переглядывающиеся так, словно только что увидели чудо или безумие.
Алиса опустила взгляд на собственные руки.
Не её.
Тоньше. Белее. Пальцы длинные, ухоженные, на одном — кольцо. На запястье кружево.
Она медленно подняла руку к лицу, коснулась щеки.
Кожа.
Тепло.
Пульс.
Настоящее.
Слишком настоящее.
И вот тут, вместо паники, её вдруг накрыло совершенно неуместное, почти детское, дикое восхищение.
Настолько полная визуализация?
Она коротко вдохнула, моргнула, огляделась ещё раз — уже внимательнее, цепляя детали. Каменная кладка у оконной ниши. Полосы света на полу. Шероховатость одеяла. Запах дыма в волосах. Тяжесть на висках от, кажется, какой-то сложной причёски. У женщины у двери распухшие суставы на пальцах. У служанки перед кроватью красные от слёз веки. Где-то в коридоре ругнулся мужчина.
Ни одного пикселя. Ни одной фальши. Ни единого сбоя.
— Ох, — выдохнула Алиса едва слышно.
Девушка у кровати всхлипнула:
— Миледи, вы меня слышите?
Алиса повернула голову к ней. Сердце колотилось быстро, но уже не от страха — от азартного изумления.
— Слышу, — сказала она и сама поразилась звучанию собственного голоса. Мягче. Выше. Но живой, тёплый, реальный до дрожи.
У служанки задрожали губы.
А Алиса, оглядев комнату, свечи, чужие лица, тяжёлые занавеси, камин, собственные не свои руки и ощущая, как в груди вместо ужаса поднимается острый восторг игрока, которому внезапно дали невозможное, улыбнулась.
— Ничего себе, — шепнула она. — Вот это технологии.

Глава 1.

Глава 1

Свечи коптили.
Не ярко — ровно настолько, чтобы свет оставался живым, но по верхам каменных стен уже тянулись тонкие сероватые полосы дыма. Пламя колыхалось лениво, почти устало, будто и оно провело в этом зале слишком много часов и теперь дожигало себя из упрямства. Свет ложился неровно: цеплялся за резьбу тёмных панелей, за края гобеленов, за тяжёлые золотисто-коричневые складки занавесей, за блеск перстней на чужих пальцах, за выпуклые лбы мужчин, склонившихся над бумагами. Тени от свечей дробили лица, вытягивали носы, углубляли морщины, и от этого люди казались не просто строгими — хищными.
Воздух был густым.
Он пах воском, влажным камнем, шерстью, сыростью, старыми чернилами, дымом, человеческим потом и той особой тяжёлой смесью тёплой одежды и холода, которая бывает только в больших каменных зданиях в зимнее время. От каменного пола поднималась стылая волна, она забиралась под подошвы, проходила сквозь тонкую кожу туфель, через несколько слоёв юбок, через нижние сорочки, через тело, и, казалось, доходила до самого сердца. При этом в зале было душно. Странная, мучительная духота, когда дыхание тёплое, а пальцы ледяные.
Екатерина Говард стояла посреди этого воздуха.
Прямо.
Так, как её учили держаться те немногие женщины, у которых в её жизни хватало терпения и желания хоть чему-то её научить. Спина выпрямлена. Плечи опущены. Подбородок чуть приподнят, но не настолько, чтобы показалось дерзостью. Руки сложены перед собой — одна ладонь на другой, пальцы спокойно лежат, не сцепляясь, не сжимаясь в кулак. Королева не ломает рук на глазах у мужчин.
Королева не плачет.
Королева не умоляет.
Королева, как оказалось, ещё и не должна была дышать слишком громко.
Она дышала тихо, будто боялась потревожить не людей — сам воздух.
Перед ней стоял длинный стол, укрытый плотной зелёной тканью. На ткани лежали бумаги, свёрнутые и расправленные, чернильницы, коробочки с песком для подсушивания записей, несколько печатей, длинные птичьи перья, ножички для подрезания кончиков, сургуч. Свет от свечей отражался на лакированной поверхности дерева там, где сукно чуть съезжало с края. За столом сидели мужчины. Одни — старые, с сухими лицами и тяжёлыми веками, другие моложе, но уже с тем особым выражением глаз, какое бывает у людей, рано привыкших решать чужие судьбы как бухгалтеры решают долговые записи. На них были чёрные, бурые, тёмно-синие одежды, меховые опушки на рукавах, цепи, перстни, тяжелые шапки у некоторых лежали рядом. Несколько человек стояли за их спинами. Ещё двое — ближе к дверям. Никто не двигался без нужды. Никто не говорил лишнего.
В этом зале всё уже было сказано заранее.
Оставалось только оформить.
Екатерина знала это с той минуты, как её привели сюда.
Нет, не так.
Она знала это раньше.
С того дня, как улыбки при её появлении стали короче. С того утра, как одна из женщин в её окружении опустила глаза слишком быстро. С того вечера, как в коридоре за её спиной смолк разговор. С того мгновения, как она увидела в зеркале не себя, а человека, вокруг которого сгущается тишина.
Сегодня тишина обрела голоса.
— Екатерина Говард, — произнёс седой мужчина, сидевший ближе к центру. Его лицо было сухим, острым, с тонкими губами и сероватыми глазами, которые, казалось, никогда не теплеют. — Вам известны обвинения, предъявленные против вас?
Голос был ровный, без нажима, без театральности. От этого слова звучали ещё хуже. Когда человек кричит, можно думать о его гневе. Когда человек говорит так спокойно, значит, всё уже давно решено.
Екатерина посмотрела чуть выше его лба. Не в глаза. Не мимо. Ровно туда, где взгляд не будет вызовом и не станет мольбой.
— Да, милорд, — ответила она.
Собственный голос удивил её. Он прозвучал тише, чем обычно, но не дрогнул. Ни один звук не оборвался. Только после ответа она почувствовала, как пересохло во рту.
Мужчина кивнул.
— И вы готовы признать правду этих обвинений?
Слова упали в воздух, как тяжёлые камни.
Она могла бы спросить, какую правду.
Могла бы сказать, что правда — вещь удобная, когда её держат в руках мужчины за столом.
Могла бы, но не стала.
Во-первых, потому что ей этого никто бы не простил.
Во-вторых, потому что она ещё не до конца понимала, что именно было бы ей выгоднее: молчание или мольба.
И в-третьих, потому что в последние дни слишком многое произошло без её согласия, и теперь даже собственные мысли приходилось удерживать, как горячий уголь на ладони.
— Мне нечего добавить, — сказала она.
Один из мужчин справа поднял брови. Другой опустил взгляд в бумаги. Молодой, почти красивый советник с длинными тонкими пальцами, державшими перо, посмотрел на неё внимательнее остальных, как будто в её лице искал не вину, а разгадку.
— Это не ответ, миледи, — заметил он.
Екатерина перевела на него взгляд. Он был моложе других, лет тридцати, не более. Тёмные волосы убраны назад, нос прямой, рот красивый, но жёсткий. На рукаве чёрного дублета — тонкая оторочка из меха. Рядом с ним лежал серебряный футляр для печати. Она не знала его близко, но видела раньше при дворе. Такие мужчины редко бывают на первом плане. Они всегда чуть в стороне. Поэтому их опаснее забыть.
— Тогда отвечу яснее, — проговорила она. — Мне нечего сказать, что могло бы изменить ваши намерения.
Тишина, и без того плотная, стала почти осязаемой.
Кто-то сзади втянул воздух.
Седой мужчина сложил руки на столе.
— Вы полагаете, наши намерения уже определены?
— Разве нет? — спросила Екатерина.
Этот вопрос она не собиралась произносить.
Он вырвался сам.
Нет, не вырвался. Она солгала бы, если бы так подумала. Он поднялся из неё так спокойно, словно ждал своей очереди весь день.
Старик смотрел на неё ещё несколько секунд, потом медленно отвёл взгляд на бумаги.
— Ваше положение, — сказал он, — не располагает к дерзости.
— Моё положение, милорд, уже ни к чему не располагает.
Несколько голов поднялись. Молодой советник перестал писать. Слева кто-то сдвинул кольцо на пальце, металл тихо царапнул дерево.
Екатерина услышала собственное сердце. Оно било в груди быстро, но ровно, словно тело уже поняло то, чего разум до сих пор старался не признавать до конца: путь назад исчез. Всё, что осталось, — стоять.
Она стояла.
На ней было платье из тёмного бархата — глухого, почти траурного оттенка красного вина, так густо затемнённого, что при слабом свете он казался бурым. Верхняя юбка падала тяжёлыми складками. Корсаж был расшит тонкой тесьмой и мелким речным жемчугом, но без излишней пышности. Сегодня на неё не надели ни крупных камней, ни широкой цепи, ни тех украшений, которые подчёркивали бы её звание. Только тонкая нить жемчуга на шее да кольцо. Рукава, узкие до локтя и раскрывающиеся ниже, слегка колыхались, когда она поворачивала кисть. Волосы были уложены аккуратно и прикрыты французским капюшоном, но не самым богатым, не парадным, не тем, в котором она привыкла видеть себя при дворе рядом с королём. Этот капюшон был скромен до осторожности.
Они уже одевали её не как королеву.
Они одевали её как женщину, от которой всё ещё требуется видимость приличий, но не блеска.
И даже это она заметила слишком поздно.
В другой день, в другой месяц, ещё совсем недавно, она была окружена золотом, шелками, смехом, духами, лютнями, шёпотом, завистью, мелкими уколами и чужими глазами. Тогда ей казалось, что мир при дворе — это бесконечный зал, в котором достаточно улыбаться нужным людям, не сердить ненужных, не запоминать лишнего и держаться поближе к тем, кто сильнее. Всё было сложно, но всё же похоже на узор — хитрый, переплетённый, однако понятный, если научиться его различать.
Она так и не научилась.
Или не успела.
— Вам зачитывались показания, — продолжил седой. — Вы имели возможность опровергнуть их.
— Показания можно читать сколько угодно, милорд, — отозвалась Екатерина. — От повторения они не становятся правдой.
На этот раз из-за стола донёсся тихий шорох недовольства. Один из мужчин, грузный, с красным лицом и плотными седыми бровями, нахмурился.
— Вы отрицаете неподобающее поведение, имевшее место до вашего брака с государем? — резко спросил он.
Она повернула голову на голос.
Вопрос был задан так, будто сама его формулировка уже должна была заставить её краснеть, дрожать и путаться. Вопрос был грязнее, чем слова, которыми он был обёрнут. В нём уже содержалась казнь. Не телесная — та ещё впереди или нет, она всё ещё не позволяла себе думать. Но казнь достоинства. Та, которой мужчин при дворе почти никогда не подвергали. Мужчина мог быть распутен, жесток, грязен, предателен и всё равно оставаться советником, воином, слугой короны. Женщине хватало одной тени.
— Я отрицаю, — сказала она.
— Полностью?
Она медленно вдохнула. Бархат под грудью казался жёстче с каждым ответом.
— Полностью.
— И тем не менее имена названы.
— Имена можно назвать, — ответила она. — Сказать — не значит доказать.
Теперь грузный мужчина стукнул пальцами по столу.
— Вы слишком свободны в речах для человека в вашем положении.
— А что ещё мне оставили, милорд? — спросила Екатерина.
Эти слова были опасны.
Она знала.
Но в ней уже нарастало странное, холодное отчаяние. Не то, что заставляет падать на колени. И не то, что рождает истерику. Другое. Оно было похоже на зимнюю воду в колодце: тёмное, неподвижное, глубокое. Когда человеку нечего больше удерживать, внутри иногда появляется пугающее спокойствие.
Она уже слышала о себе всё, что можно было услышать.
Юная.
Пустая.
Лёгкая.
Слишком весёлая.
Недостаточно скромная.
Недостаточно умная.
Слишком красивая для собственной пользы.
Красивая — это вообще оказалось самым опасным словом в её судьбе.
Люди произносили его как комплимент. Но за комплиментом всегда стоял расчёт. Красивая девушка — значит, годная для показа. Для брака. Для выгодной близости. Для украшения двора. Для забавы. Для милости. Для ревности. Для зависти. Для того, чтобы её поставить рядом с сильным мужчиной и посмотреть, чем это кончится.
Теперь смотрели.
И кончалось плохо.
Седой мужчина откашлялся.
— Нам не требуется ваша оценка происходящего. Только ответы.
— Тогда у вас уже всё есть, — сказала Екатерина.
Молодой советник, всё ещё державший перо, слегка наклонил голову.
— Вы не боитесь?
Вопрос прозвучал неожиданно.
Не потому, что был сказан грубо. Напротив. Слишком спокойно. Почти мягко. И оттого ещё страшнее.
Екатерина посмотрела на него внимательнее.
Он действительно хотел знать.
Не ради жалости. Не ради сочувствия. Ей даже показалось, что ему просто любопытно, из какого материала сделана женщина, которую уже почти списали.
— Боюсь, — сказала она после короткой паузы. — Но не вас.
Он едва заметно прищурился.
— А кого же?
Она могла бы ответить честно.
Себя.
Того, что будет потом.
Того, как быстро исчезает имя.
Того, что после всех этих слов, протоколов, печатей и мужских голосов от неё останется только строка в бумаге.
Но говорить это она не собиралась.
— Своей глупости, — произнесла Екатерина.
Никто не ожидал такого ответа.
Это стало видно сразу.
Даже грузный мужчина перестал стучать пальцами. Седой поднял взгляд. Молодой советник медленно опустил перо.
— Вы признаёте, что действовали неосторожно? — спросил он.
— Я признаю, что слишком долго считала улыбки доброжелательностью.
Это была правда.
Правда не полная, не та, которая могла бы её спасти. Но правда.
Потому что она действительно верила.
Верила, что нежность короля — это защита.
Верила, что милости при дворе значат больше, чем память людей о её происхождении.
Верила, что те, кто склоняется перед ней, делают это из уважения, а не из привычки к сильному человеку рядом с ней.
Верила, что молодость сама по себе может быть щитом.
Смешно.
Молодость оказалась не щитом, а мясом, которое бросили на стол.
Её отпустили не сразу.
Ещё спрашивали. Ещё зачитывали слова, произнесённые другими. Ещё называли имена людей, которых она предпочла бы никогда не слышать. Каждый вопрос был устроен так, чтобы загнать её в угол. Если скажет «нет» — значит, упряма и лжёт. Если скажет «да» — признает то, что не должна признавать. Если начнёт объяснять — запутается. Если заплачет — докажет слабость. Если выдержит — назовут бесстыдной.
Она отвечала коротко.
Иногда — молчала.
Иногда — смотрела в лица людей и думала, что многих из них при дворе видела за ужином. Они ели жареных фазанов, пили вино из серебра, целовали её руку, кланялись, желали здоровья государю и милости небес. А теперь смотрели на неё так, словно она была пятном, которое пора счищать.
Пятно.
Вот во что превращается королева, когда мужчина, давший ей имя и вес, отворачивается.
Когда её вывели из зала, она не сразу почувствовала ноги.
Коридор встретил её холодом. Настоящим. Острым, живым, влажным. После душной комнаты он ударил в лицо, в горло, в виски. От стен тянуло сыростью. Факелы в железных держателях горели неровно, чадили сильнее свечей. По каменным плитам шёл сквозняк, поднимая подол платья. Двое стражников двигались рядом — не грубо, не хватая за локти, но так близко, что она слышала шорох их одежды и лёгкий звон металла при каждом шаге.
Её покои теперь находились не в той части дворца, где было тепло, людно и пахло дорогими маслами, духами, хлебом и жареным мясом. Это были комнаты для изоляции под видом заботы. Маленькие. Тихие. Со слишком низким потолком по сравнению с её прежними покоями. С одной узкой кроватью под балдахином, сундуком, столиком, двумя тяжёлыми стульями и молитвенной скамьёй у окна. Окно было высокое, узкое, с мутными ромбами стекла. Днём сквозь него проходил серый свет, который всё делал одинаково блеклым. Сейчас же за стеклом ничего не было видно, кроме темноты и отсвета факела на внутренней стене.
В комнате пахло золой, влажным льном и чем-то лекарственным. Вероятно, травами, которые сожгли в углях ради «очищения воздуха». У камина тлели остатки дров, но тепла было мало. На столе стояли кувшин с водой, деревянная чаша и кусок хлеба на глиняной тарелке. Никакого серебра. Никакого вина.
Её кормили как живую упрёк.
— Миледи, — прошептала служанка, когда за ней закрылась дверь.
Екатерина обернулась.
Жанет.
Не самая красивая из её девушек, не самая ловкая, не самая заметная, зато одна из немногих, у кого оставалось человеческое лицо. Тонкая, белолицая, с покрасневшими веками и руками, нервно сжатыми у пояса. На ней было простое тёмное платье, вытертое на локтях, и белый чепец, съехавший набок.
— Вам подать воды? — спросила Жанет.
Екатерина посмотрела на кувшин и вдруг поняла, что не сможет проглотить ни глотка.
— Нет.
— Может быть, согреть постель?
— Нет.
Жанет замолчала. Её губы дрожали.
В обычный день Екатерина сказала бы что-нибудь мягкое. Спросила бы, почему девушка так бледна. Попросила бы снять тяжёлый рукав или принести плед. В обычный день между королевой и служанкой всё ещё существовал уклад, в котором одна просит, другая исполняет, но обе знают, кто есть кто.
Сегодня уклад распался.
Они обе знали только одно: никакая корона в этой комнате уже ничего не значит.
Екатерина подошла к камину, протянула руки к слабому теплу и заметила, как дрожат пальцы.
Вот теперь дрожь пришла.
Не в зале.
Здесь.
Когда можно было не держать лицо для чужих.
— Они... — Жанет осеклась. — Они будут ещё звать вас?
— Да, — ответила Екатерина.
— А... а государь? Он...
На этом вопросе служанка окончательно замолчала, будто сама испугалась собственных слов.
Екатерина не обернулась.
Государь.
Ещё совсем недавно она произносила это слово с трепетом, осторожностью, сладким страхом и той наивной гордостью, которая бывает только у очень молодой женщины, внезапно увидевшей, что самый сильный мужчина в стране смотрит именно на неё.
Ей казалось, что этот взгляд и есть судьба.
Какая глупость.
Генрих умел смотреть так, что мир начинал вращаться вокруг его внимания. Он был старше, тяжелее, утомлён болезнями, переменами настроения, собственной силой, но рядом с ним по-прежнему чувствовалась та жестокая, густая энергия, из которой делается власть. Люди смолкали, когда он входил. Пространство меняло форму. Даже воздух становился другим — напряжённым, горячим, живым.
Когда он впервые улыбнулся ей чуть дольше, чем следовало, у неё внутри всё вспыхнуло.
Когда он назвал её розой без шипов, ей хотелось поверить, что это милость.
Когда он приказал подать ей драгоценность, ей показалось, что жизнь открылась.
Когда на неё надели корону, она почти не помнила своего веса. Только свет, золото, лица, запах ладана, пение, шум одежды, слова, которые произносили о её долге, счастье, чести.
А теперь?
Теперь он молчал.
И его молчание было страшнее любого крика.
— Государь занят важными делами, — сказала Екатерина и сама услышала, как пусто это прозвучало.
Жанет опустила голову.
— Простите, миледи.
— За что?
— Я... не знаю.
Это было так жалко, так беспомощно и так по-человечески, что Екатерина впервые за день почувствовала не злость, не холод, не усталость, а острую, короткую боль.
— Не плачь, — тихо сказала она.
— Я не плачу.
— Тогда перестань делать такое лицо.
Жанет судорожно шмыгнула носом и попыталась выпрямиться. Неудачно. Вид у неё стал ещё несчастнее.
Екатерина закрыла глаза на секунду.
— Мне нужен гребень, — произнесла она. — И зеркало.
Служанка всполошилась, как будто это был приказ о спасении мира.
— Сейчас, миледи. Сейчас.
Когда Жанет подошла с небольшим зеркалом в деревянной раме, Екатерина впервые за весь день увидела себя внимательно.
Лицо казалось уже не тем.
Нет, черты были прежними: мягкий овал, светлая кожа, губы, когда-то казавшиеся ей слишком полными, тонкие брови, светло-карие глаза. Но всё, что прежде делало лицо живым, словно ушло. Исчезла беспечность. Исчезла та лёгкость, за которую её любили и презирали одновременно. Под глазами легли сероватые тени. Щёки стали чуть впалыми. У рта появилась напряжённая складка, которой раньше не было. И весь этот новый, горький рисунок особенно страшно смотрелся именно на её молодом лице.
Она была ещё очень молода.
Это вдруг стало почти неприличным.
Екатерина провела кончиками пальцев по щеке.
— Вы прекрасны, миледи, — поспешно сказала Жанет.
Она чуть усмехнулась. Сухо. Почти беззвучно.
— Ложь нынче не в цене.
— Я не лгу.
Нет, подумала Екатерина. Девочка, возможно, и не лжёт. Просто повторяет то, чему привыкла служить.
Красоту.
Удобную, пока она радует мужские глаза.
Проклятую, когда она становится поводом для чужих расчётов.
Она отложила зеркало.
— Расчеши.
Жанет осторожно сняла капюшон, выпуская густые пряди. Волосы Екатерины были светло-каштановыми с тёплым медовым отливом. В юности ей говорили, что на солнце они золотятся. Сегодня солнца не было. Только тусклый огонь и отражение бледного лба в стекле.
Гребень шёл по волосам медленно. Служанка боялась сделать больно. Или боялась её вообще касаться.
— Жанет, — вдруг спросила Екатерина, не открывая глаз. — Что говорят?
Та замерла.
— О чём, миледи?
— Не глупи.
Секунда.
— Разное.
— Какое именно разное?
Жанет сглотнула.
— Что... — Она запнулась. — Что всё было известно ещё прежде. Что... кто-то рассказал. Что милость государя обманули. Что... — Голос совсем сел. — Что вас... не простят.
Последние слова повисли в воздухе.
Не простят.
Будто речь шла о шалости, а не о том, что женщины при дворе называют иначе, мужчины — иначе, а итог у этого всё равно один.
Екатерина открыла глаза.
— И кто же говорит громче всех?
Жанет колебалась.
— Не надо, — мягко сказала Екатерина. — Всё равно узнаю.
Служанка опустила взгляд на волосы, которые расчёсывала.
— Леди Рочфорд, — выдохнула она едва слышно. — И... некоторые люди из старого окружения герцога. И те, кто всегда говорил, что... — Она осеклась.
— Что я слишком молода? — закончила Екатерина.
— Да, миледи.
Да.
Слишком молода, чтобы быть королевой. Слишком весела, чтобы быть добродетельной. Слишком мало обучена, чтобы не ошибаться. Слишком красива, чтобы вызывать доверие у женщин. Слишком любима королём, чтобы не вызвать ненависть у тех, кто привык решать, кого именно ему любить.
Леди Рочфорд.
Имя кольнуло особенно.
Эта женщина умела улыбаться так, что за улыбкой не было видно зубов. Она двигалась мягко, говорила тихо, в глаза смотрела ровно настолько, чтобы казаться преданной, и почти никогда не высказывалась первой. Но возле неё всё время что-то происходило. Шепотки. Переданные слова. Неуловимые перемены в настроении других. Чужая неловкость. Чужое падение. Чужая ошибка, замеченная очень вовремя.
Екатерина долго не хотела этого видеть.
Иногда человек замечает опасность, но отводит взгляд, потому что признать её — значит признать собственную глупость.
Она слишком долго предпочитала уютную слепоту.
— И что говорит леди Рочфорд? — спросила она.
Жанет побелела ещё сильнее.
— Миледи...
— Говори.
— Что женщины, — выдавила служанка, — сами роют себе могилу, если забывают, кому обязаны всем.
Екатерина закрыла глаза.
На миг.
Только на миг.
Вот и всё.
Не надо было спрашивать.
Когда Жанет ушла, оставив её одну, тишина в комнате стала другой, не как в зале. Там тишина была коллективной, официальной, решающей. Здесь — личной, цепкой, липнущей к мыслям.
Екатерина подошла к окну.
Снаружи ничего нельзя было разглядеть толком. Ночь и внутренний двор, подсвеченный редкими огнями. Ветер мотал тени по камню. Где-то далеко, в другой части дворца, вероятно, всё ещё ужинали, говорили, смеялись, спорили о новостях, ели печёное мясо, миндальные пироги, запивали вином. Какие-то женщины снимали ожерелья и обсуждали чужую опалу. Какие-то мужчины решали, кто завтра получит доступ к государю. Слуги таскали жаровни. Кухни не спали. Коридоры жили. Дворец продолжал существовать.
Без неё.
Её вычеркивали ещё до того, как кончатся допросы.
Она обхватила себя руками, словно это могло удержать тело от рассыпания.
Молодой.
Вот кем она была на самом деле.
Не опытной интриганкой, не победительницей, не соблазнительницей, как потом будут, возможно, говорить.
Молодой.
Девочкой, которую плохо обучили выживанию среди взрослых хищников.
Она родилась в мире, где фамилия Говард значила силу, но не для всех одинаково. У одних в семье было влияние. У других — деньги. У третьих — право принимать решения. Ей же достались имя, кровь, красота и постоянное напоминание о том, что женская судьба — это хорошо устроиться. Быть полезной. Быть приятной. Не спорить. Усвоить, как смотреть, как улыбаться, как склонять голову, как не надоедать, как вовремя нравиться и не создавать проблем.
Её не учили политике.
Её учили нравиться.
И вот теперь эти два навыка, как выяснилось, не просто не были равны.
Один из них вообще ничего не стоил.
Камин потрескивал слабо. Угли уже почти погасли. В комнате пахло золой, холодным льном и воском.
Екатерина присела на край кровати. Матрас под ней просел. Пальцы сами нащупали ткань покрывала — плотную, грубее, чем она привыкла. На стене висел маленький деревянный крест. Раньше она едва замечала подобные вещи. Теперь взгляд всё время цеплялся за предметы, как будто в них можно было найти опору.
Через какое-то время — сколько прошло, она не поняла — дверь снова открылась.
Вошёл не стражник.
И не Жанет.
Леди Рочфорд.
Её платье было чёрным, глухим, из тяжёлой материи, но скроено так искусно, что даже простота в её случае казалась нарядом продуманным и дорогим. На шее — цепочка, тонкая, неброская. Волосы спрятаны под капюшоном аккуратно, без единой выбившейся пряди. Лицо бледное, почти бескровное, но не болезненное — холодное. Губы тонкие. Глаза серые, внимательные. Она закрыла за собой дверь сама.
Не торопясь.
Екатерина выпрямилась.
— Вас прислали? — спросила она.
Леди Рочфорд посмотрела на неё несколько секунд, будто оценивая не вопрос, а то, как именно он был задан.
— Я пришла сама.
— Как это благородно.
— Осторожнее, миледи. Вам всё ещё стоит помнить, где вы находитесь.
— Я как раз начала вспоминать слишком многое.
Рочфорд медленно подошла ближе. От неё пахло холодом коридора, тонким уксусным настоем для рук и чем-то цветочным, но настолько слабым, будто аромат был нанесён вчера.
— Вы должны благодарить Бога, — произнесла она тихо. — Что вам ещё дают возможность говорить.
— Разве? Мне казалось, здесь как раз предпочитают, чтобы я молчала.
— Иногда молчание умнее.
— В вашем случае, должно быть, это особенно действенно.
На лице леди Рочфорд не дрогнул ни один мускул.
Вот что раздражало сильнее всего. С такими женщинами невозможно даже по-настоящему ссориться. Они не повышают голос. Не вспыхивают. Не краснеют. Они смотрят и ждут, пока собеседник сам покажет слабость.
— Вы были слишком беспечны, — сказала она.
— А вы слишком заботливы.
— Я пытаюсь напомнить вам о смирении.
— И когда оно спасало женщин при дворе?
На это леди Рочфорд всё же чуть прищурилась.
Екатерина увидела и внутренне отметила это, как мелкую победу. Почти бесполезную, но всё же.
— Вы всё ещё не понимаете, — сказала Рочфорд. — Вас не губит один поступок. Вас губит то, что вы не знали меры.
— Меры в чём? В молодости? В доверии? В том, что мне с детства не объяснили, как именно следует выживать среди людей, подобных вам?
Тишина.
Только ветер за окном скребся о ставню.
Леди Рочфорд не повысила голос.
— Вы говорите так, будто хотите оправдать себя.
— Нет, — ответила Екатерина. — Я говорю так, будто вижу вас.
Вот теперь между ними действительно что-то изменилось.
Очень мало.
Почти незаметно.
Но леди Рочфорд поняла: на неё посмотрели не как на старшую женщину, не как на наставницу, не как на часть двора. На неё посмотрели как на игрока.
— Видеть и понимать — не одно и то же, — проговорила она.
— Согласна.
— И всё же вам стоило бы молиться, а не острить.
Екатерина медленно поднялась с кровати.
Она была чуть ниже ростом, чем Рочфорд, моложе, мягче лицом, красивее той яркой красотой, которая сразу привлекает мужской глаз. Рядом с этой ледяной женщиной её юность казалась почти издевательством.
— А вам, — сказала она тихо, — стоило бы реже наслаждаться чужими падениями. Они не всегда проходят бесследно.
Леди Рочфорд улыбнулась. Едва заметно. Одними губами.
— Чужими?
И вышла.
Дверь закрылась без хлопка.
Но Екатерине показалось, что звук ударил сильнее крика.
Она не спала.
Сначала сидела у камина, завернувшись в покрывало. Потом легла. Потом встала. Ходила по комнате медленно, считая шаги от стены до стены. Семь с половиной в длину. Четыре в ширину. Остановилась у окна. Снова села. Снова легла. Тело хотело отдыха, но разум не отпускал.
И всё же под утро пришла странная полудрёма. Не сон — провал. В нём не было образов, только ощущение глубокой, вязкой воды, в которую погружаешься без звука.
Она проснулась от колокола.
Нет, не от колокола.
От ощущения времени.
Серый свет уже сочился в окно. Комната выглядела ещё беднее днём. Ткань на стенах была выцветшей. Дерево на стульях местами исцарапано. На кувшине — трещинка у ручки. На столе — хлеб засох. На подоконнике лежала капля воды, и в ней дрожал серый свет.
Вошла Жанет с миской тёплой воды.
— Сегодня вас снова позовут, — прошептала она.
Екатерина не удивилась.
— Конечно.
— Вам... принесли другое платье.
Другое платье оказалось темнее прежнего и проще. Тоже хорошее, тоже тёплое, но уже без жемчужной отделки. Узкие рукава. Глухой вырез. Плотная юбка. На неё будто надевали постепенное исчезновение.
Пока Жанет шнуровала корсаж, Екатерина смотрела в мутное зеркало и думала о том, что в молодости человек слишком часто считает свою жизнь сценой, на которой его ещё успеют спасти в последний момент. Придёт кто-то сильный. Кто-то скажет нужное слово. Кто-то опровергнет. Кто-то пожалеет. Кто-то вспомнит любовь.
Ничего этого не происходило.
Происходили бумаги. Люди. Голоса. И платье без жемчуга.
Во второй раз зал показался ещё холоднее.
Или, может быть, она просто устала настолько, что перестала путать физический холод с тем, что делают с человеком чужие решения.
Её снова поставили на то же место. Мужчины были почти те же. Только на этот раз один из стульев пустовал, а у стола стоял священник в чёрной одежде, с длинным, усталым лицом и руками, спрятанными в рукава. Он не смотрел на неё постоянно, как остальные. Только иногда поднимал глаза. И в этих взглядах было то, чего не хватало всему залу, — усталость от чужой боли. Не сочувствие даже. Усталость.
Плохо.
Потому что уставшие люди редко вмешиваются.
Седой советник начал говорить. Опять. Слова были те же, только уложенные чуть иначе. Формулировки менялись, смысл оставался. Нарушение доверия. Неподобающее прошлое. Поведение, недостойное короны. Имя государя. Имя Бога. Имя чести. Всё это ложилось на неё слоями, как ткань на тело, только ткань можно снять, а эти слова — нет.
— Вам предлагается ещё раз подтвердить ваши прежние ответы, — сказал он.
Екатерина смотрела на горящую свечу слева от него. На горячую каплю воска, ползущую вниз по белому телу свечи.
— Подтверждаю, — ответила она.
— И вы не желаете назвать имён людей, вовлечённых в ваши действия?
Она усмехнулась.
Совсем чуть-чуть.
— Вы ведь и без меня уже назвали все имена, какие захотели.
— Вы упрямы.
— Я жива.
Слова вышли тише, чем она думала.
Но их услышали.
Молодой советник, тот самый, поднял голову и посмотрел на неё так пристально, что ей на миг стало не по себе. В его взгляде было не торжество. И не неприязнь. Почти раздражённое удивление. Будто он всё ещё не мог решить, дурочка перед ним или кто-то иной.
Дурочка.
Это слово всегда шло за ней с тех пор, как во взрослом мире мужчины и старшие женщины начали оценивать её не как ребёнка, а как будущий инструмент.
Слишком весела — значит, глупа.
Не молчит, когда нужно, — значит, глупа.
Смеётся от души — значит, глупа.
Не умеет вовремя прятать лицо — значит, глупа.
Она долго ненавидела это слово.
Потом пыталась не замечать.
Теперь почти видела в нём насмешку судьбы. Потому что если бы она действительно была глупой до конца, то, возможно, не чувствовала бы так остро, где именно ошиблась. А она чувствовала. И от этого было хуже.
Вопросы продолжались.
Она отвечала.
Иногда голос у неё садился, и тогда священник шевелился, будто хотел попросить подать воды, но молчал. Один раз ей всё же дали сделать глоток из деревянной чаши. Вода была холодной и пахла железом.
Когда допрос кончился, ноги у неё подогнулись не сразу, а только в коридоре.
Она успела сделать ещё несколько шагов, потом ладонь скользнула по стене, и камень под рукой оказался таким ледяным, что это отрезвило. Жанет, ожидавшая у двери, ахнула и кинулась к ней.
— Тише, — сказала Екатерина. — Не делай вид, будто я падаю.
— Но вы бледны как полотно.
— Я и так почти полотно. Ещё немного — и меня повесят в рамку.
Жанет уставилась на неё с ужасом.
А Екатерина вдруг поняла, что почти смеётся.
Смеётся?
Нет, это было другое. Нервы, дошедшие до той тонкой черты, за которой человеку начинает казаться смешным собственное положение. Не из радости. Из последней защиты.
В покоях она позволила снять с себя верхнее платье и осталась в нижнем тёплом гауне. Ткань на плечах была мягче, легче. Но даже она давила.
Жанет растирала ей руки шерстяной тканью, принесла подогретое вино с водой и мёдом, которое ей велели пить для сил. Екатерина сделала несколько глотков. Тёплая сладость обожгла язык.
— Вы должны поесть, — сказала Жанет.
— Я должна очень многое, как выяснилось.
— Миледи...
— Ладно. Давай.
Она съела немного хлеба, крошку сыра, и всё показалось безвкусным. Не еда — обязанность.
Позднее, когда за окном начало темнеть, в дверь снова постучали.
На этот раз вошёл священник.
Один.
Он поклонился, не слишком низко, но почтительно.
— Ваше величество.
Она чуть скривила губы.
— Вы один из немногих, кто ещё употребляет этот титул.
— Пока он не отнят, я не вправе отказывать вам в нём.
Он говорил тихо, устало и без показной набожности. На его лице не было того сладкого сострадания, от которого хочется ударить. Это сразу делало его переносимым.
— Вы пришли готовить меня к покаянию? — спросила Екатерина.
— Я пришёл предложить беседу.
— Это почти одно и то же.
Священник не стал спорить.
Он был пожилым, сухим, с редеющими волосами и чистыми руками. От него пахло холодом, шерстью и церковным дымом. На рукавах одежды застрял пепел, видимо, от кадила или жаровни.
— Вы сердиты, — сказал он.
— Вы наблюдательны.
— Вы слишком молоды для такого выражения лица.
— А для какого возраста подходит то, что происходит вокруг меня?
Он сел не сразу. Сначала дождался её кивка.
— Я не стану лгать вам, — сказал священник. — Время нехорошее.
— Очень смелая мысль.
— И всё же вы должны подумать о душе.
Екатерина посмотрела на огонь.
— Все думают о моей душе именно тогда, когда перестают думать о моей жизни.
Священник сложил руки.
— Вы обижены.
— Нет. Я просто поздно начала понимать, как устроено милосердие у сильных мира сего. Его дают только тем, кто уже не мешает.
Он молчал.
Потом спросил:
— Вы хотите жить?
Вопрос был настолько простым, что больно было уже от самой его простоты.
Екатерина медленно перевела на него взгляд.
— Я ещё не настолько святая, чтобы желать иного.
— Тогда молитесь не только о прощении.
— А о чём же?
— О ясности.
Она усмехнулась.
— Поздний совет.
— Поздний — не значит бесполезный.
Может быть, он и был прав. Только ясность пришла не как благодать. Она пришла как нож.
После его ухода Екатерина долго сидела неподвижно.
Жанет уснула на сундуке, свернувшись калачиком, потому что не хотела оставлять её одну. За окном ночь уже окончательно упала на дворец. Где-то вдали хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору. Собаки залаяли и тут же смолкли. Огонь в камине почти угас.
Екатерина поднялась, подошла к зеркалу и посмотрела на себя снова.
Тусклый свет делал лицо старше.
И вдруг ей захотелось увидеть не настоящее отражение, а то, каким она была совсем недавно.
Лето.
Свет.
Белая кожа в золоте.
Лёгкий смех.
Новые наряды, от которых кружится голова.
Женские руки поправляют ей рукава.
Кто-то шепчет, что король снова спрашивал о ней.
Кто-то завидует.
Кто-то улыбается слишком сладко.
Музыка.
Запах розовой воды.
Ладан.
Шёлк.
Она была счастлива?
Нет.
Не так.
Она была ослеплена.
А теперь пришло зрение.
Как жаль, что зрение всегда приходит тогда, когда уже поздно.
Она не знала, сколько времени прошло, когда в голове будто что-то треснуло.
Не звук.
Ощущение.
Словно по самой тонкой кости внутри черепа прошла сухая искра.
Екатерина резко вздрогнула.
Поднесла пальцы к виску.
Тепло.
Гул.
Свет вокруг как будто на миг стал слишком ярким. Свеча у зеркала расплылась, потянулась вверх, словно пламя увидели сквозь воду. Сердце ударило особенно сильно — один раз, второй, третий. Комната качнулась.
Она ухватилась за край столика.
— Миледи? — вскрикнула Жанет, проснувшись.
Екатерина открыла рот, чтобы ответить, но в ту же секунду мир словно разорвали надвое.
Боль.
Не в теле.
Глубже.
Молниеносная, белая, безжалостная.
Не похожая ни на что из того, что она знала раньше.
Не судорога, не обморок, не слабость.
Как будто чья-то горячая, беспощадная рука прошла сквозь её голову, сквозь глаза, сквозь затылок, и выжгла изнутри сам воздух. Она пошатнулась, пальцы соскользнули со стола, свеча качнулась, свет раздвоился, потом размножился, и в этих множащихся огнях она вдруг увидела не только комнату.
Что-то ещё.
Нечто немыслимое.
Яркий, белый, ровный свет без свечей. Гладкие стены. Чужое кресло. Странный блеск поверхности, на которой вспыхивают слова. Женское лицо — другое, не её — с расширенными глазами и полурассмеянным ртом. Запах не дыма и камня, а озона, металла, палёной проводки, кофе, сырого городского воздуха.
Чужое.
Чуждое.
Невозможное.
Это длилось миг.
Или вечность.
Екатерина услышала крик Жанет — где-то очень далеко, словно через толщу воды.
А потом что-то в ней оборвалось.
Не боль.
Граница.
Тело рухнуло на пол, но до падения, до удара, до холода камня чужое сознание уже входило в неё, как огонь входит в сухую ткань.
И в последнем, распадающемся миге Екатерина успела подумать только одно — не словами даже, а чистым ужасом удивления:
кто ты?

Глава 2.

Глава 2

Камень под ладонями был холодным.
Не просто прохладным — холодным так, что это ощущение пробиралось внутрь, под кожу, в кости. Оно не задерживалось на поверхности, не щипало, не бодрило, а медленно, обстоятельно забиралось в тело, будто здесь, в этой комнате, сам воздух был сделан из сырости и камня. Алиса не сразу поняла, что именно чувствует. Сначала было только это: холод, тяжесть, запах.
Запах ударил вторым.
Гораздо сильнее.
Сырость. Старое дерево. Зола. Прелая ткань. Воск. Чужое человеческое дыхание. И где-то глубже — кислое, затхлое, очень неприятное, как в помещении, которое слишком редко проветривают и слишком часто используют не для жизни, а для ожидания.
Она резко втянула воздух, тут же пожалела об этом и зажмурилась.
— Господи, — вырвалось у неё почти беззвучно.
Голос.
Не её.
Чужой.
Тонкий, мягкий, высокий.
Алиса застыла на коленях, опираясь ладонями о каменный пол. Сердце колотилось так, будто его кто-то пнул сапогом. Перед глазами дрожал жёлтый огонёк свечи. В ушах стоял шум — не звон, а именно шум, как после удара током, только теперь он шел не снаружи, а изнутри.
— Миледи! Миледи, ради всего святого…
Кто-то подхватил её под локоть. Ладонь была тёплая, сухая, маленькая.
Алиса резко повернула голову.
Лицо девушки в белом чепце появилось так близко, что сначала распалось на отдельные детали: красные веки, светлые ресницы, бледная кожа с трещинкой у губы, тонкий нос, дрожащий подбородок. Потом детали сложились в целое. Молодая служанка. Испуганная до смерти. И при этом — не цифровая. Не нарисованная. Не «почти настоящая».
Настоящая.
Алиса моргнула и медленно перевела взгляд дальше.
Комната.
Небольшая, каменная, низковатая по сравнению с теми королевскими интерьерами, которые она видела в сериалах, фильмах и реконструкциях. Никакой парадной красоты. Узкое окно с мутными ромбами стекла. Тяжёлые занавеси. Кровать под балдахином. Стол. Сундук. Стул. Молитвенная скамья. Камин с почти погасшими углями. И всё — в тусклом свете свечи и последних красноватых отблесках углей. Ни интерфейса. Ни подсказок. Ни строки меню. Ни даже малейшего ощущения, что где-то рядом должен быть шлем виртуальной реальности, экран или хотя бы акустика.
Это было невозможно.
И оттого великолепно.
Алиса сжала камень пальцами, будто хотела убедиться, что ощущение не обманчиво. Под пальцами была холодная шероховатость, местами влажная. На костяшках осталось сероватое пыльное пятно.
— Миледи, вы упали, — шептала девушка. — Я звала, а вы… вы как будто не слышали… Боже милосердный…
Алиса перевела на неё взгляд.
— Как тебя зовут?
Девушка вздрогнула так, словно от неожиданности у неё перестало биться сердце.
— Жанет, миледи.
Алиса чуть не улыбнулась.
Отлично. Значит, механика мира работала с именами. Имена уже были встроены. История не требовала пояснений. Это радовало.
— Жанет, — повторила она, пробуя слово. — Подними меня.
Служанка помогла ей встать. И тут Алису накрыло новым ощущением.
Платье.
Вернее, не платье — многослойная конструкция из ткани, швов, завязок, жёсткости и веса, в которой тело существовало совсем иначе, чем в джинсах, футболке и пальто двадцать первого века. Жёсткий корсаж держал грудную клетку. Тяжёлые юбки тянули вниз. Рукава ограничивали движение. Тонкая цепочка на шее холодила кожу. Волосы были уложены так, что тянуло виски. Это всё не выглядело настоящим — оно ощущалось настоящим. Абсолютно.
Алиса осторожно шагнула. Ноги в мягких туфлях отозвались на движение иначе, чем её собственные. Центр тяжести был смещён. Платье шуршало. Ткань терлась о ткань.
Восхищение росло с каждой секундой.
— Зеркало, — сказала она.
— Миледи?
— Зеркало. Быстро.
Жанет метнулась к столику, схватила небольшое зеркало в деревянной раме и подала ей двумя руками, как подают реликвию. Алиса взяла его и посмотрела.
На неё смотрела Екатерина Говард.
Не так, как на портретах. Не так, как в учебниках или в стилизованных киношных версиях. Не «идеализированный исторический образ». Лицо было живое, молодое, очень человеческое. Кожа светлая, почти прозрачная у висков. Глаза — светло-карие, с золотистым тёплым ободком у зрачка. Рот красивый, мягкий, но сейчас сжатый. Щёки чуть впали. Под глазами лёгкие тени. Волосы — тёплый каштан с медовым отливом, уложенные по моде эпохи и убранные под французский капюшон.
Красивая.
Очень.
Но не кукольной, мёртвой красотой. Не картинной. В ней была уязвимость. Настоящая, почти физически ощутимая.
Алиса подняла руку и коснулась чужой щеки.
Отражение сделало то же самое.
— Это уже не смешно, — пробормотала она, и тут же поправила себя мысленно: нет, ещё как смешно. Это просто невероятно.
— Миледи? — Жанет смотрела так, будто вот-вот упадёт в обморок сама. — Вы… вы иначе говорите.
Алиса быстро перевела взгляд на неё.
Так. Осторожнее.
Нельзя ломать сценарий слишком явно. Если это игра с полным погружением и адаптацией, значит, персонажи реагируют на несоответствия. Нужно встраиваться. Не тупить. Не орать «я из будущего». Не делать из себя идиотку.
Она глубоко вдохнула, принюхалась — и тут же мысленно выругалась. От запахов кружилась голова.
— Ударилась, — сказала она. — У меня голова болит.
Жанет побледнела ещё сильнее.
— Позвать священника? Лекаря?
— Нет.
Алиса подошла к кровати и села. Матрас под ней просел тяжело и почти по-старомодному честно. Никаких пружин. Плотная набивка, шерсть или солома, сверху толстое покрывало. Пальцы сами потянулись к ткани, проверили фактуру. Грубее, чем ожидалось. И снова — безупречно, ужасающе натурально.
Она даже не сразу заметила, что у неё дрожат руки.
Потому что она была напугана?
Да.
Потому что восхищена?
Ещё как.
Потому что мозг отказывался до конца понимать, что произошло?
Безусловно.
Но все эти чувства внезапно перекрывались другим — очень знакомым, бодрящим, чистым азартом. Тем самым, который появлялся у неё на экзамене, в споре, в момент, когда ей бросали вызов.
Ну что ж.
Если это игра — значит, играть придётся хорошо.
Если это не игра…
Нет. Об этом она думать пока не собиралась.
— Что было до того, как я упала? — спросила Алиса.
Жанет заморгала.
— Вы… вы стояли у стола. Потом посмотрели в зеркало. Потом как будто… будто вам стало плохо. Я подумала, вы зовёте меня, а вы… — Она осеклась и нервно сцепила пальцы. — У вас лицо стало такое… незнакомое.
Ну спасибо. Великолепный старт.
— Как долго я была без сознания?
— Недолго, миледи. Совсем недолго. Может быть, несколько ударов сердца. Но вы так упали, что я перепугалась.
Алиса кивнула. Итак, сценарий подвёл её к точке после первого «вселения». Значит, самое важное уже произошло. Она в теле. Она — Екатерина. И окружающие пока ещё списывают странности на обморок. Отлично.
— Меня снова вызовут? — спросила она.
Жанет смотрела на неё уже не только с ужасом, но и с недоумением.
— Миледи… Конечно.
— Когда?
— Я не знаю. Может быть, утром. Может быть, раньше. Смотря как распорядятся.
Распорядятся.
То есть дело уже идёт. Суд, допросы, обвинения — всё в силе.
Алиса подняла взгляд на комнату. Потом снова на Жанет.
— Тогда расскажи мне всё с самого начала.
— Всё?
— Всё. Медленно. Как если бы у меня в голове после удара стало пусто.
Это сработало мгновенно. На лице Жанет появилась такая смесь жалости и суеверного ужаса, что Алиса едва удержалась, чтобы не фыркнуть.
— Ох… — прошептала девушка. — Господи, помоги… Миледи, вы правда… не помните?
— Помню не всё. Поэтому говори.
Жанет сглотнула, села на край сундука и начала.
Говорила она тихо, сбиваясь, иногда глядя на дверь, будто боялась, что их услышат. Но для Алисы этого было достаточно. Из слов служанки быстро выстраивалась ситуация.
Екатерину уже допросили. Несколько раз. Говорили о прошлом. О мужчинах до брака. О недостойном поведении. О предательстве доверия короля. О тех, кто «мог быть связан» с её прежней жизнью. Часть имён уже названа. Часть свидетелей уже высказалась. При дворе идут слухи. Вина почти считается решённой. Король не приходит. Не пишет. Не требует её видеть. Это, как осторожно сформулировала Жанет, самое страшное.
Алиса слушала, не перебивая.
А внутри, как всегда, когда дело касалось истории, заработал холодный, ясный механизм анализа.
Да, основные вехи совпадают.
Да, ситуация выглядит как та самая политически и морально удобная мясорубка, в которую загнали Екатерину.
Да, шансов по канону почти нет.
Но.
История — это всегда версия победителей, переписанная бюрократами и узаконенная церковью.
А значит, дыры есть.
Всегда есть.
— Кто говорит громче всех? — спросила она, когда Жанет выдохлась.
— Я… я не знаю, миледи…
— Знаешь.
Служанка опустила глаза.
— Леди Рочфорд.
Алиса чуть прищурилась.
Вот. Уже интересно.
— Ещё?
— Люди герцога… некоторые. Те, кто говорит, что государя обманули. И… и те, кто всегда были против.
— Против чего?
— Против вас.
Жанет выговорила это с таким ужасом, будто признавалась в убийстве.
Алиса откинулась чуть назад, чувствуя, как корсаж не даёт сделать полноценный вдох. Так. Отлично. Значит, есть явная активная фигура — приближённая манипуляторша. Есть фон — свекровь, родня, двор, все, кому выгодно убрать молодую королеву. Есть молчащий король. Есть изоляция. Есть отсутствие прямой защиты. И есть она.
Игрок.
Великолепно.
— Леди Рочфорд сейчас где? — спросила она.
— Не знаю, миледи. Но… думаю, недалеко.
— Разумеется.
Она опустила зеркало, которое всё ещё держала в руке, и посмотрела на своё отражение в мутном стекле окна. Смешно. Ещё вчера она сидела в супердорогом клубе и выбирала исторического персонажа ради интеллектуального развлечения. Сегодня сидела в теле молодой королевы, которую хотят уничтожить, и строила план, как выйти из сценария. Если кто-то после этого скажет ей, что история — скучная наука, она ударит человека книгой.
— Жанет, — сказала Алиса. — Если я прикажу тебе сейчас говорить со мной как можно честнее, ты сможешь?
— Я… постараюсь, миледи.
— Нет. Не постараешься. Либо сможешь, либо нет.
Жанет молчала.
Алиса наклонила голову. Очень медленно. Ей ещё нужно было привыкнуть к собственному новому лицу, к тому, как на нём будет выглядеть взгляд, улыбка, холодность. Но кое-что было универсальным для любой эпохи: люди чувствуют, когда собеседник перестаёт быть привычным.
— Меня хотят казнить? — спросила она прямо.
Жанет всхлипнула.
И это было ответом.
Алиса закрыла глаза на секунду.
Казнить.
Слово внутри звучало не так весело, как в аудитории на семинаре, когда обсуждаешь судьбы Тюдоров на сытый желудок. Оно было очень конкретным. Очень физическим. И очень неприятным.
Но если это сценарий с полным погружением — значит, ставки должны ощущаться настоящими. Иначе какой смысл? Видимо, создатели этой адской игрушки решили не сдерживаться.
Прекрасно.
Тем интереснее будет их переиграть.
— Хорошо, — сказала она, открывая глаза. — Тогда мы не будем терять время.
— Мы? — едва слышно переспросила Жанет.
— Именно. И первое, что ты сделаешь, — это перестанешь смотреть на меня так, будто я уже лежу в гробу. Это портит мне настроение.
Жанет уставилась на неё почти оскорблённо, а потом — впервые — нервно, слабо улыбнулась.
Вот и отлично.
С людьми всегда легче, когда они хотя бы на секунду выходят из режима трагедии.
— Мне нужно знать, что на мне надето, что у меня осталось из вещей, кто ещё здесь имеет ко мне доступ и кто приносит еду, — продолжала Алиса. — А ещё мне нужно увидеть все мои украшения, которые не забрали.
Жанет вскочила так быстро, что стукнула коленом о сундук и охнула.
— Украшения?.. Но…
— Жанет.
— Да, миледи.
— Не спорь. Делай.
Пока служанка торопливо перебирала содержимое сундука, Алиса оглядывала комнату внимательнее. Уже не как зритель, а как человек, которому, возможно, придётся здесь выживать. Драпировки на стенах старые. Камин маломощный. Окно узкое, из него не выберешься. Дверь тяжёлая, петли снаружи. На столике — свеча, кувшин, чаша. В сундуке — нижнее бельё, сорочки, ещё одно платье, несколько лент, чулки, чепцы, молитвенник. Сверху, завёрнутые в ткань, — две тонкие цепочки, пара колец, серьги, небольшой медальон, камея.
Негусто.
Но кое-что всё-таки оставили.
Алиса взяла камею. Холодная. Тяжёлая. Настоящая.
— Это всё? — спросила она.
— Почти всё, миледи. Большое ожерелье забрали. И пояс с камнями тоже. И шкатулку…
— Разумеется.
Она повертела камею в пальцах. Красивое украшение. И достаточно ценное, чтобы заинтересовать того, кто любит выгоду больше добродетели.
Мысль пришла так быстро, что Алиса сама едва не улыбнулась.
Судя по всему, канон уже почти закрылся. Оправдания не будет. Честной игры — тоже. Значит, спасение должно быть не через невинность, а через сделку.
Грязно?
Исторически достоверно.
И очень по-человечески.
— Жанет, — сказала она тихо. — Если бы кто-то захотел мне помочь… не из жалости. Из пользы. Кто бы это мог быть?
Служанка посмотрела на неё с откровенным испугом.
— Я… не знаю.
— Врёшь.
— Миледи, я правда…
— Кто самый жадный? — спросила Алиса ещё тише. — Не самый злой. Не самый громкий. Самый жадный.
Жанет замерла. Потом в глазах её мелькнуло что-то вроде внезапного понимания, и она побелела.
— Нет.
— Да.
— Это грех.
— Всё, что здесь происходит, уже грех, Жанет. Я просто хочу понять, кто на нём зарабатывает.
Служанка уставилась на камею в её пальцах так, будто в ней сидел бес.
— Леди Рочфорд, — прошептала она. — Она не бедна, но… она никогда не проходит мимо выгоды. И умеет молчать, когда ей нужно молчать.
Алиса медленно кивнула.
Конечно.
Разумеется, это она.
Такие женщины не действуют только из злобы. Злость — плохой капитал. Настоящие хищницы работают за результат.
— Приведи её, — сказала Алиса.
Жанет дёрнулась.
— Что?!
— Только не ори. Я не умерла, а у тебя лицо, как у плакальщицы.
— Миледи, вы не понимаете…
— Напротив. Я начинаю понимать слишком хорошо. Приведи. Скажи, что я хочу исповедаться ей перед смертью, попросить совета, поплакать, упасть к ногам — придумай что-нибудь, что польстит её самолюбию.
Жанет вцепилась себе в фартук.
— Она не придёт.
— Придёт. Такие всегда приходят посмотреть на то, как человек ломается.
Служанка смотрела на неё с таким ужасом, что Алисе стало почти неловко. Почти.
— Иди, — сказала она мягче. — И не бегай, как испуганная курица. Спокойно.
Когда дверь за Жанет закрылась, Алиса встала и принялась ходить по комнате.
Платье мешало. Весело шуршало. Напоминало, что в этом теле нельзя просто вскинуть руки, сесть как попало, упасть на кровать и уткнуться лицом в подушку. Даже нервничать здесь приходилось с осанкой.
Она потрогала корсаж, раздражённо выдохнула и остановилась у зеркала.
— Ладно, Екатерина, — тихо сказала она отражению. — Или мы с тобой сейчас работаем вместе, или обе проигрываем.
В зеркале на неё смотрела молодая женщина, которую история уже почти похоронила. И Алисе вдруг стало её почти физически жаль. Не по-школьному. Не как фигуру из учебника. А как живого человека, у которого было слишком мало шансов и слишком мало ума для той комнаты, в которую её поставили.
— Но вообще, — шепнула Алиса, — ты выбрала ужасное время, чтобы умереть. У меня очень дурной характер.
Она успела только один раз пройтись от камина до окна, когда дверь открылась.
Леди Рочфорд вошла без спешки, как человек, которому не нужно доказывать своё право на каждую доску пола под ногами.
Она была именно такой, как описала бы Алиса — если бы перед этим не увидела собственными глазами. Холодной. Сдержанной. Лицо сухое, бледное, умное. Рот тонкий, привычный к вежливой полуулыбке. Глаза серые, оценивающие. На ней было тёмное платье без лишней роскоши, но с дорогой тканью, с безупречной посадкой по фигуре. Женщина, которая не кричит о своей власти, потому что умеет ею пользоваться молча.
— Вы желали меня видеть, миледи? — спросила она.
Вот эта вежливость и была самой неприятной.
Алиса повернулась к ней не сразу. Медленно. Дала паузу. Паузы всегда работают лучше слов, если человек нервничает.
— Да, — сказала она. — Подойди.
Рочфорд не пошевелилась.
Ага. Значит, характер с зубами. Отлично.
— Вы в том положении, — холодно заметила она, — чтобы просить, а не приказывать.
Алиса чуть склонила голову.
— В таком случае сочтём это просьбой, которую вам выгодно услышать.
Вот теперь что-то дрогнуло. Не на лице — в глазах.
Очень мало.
Достаточно.
Рочфорд подошла ближе. Остановилась на расстоянии вытянутой руки.
— Я слушаю.
Алиса смотрела на неё снизу вверх — Екатерина была чуть ниже ростом — и думала, что если бы эта женщина родилась мужчиной, половина двора уже висела бы у неё на нитях, как марионетки. Впрочем, как знать, может, и висит.
— Ты умна, — сказала Алиса.
Рочфорд моргнула. Один раз.
— Неужели?
— Для женщины, которая так долго выживает при дворе, — да.
— Похвала из ваших уст запоздала.
— Не кокетничай. Нам обеим не до этого.
Рочфорд смотрела молча. Видимо, ждала, когда начнётся истерика или унижение. Когда молодая королева попросит, поплачет, схватится за её юбку. Алиса почти физически чувствовала это ожидание.
Не дождётся.
— Я хочу жить, — сказала она просто.
Серая бровь чуть приподнялась.
— Поразительное открытие.
— Не перебивай.
На этот раз Рочфорд действительно удивилась. Женщина вроде неё привыкла, что молодые красивые дурочки либо заискивают, либо хамят без расчёта. Спокойная деловая интонация выбивала почву из-под привычного сценария.
— Меня не оправдают, — продолжала Алиса. — Ты это знаешь. Я это знаю. И, полагаю, уже знает половина двора. Вопрос только в форме.
— Вы переоцениваете мою осведомлённость.
— А ты переоцениваешь мою наивность.
Тишина.
Алиса раскрыла ладонь. На ней лежала камея.
Свет свечи скользнул по полированному камню.
— Это — лишь знак того, что я готова говорить серьёзно, — произнесла она. — У меня осталось не так мало, как некоторые думают. Часть можно отдать. Часть — нет. Но если мне обеспечат не милость, а выход, я сумею быть благодарной достаточно убедительно.
Рочфорд не опустила глаз на камею сразу. Сначала посмотрела на Алису. Долго. Внимательно. Потом всё же перевела взгляд на украшение.
— Вы безумны, — сказала она почти ласково.
— Возможно. Но не настолько, чтобы не понимать цену собственной головы.
— Вы предлагаете мне взятку?
— Я предлагаю тебе выгодное решение проблемы, в которой никто не хочет пачкать руки сильнее необходимого.
Рочфорд сложила руки на животе.
— Продолжайте.
Вот теперь Алиса едва заметно улыбнулась.
Попалась.
Не окончательно. Но уже слушает.
— Если меня казнят открыто, двор получит кровь, шум, шёпот, сочувствие, разговоры. Молодая королева, красавица, пятая жена, позор, палач, толпа, обсуждения. Если меня тихо убрать иначе — мир всё равно скажет то, что ему велят. Я умру официально. Но не обязательно фактически. Ты получишь то, что компенсирует твою... гибкость. Те, кто выше, получат тишину. Я — жизнь. Все довольны.
— Кроме закона, — сухо заметила Рочфорд.
— Ты сейчас серьёзно говоришь со мной о законе?
Рочфорд смотрела на неё, и Алиса видела, как женщина внутри считает. Не словами. Возможностями. Рисками. Выгодой. Свидетелями. Суммами. Кто прикроет. Кому платить. Кто поверит в смерть. Как вывести. Что взять.
О да.
Это была правильная женщина.
— И куда же вы, по-вашему, исчезнете? — спросила Рочфорд.
— Туда, где от меня не будет никакого шума. Далеко. С новым именем. С официальной историей о смерти. С бумагой, которая позволит жить тихо. Не при дворе. Не в Англии, если нужно. Мне всё равно.
Это было почти правдой. Почти.
Рочфорд смотрела уже иначе. Не сверху вниз. Как на фигуру на доске.
— Вы говорите слишком разумно для женщины, которая вчера ещё не умела отличать улыбку от сети, — заметила она.
Алиса мягко пожала плечом.
— Близость смерти образовывает.
На тонких губах Рочфорд мелькнула тень улыбки.
— И что вы можете мне предложить, кроме этой камеи?
— Сейчас — доверие, что уже немало. Позже — камни, золото, всё, что смогу вынести на себе. Ты получишь большую часть сразу. Но не всё. Мне нужно добраться до места живой, а не красивой покойницей.
— Вы торгуетесь даже сейчас.
— А когда ещё? В гробу неудобно.
Рочфорд вдруг рассмеялась. Очень коротко. Без тепла. Но это был смех, и Алиса внутренне отметила его как хорошую новость. Люди не смеются так на пороге невозможной сделки, если не видят в ней хотя бы тени интереса.
— Вы изменились, — тихо сказала Рочфорд.
— Все это почему-то сегодня говорят.
— Потому что вчера вы были куда глупее.
Алиса склонила голову набок.
— Нет. Вчера я была удобнее.
Снова тишина.
И вот теперь в серых глазах напротив впервые появилось уважение. Небольшое. Осторожное. Но вполне настоящее.
— Если я даже допущу, — сказала Рочфорд, — что вы правы… как вы представляете саму замену? Тело? Свидетелей? Дорогу? Одежду? Бумаги? Надзор?
— Это уже твоя часть работы, — спокойно ответила Алиса. — За неё ты и берёшь плату.
Рочфорд чуть сузила глаза.
— Вы забываетесь.
— Напротив. Я наконец начала помнить главное: никто никому не помогает бесплатно.
Дверь оставалась закрытой. За ней не было слышно шагов. Комната словно сузилась вокруг них. В камине щёлкнул уголёк.
Рочфорд протянула руку.
— Покажите.
Алиса вложила камею ей в ладонь.
Та взвесила украшение на пальцах, повернула к свету, оценивая не красоту, а стоимость.
— И сколько ещё?
— Достаточно, чтобы тебе захотелось рискнуть. Недостаточно, чтобы я умерла в пути от собственной щедрости.
— Вы начали мне нравиться, миледи. Это подозрительно.
— А ты мне — нет. Но время не располагает к избирательности.
Рочфорд убрала камею в рукав.
Сделка принята хотя бы как мысль.
А это уже почти половина победы.
— Я ничего не обещаю, — сказала она.
— Лжёшь. Ты уже обещала себе подумать.
— Если вы меня предадите…
— Я официально буду мертва. Как именно я тебя предам?
— Жизнь длиннее, чем кажется.
— Особенно если за неё хорошо заплатить.
Рочфорд подошла к двери, но перед тем как выйти, обернулась.
— Если у вас есть что-то ещё, что можно спрятать, — сказала она, — делайте это не в сундуке. Проверят.
— Я не совсем дура.
— Это мы ещё посмотрим.
Когда дверь за ней закрылась, Алиса позволила себе длинно выдохнуть.
Получилось.
Не идеально. Не полностью. Но получилось.
Жанет влетела в комнату почти сразу. Видимо, подслушивала недалеко и теперь умирала от ужаса.
— Миледи! Что вы наделали?
— Договорилась.
— Это же… это же…
— Исторически обоснованная коррупция, — сказала Алиса и устало опустилась на кровать.
— Что?
— Ничего. Воду дай.
Жанет налила воды в чашу так дрожащей рукой, что половина пролилась на стол.
Алиса сделала глоток. Металлический привкус был отвратительный. Но жажда пересилила.
— Слушай внимательно, — сказала она. — Всё ценное, что осталось, мы не кладём вместе. Что можно снять с одежды — снимем. Что можно зашить — зашьём. Плащ мне нужен самый плотный. С капюшоном. Иглы, нитки, ножницы — всё сюда.
Жанет смотрела так, будто присутствовала при рождении ереси.
— Миледи… вы правда думаете…
— Я не думаю. Я готовлюсь. Это разные вещи.
Служанка кусала губу, но подчинилась. И уже через несколько минут на кровати лежали нитки, узкая игла, маленькие ножницы, несколько лент, ещё одно кольцо, серьги, медальон и тонкая цепочка. Алиса оценила это всё взглядом и мысленно распределила.
Большое — отдавать.
Мелкое — прятать.
То, что легко продать по дороге, но сложно сразу заметить, — зашить в подкладку.
На мгновение ей стало почти смешно. Вот так выглядит «переписывание истории»: сидишь ночью в покоях обречённой королевы и пришиваешь драгоценности в швы плаща, надеясь купить себе новую жизнь у женщины, которая, возможно, с радостью сама бы тебя и утопила.
Великолепно.
— Держи свечу выше, — сказала она Жанет.
Та подчинилась.
Алиса распарывала внутренний шов плотного тёмного плаща и работала пальцами, уже не думая о том, как странно выглядит со стороны. Руки у этого тела были очень ловкими. Тонкие, аккуратные, чувствительные. Игла входила в ткань легко. Кольца, камешки, серьги ложились в тайники между слоями материи. Не много. Но достаточно. Медальон — отдельно. Цепочку — на шею, под сорочку. Кольцо — на палец ноги? Нет, глупо. Лучше в поясной шов нижней юбки.
Жанет следила за ней широко открытыми глазами.
— Миледи, — прошептала она наконец, — вам не страшно?
Алиса не сразу ответила.
Страшно?
Да.
Очень.
Но это был уже не тот страх, который парализует. Не тот, что заставляет плакать и ждать. Это был страх игрока, который сел за стол с крайне плохими картами и всё равно решил выигрывать.
— Страшно, — сказала она. — Но быть мёртвой мне нравится ещё меньше.
Жанет шумно втянула носом воздух и вдруг перекрестилась.
Алиса хмыкнула.
— Делай это потише. Мне ещё нервы пригодятся.
За окном светлело.
Не рассветало красиво, как в кино. Просто серый свет постепенно забирался в ромбы стекла, делая комнату беднее и честнее. Свеча почти догорела. Угли в камине совсем посерели. Воздух стал ещё холоднее.
Алиса закончила последний шов, откусила нитку зубами и расправила ткань на коленях.
Плащ выглядел обычным.
Идеально.
— Если нас действительно выведут, — сказала она, не поднимая головы, — никто не должен знать, сколько у меня осталось. Даже если будут трясти, плакать, угрожать, молиться. Поняла?
— Да, миледи.
— И ещё. Если меня не выведут — ты ничего не слышала. Ничего не видела. Всё это я сделала сама в безумии перед смертью.
Жанет побледнела.
— Не говорите так.
— А как мне говорить? Красивее?
Служанка опустила голову.
Алиса посмотрела на неё. Бедная девочка. Для неё это не игра. Для неё это мир. Страх. Хлеб. Господа. Приказы. Плахи, если не повезёт. И всё же именно она помогает.
— Жанет, — сказала Алиса уже мягче. — Если получится… я тебя не забуду.
У девушки задрожали губы.
— Миледи…
— Не реви. Мне от этого неловко.
Но Жанет всё равно расплакалась. Тихо. Почти бесшумно. Слёзы катились по бледным щекам, и она тут же вытирала их тыльной стороной руки, будто стыдилась своей слабости.
Алиса отвернулась к окну.
Серый двор за стеклом был пуст. Мокрый камень. Следы вчерашней слякоти. Узкая полоска неба между стенами. Где-то далеко хлопнула дверь.
И вдруг — совершенно нелепо, совершенно не вовремя — она вспомнила отца.
Его кабинет. Свет лампы. Карандаш в руке. Спокойный голос: «Не путай собственную боль с объективной картиной мира».
Ну что ж, папа.
Объективная картина мира выглядела теперь так: твоя дочь сидит в Англии шестнадцатого века, в чужом теле, под угрозой казни, шьёт драгоценности в плащ и подкупает придворную стерву.
Неплохо для выпускного курса.
Дверь открылась так внезапно, что Жанет вздрогнула и чуть не выронила плащ.
На пороге стоял стражник.
Широкоплечий, в тёмной ливрее, с лицом, на котором давно ничего не отражалось.
— Миледи, — сказал он. — Вас требуют.
Вот и всё.
Алиса медленно встала.
Жанет помогла ей накинуть платье как следует, поправила рукава, расправила складки. Плащ остался пока на кровати.
— Нет, — сказала Алиса. — Плащ мне нужен.
— Но в комнате тепло… — автоматически начала Жанет и тут же осеклась под её взглядом.
Плащ накинули.
Тяжёлый. Плотный. Капюшон отбрасывал тень на лицо.
Хорошо.
Очень хорошо.
Алиса подошла к двери. На пороге остановилась. Обернулась к Жанет.
— Если я вернусь, приготовь ещё ниток.
Это прозвучало так буднично, что служанка моргнула от неожиданности.
А потом кивнула.
Алиса вышла в коридор.
Камень под ногами. Сквозняк. Запах факелов и сырости. Двое стражников впереди, один сзади. Всё как в плохом сне и в отличном квесте одновременно.
Она шла и чувствовала, как внутри странно и ясно выстраивается новый порядок.
Паника — потом.
Осмысление — потом.
Философия — потом.
Сейчас — шаг. Ещё шаг. Спина ровно. Лицо спокойно. Вопросы задавать только те, на которые готова услышать ответ. Ничему не верить сразу. Смотреть. Слушать. Считать.
Играть.
Потому что пока все вокруг думают, что перед ними либо сломанная королева, либо хорошенькая дура, у неё есть преимущество.
Единственное.
И она собиралась использовать его до конца.

Глава 3.

Глава 3

Повозка шла медленно.
Не потому что возница ленился — дорога не позволяла иначе. Глинистая, разъезженная, с глубокими колеями, она тянулась между низкими холмами, покрытыми редкой травой, и каждый поворот колёс был борьбой. Колёса вязли, скрипели, выдирались из грязи с глухим чавкающим звуком, снова цеплялись за камни — и от этого движения внутри трясло не просто неприятно, а так, что тело постепенно переставало принадлежать себе.
Екатерина чувствовала это всем.
Плечи ныло. Спина тянула. В пояснице собиралось тупое, тягучее напряжение, словно там медленно затягивался узел. Корсаж мешал дышать — не резко, но постоянно, как напоминание о чужом теле, чужой жизни, чужих правилах.
Она осторожно вдохнула.
Воздух был влажный.
Холодный.
С запахом земли, мокрой травы и чего-то ещё — далёкого, едва уловимого. Ветер приносил этот запах с поля, и он отличался от того, что был внутри повозки.
Внутри пахло иначе.
Кожа. Старое дерево. Ткань, впитавшая годы дороги. Пот — не свежий, а застарелый, впитанный, въевшийся. И поверх всего — тонкий, почти неощутимый аромат трав. Горький. Сухой. Как будто кто-то когда-то возил здесь мешки с сушёными листьями и стеблями.
Она чуть сморщила нос.
Реакция пришла мгновенно.
— Чёрт… — пронеслось в голове. — Это не имитация запаха. Это слишком точно.
Она снова вдохнула.
Глубже.
И сразу почувствовала, как в горле чуть першит от сырости.
— Нет, это уже перебор, — подумала она. — Такие детали… это либо уровень, о котором не говорят, либо…
Она не договорила мысль.
Пока рано.
Она опустила взгляд.
Свои руки.
Тонкие. Светлые. Чужие.
Пальцы лежали на тёмной ткани платья, и на мгновение она задержала на них взгляд дольше, чем нужно. Провела большим пальцем по коже другого — проверяя.
Тепло.
Живое.
Настоящее.
Она резко убрала руку.
— Не зависай, — одёрнула себя. — Если это игра — ты в ней. Если нет… тем более не время паниковать.
Она подняла голову.
Напротив сидел мужчина.
Он не изменил позы с того момента, как она в последний раз на него посмотрела. Спина прямая, плечи расслаблены, руки лежат спокойно — одна на колене, другая на краю сиденья. Он не выглядел напряжённым. Не выглядел уставшим. Он выглядел так, будто дорога — это привычно.
Она позволила себе рассмотреть его внимательнее.
Тёмные волосы — не идеально уложенные, чуть выбившиеся пряди у висков. Кожа — светлая, но не бледная. Лицо — не мягкое. Скулы чёткие, линия челюсти резкая. Губы — прямые, неулыбчивые, но не сжатые.
И глаза.
Серые.
Холодные.
Слишком внимательные.
Не те, что просто смотрят.
Те, что оценивают.
Она задержала взгляд на секунду дольше.
И поймала себя на том, что не хочет отводить.
— Опасный, — подумала она спокойно. — Очень.
И это не испугало.
Наоборот.
Внутри появилось знакомое чувство.
Интерес.
Она чуть сместилась, устраиваясь удобнее, насколько это было возможно.
Ткань платья натянулась.
Плащ чуть сдвинулся.
И пальцы на мгновение коснулись шва.
Того самого.
С камнями.
Маленькими, но тяжёлыми.
Она едва заметно провела по нему изнутри.
Проверка.
На месте.
— Хорошо, — спокойно подумала она. — Значит, у нас есть стартовый капитал.
Повозка резко качнулась.
Лошадь фыркнула.
Снаружи раздался голос возницы:
— Осторожнее там! Камень!
Колёса ударились.
Сильнее.
Екатерина невольно подалась вперёд, ладонь упёрлась в край сиденья. Кожа под пальцами оказалась грубой, шершавой, с трещинами, в которых скопилась пыль.
Она поморщилась.
И в этот момент услышала:
— Вы не привыкли.
Голос.
Спокойный.
Ровный.
Она подняла взгляд.
Он смотрел.
Прямо.
Без попытки скрыть интерес.
— К чему именно? — ответила она, чуть выпрямляясь.
— К дороге, — сказал он.
— И это вы поняли по одному движению?
— По нескольким.
Она чуть улыбнулась.
— Значит, вы наблюдаете.
— Я уже говорил.
— Это начинает настораживать.
— Это начинает вас раздражать.
Она прищурилась.
— Вы уверены?
— Да.
Пауза.
Короткая.
Но насыщенная.
Она медленно провела взглядом по его лицу.
— И что ещё вы заметили? — спросила она, чуть мягче.
Он не ответил сразу.
Секунда.
Две.
Он будто выбирал.
— Вы не та, за кого вас принимают, — сказал он.
Её пальцы под плащом на секунду сжались.
Но лицо не изменилось.
— Это слишком расплывчато, — ответила она.
— Это достаточно точно.
— Или слишком удобно.
Он чуть склонил голову.
— Возможно.
Она усмехнулась.
— Значит, вы любите говорить загадками.
— Нет. Я люблю, когда люди сами делают выводы.
— И часто угадывают?
— Реже, чем думают.
Она откинулась назад.
Ткань под спиной была холодной.
И немного влажной.
Это ощущение было неприятным.
Настоящим.
Она снова вдохнула.
Запахи.
Звуки.
Ощущения.
Слишком много.
Слишком чётко.
— Если это игра… — подумала она медленно. — То это не просто игра.
Она снова посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте начнём с простого.
Он молчал.
Слушал.
— Вы направляетесь туда же, куда и я?
Он чуть улыбнулся.
— А вы знаете, куда направляетесь?
Она выдержала паузу.
— Предположительно.
— Тогда, возможно.
— Это снова не ответ.
— Это точный ответ.
Она тихо усмехнулась.
— Вы утомительны.
— Вы тоже.
И это прозвучало почти… спокойно.
Без раздражения.
Скорее как факт.
Она чуть наклонила голову.
— Значит, мы друг друга стоим.
— Возможно.
Снаружи дорога стала ровнее.
Колёса перестали так сильно бить.
Повозка начала мягко покачиваться.
Ветер усилился.
Сквозь щели потянуло холодом.
Екатерина плотнее запахнула плащ.
И на секунду прикрыла глаза.
Собираясь.
Собирая себя.
— Ты хотела приключение, — напомнила она себе. — Получай.
Она открыла глаза.
И улыбнулась.
Уже иначе.
Живее.
— Екатерина, — сказала она.
Он посмотрел на неё ещё секунду.
И только потом ответил:
— Лоран де Валье.
Имя легло мягко.
Чётко.
Она сразу отметила.
Француз.
И не простой.
— Интересно, — подумала она.
Очень.
Она чуть кивнула.
— Что ж, мсье де Валье… — произнесла она, чуть растягивая слова. — Думаю, дорога станет менее скучной.
Он едва заметно усмехнулся.
— Для вас — возможно.
Она приподняла бровь.
— А для вас?
Он посмотрел прямо.
— Я не люблю скучные дороги.
И в этом было что-то.
Что-то, что заставило её улыбнуться шире.
Повозка продолжала путь.
Дорога тянулась вперёд.
А вместе с ней — игра.