Под его защитой

Глава 1

— И все же, это обязательно?

— Мне еще раз перечислить все причины? Ульяна, сколько можно! — Гордей ведет машину, и в этот раз не трудится даже голову ко мне повернуть.

Я смотрю на пейзажи за окнами. Справа — поле, слева — лес. Между ними дорога, по которой едет машина, а в ней сидит неудачница.

— Ясно, — вздыхаю.

— Я тоже не в восторге.

— Тогда придумай нормальное решение! Почему я должна отсиживаться непонятно где?

— Потому что твоему отцу угрожают, мне тоже поступают угрозы, и на тебя пытались организовать покушение. Достаточные причины? — повышает Гордей голос.

Я все это уже слышала.

И нет, я вовсе не легкомысленная, и жизнь мне дорога. Но это чертовски обидно — уезжать из родного города, в одночасье бросать любимую работу и всех друзей. И все это потому что папа перешел кому-то дорогу.

— Мы постараемся быстро найти организаторов. Ты вернешься в Москву, и мы поженимся, — мирно, но с нотками недовольства увещевает меня Гордей.

Ах, да, еще и свадьба моя накрылась медным тазом. С квартиры Гордея тоже пришлось съехать — сначала к отцу, а теперь и вовсе в глухомань.

Верните мне мою жизнь обратно. Пожалуйста!

— Ульяна, прекрати.

— Я же молчу, — тоже раздражаюсь в ответ.

— Хочешь, я разверну машину, и мы вернемся? Мы с Андреем Андреевичем наймем охрану, и тебя будут сторожить и в доме, и по периметру. Кстати, дом для тебя придется снять отдельный и конспиративный, следовательно навещать мы тебя не сможем. Мне поворачивать обратно?

— Отстань от меня! — злюсь, и закрываю глаза.

Потому что это я тоже слышала. И от отца, и от Гордея. Папа мой при должности и погонах в ФСБ, но ситуация вневедомственная, и конторских привлекать нельзя — вполне возможно, что кто-то из папиных коллег и есть организатор экшна. Гордей — тоже при должности, пусть и не в ФСБ, а в СК — своих тоже привлечь к расследованию и моей охране не может.

А мои робкие уговоры позволить мне переждать в Черногории и папа и Гордей проигнорировали. И там достанут, — сказали.

Мы останавливаемся в придорожной дешевой гостинице. Спать ложимся на одной постели, но Гордей ко мне даже не прикасается.

— Чемоданы я перетащил, не волнуйся, — говорит Гордей, и открывает для меня дверь авто.

Не знаю, как ему удалось в этой глуши за ночь сменить машину, но продолжаем мы путь на черной Камри.

Должно быть, ситуация действительно настолько серьезна. Это несколько примиряет меня с обстоятельствами.

— В три часа дня будем на месте.

— Аминь.

— В свои аккаунты не заходи. Никаких фото и геолокаций. И…

Перебиваю:

— И никому не звонить, и не говорить где я нахожусь. На ваши с папой звонки отвечать сразу же. Пользоваться только выданными телефоном и ноутбуком. Каждый день в девять вечера писать вам кодовое слово, означающее что я жива, здорова и не похищена.

— Вик за тобой присмотрит, слушайся его как боженьку.

— Он хоть нормальный?

— Я доверяю ему как себе.

С Виктором — лучшим другом Гордея — я так и не познакомилась. Знаю лишь, что росли они в одном дворе, сидели за одной партой, и по дурной юности оба творили разное. Из-за чего оба не прошли отбор в Академию ФСБ. Но в Академию СК поступили оба — папа в то время еще преподавал в нагрузку, и с Гордеем и Виктором знаком.

А после первого курса Виктор попал в темную историю. И после этого Виктору пришлось вернуться в родной город, распрощавшись с учебой.

Не знаю, как Гордей уговорил папу отпустить меня под охрану такой темной личности.

— Скоро приедем, — говорит Гордей, когда мы останавливаемся на обед в сельской забегаловке.

Но приезжаем мы не в три часа дня, а в сумерках. В них я и разглядываю малую родину жениха. После нарядной и шумной Москвы город кажется сонным, неуместно широкий центральный проспект лишь подчеркивает малолюдность. Но центр красив.

Мы минуем его, и едем по спальному району, застроенному стандартными хрущевками и новенькими ЖК. А затем подъезжаем к частному сектору.

Гордей выходит из машины, открывает мне дверь. В его руке сматрфон.

— Я подъехал, ты где?.. Черт! Нет, не получится, я тороплюсь. А ключи? Понял. Спасибо, брат, еще увидимся. Да, на свадьбе, — Гордей хрипло смеется.

Я ежусь. Здесь прохладнее, чем в Москве, и живности непривычно много. Я ее не вижу, но стрекот в траве и ветвях слышу. Гордей достает мои чемоданы, и идет впереди меня к аккуратному небольшому домику.

— Какой сервис, — фыркаю, когда он наклоняется, и достает из-под камня ключи.

— Вик ждал нас днем. Сейчас он на работе. Жаль, что мы не увидимся.

— Завтра увидитесь.

— Я сейчас уезжаю.

Гордей включает свет. Дом начинается не с коридора, а с гостиной — видно, что обстановка не новая, но вполне уютная.

— В смысле? Скоро ночь, не глупи. С утра поедешь обратно.

Гордей качает головой, и я сдаюсь. За год отношений, из которых половину мы прожили в одной квартире, я выучила его реакции: «нет» в исполнении Гордея означает «нет».

Но чемоданы Гордей разносит: один ставит у двери в душ, остальные относит в спальню. И ведет меня к выходу.

— Помнишь, что должна делать, и чего не должна? — он меня приобнимает, но голос строгий.

Я скучным и монотонным голосом повторяю Гордею все свои «можно» и «нельзя».

— Давай хоть поужинаем напоследок.

— Нет. Быстрее уеду — быстрее вернусь, и продолжу работать над нашим делом. Береги себя, малыш, — Гордей коротко целует меня. — Вик либо сегодня тебя навестит, либо уже завтра с утра. Он нормальный мужик, тебя сбережет. Только… не ссорься с ним, и вообще не спорь.

— Я и не собиралась. А что, он псих?

— Не псих, но характер у него — дерьмо.

После этой воодушевляющей характеристики Гордей еще раз меня целует, и выходит из дома. Я слежу за ним в окно.

Он не оборачивается, садится в машину, и уезжает.

Глава 2

Мое первое утро в этом доме пахнет свежестью, полынью и одиночеством.

Чищу зубы и моюсь я с открытой в коридор дверью. Должен же этот Виктор наконец прийти, и познакомиться со мной.

На часах восемь утра. Его нет.

Я включаю «Болеро» Равеля на бесконечный репит, и разбираю чемоданы.

Девять часов. Его все еще нет.

Десять — от скуки я делаю прическу, макияж, и упрямо не переключаю музыку. В животе урчит.

— Отличный охранник, — усмехаюсь, открываю окно, и закуриваю.

Ударная доза никотина после долгого перерыва бьет по сознанию. Но я с мстительным наслаждением снова затягиваюсь. Гордей терпеть не мог, когда от меня пахло сигаретами.

Но пошел бы ты, любимый, к дьяволу! Моя жизнь в такой опасности, что ты бросил меня ночью одну в чужом городе, а присматривать за мной попросил друга, которому на меня очевидно плевать.

«Болеро» движется к своему тотальному обвалу на гигантском подъеме торжества ритма. И больше всего на свете я сейчас желаю послать и папу, и Гордея с их заботой куда подальше, купить билет, и вернуться домой.

Для девы в беде, за которую ноги переставляют мужчины, у меня слишком большие яйца.

— Здравствуйте! — машет мне с улицы маленькая девочка, и к ней набегает еще с десяток таких же цыплят.

Улица оживает. Появляется колоритный дед с поливочным шлангом, орошает грядки. И, повинуясь просьбам малышни, поднимает шланг вверх. Происходит волшебство: на визжащих от восторга детей брызжет дождь, они хохочут, пожилой мужчина тоже.

И я.

Падаю на кровать, и засыпаю на час. Просыпаюсь под не надоедающее «Болеро», и решаю организовать себе поздний завтрак.

А на кухне, на столе — пакет. Я подхожу к нему осторожно, как к подозрительной посылке. Открываю: хлеб, сыр, термос с кофе, бананы, три упаковки с магазинными сэндвичами, пачка сигарет, книга в мягкой обложке, и записка:

"На улицу не выходить. Телефон не включать. Дверь никому не открывать. Окна — тоже. В."

Виктор.

Прекрасно, что он все же существует.

Наливаю кофе, и выпиваю залпом. Обжигаюсь. Значит, заходил он недавно. Кофе сладкий, крепкий, с запахом рома.

Днем Виктор тоже не появляется, и чтобы не решиться на покупку обратного билета, я делаю то, что запрещено — распахиваю окна настежь. Но близко к ним не подхожу.

В пять вечера слышу первый звук из дома по соседству: чих где-то за стенкой, похожий на собачий. У Виктора, значит, есть пес. Или гость. Или это он сам.

Но какого-то черта не заходит.

Раз Гордей решился оставить меня одну, как и Виктор, значит, не такая уж ситуация опасная. Рассудив так, выхожу из дома во двор, и осматриваю местную флору: ёлка, яблоня, какая-то зелень типа ирисов, а под окнами галька.

Заглядываю в окна Виктору, но они закрыты жалюзи.

Брожу по двору, захожу в сеть, на сайт своей кондитерской. И читаю объявление, которое дала сама:

«Дорогие гости, я ухожу в творческий отпуск, но обещаю скоро вернуться. Будут оригинальные рецепты, новые вкусы и шеф-боксы. И еще больше пп-вкусностей.

Астахова Ульяна Андреевна, шеф-кондитер»

На психах возвращаюсь домой, и перекусываю отвратительным резиновым сэндвичем.

Я здесь с ума сойду!

Гордею решаю не жаловаться. Выжду еще день, и если точно решусь — без ненужных мне разрешений вернусь домой, в свою квартиру и в свою жизнь.

А в восемь вечера меня пугает стук в дверь. Тихий, один, потом второй.

Я не иду сразу. Просто замираю посреди комнаты. Подхожу медленно к двери, смотрю в глазок — там темнота.

Голос. Хриплый. Мужской.

— Ульяна. Открой.

— Кто это?

— Это я. Виктор.

Открываю. Он вваливается в проем, как вбитый гвоздь. В левой руке ветровка, правая прижата к боку.

На пальцах — кровь каплями.

Мельком отмечаю, что Виктор и Гордей похожи: оба темноволосые, высокие, спортивные. Но Гордей более холеный и вальяжный, а этот — он словно пустыней высушен.

— Не ори. Закрой дверь.

— Я и не собиралась кричать, — говорю спокойно.

Захлопываю дверь, подхватываю его под локоть. Он тяжёлый. Горячий. Но не шатается, идет, и терпит мою поддержку.

— На стул. Давай.

Он опускается, резко, как будто ноги отключились. Лицо белое. Губы сжаты. Глаза не фокусируются.

— Где аптечка? — спрашиваю.

— В машине. Бардачок.

Беру его ключи, и выбегаю из дома. Нахожу его внедорожник — дверь приоткрыта. Бардачок — аптечка. Хватаю.

Назад бегу, как будто за мной гонятся. Может, и гонятся.

Он всё ещё на кухне. Футболка снята. На правом боку порез, длинный, но не рваный. Профессиональный.

— Садись, а лучше ляг. Ты теряешь кровь.

— Я в курсе. Перекись есть?

— Да заткнись ты, дай я сделаю.

Подобные раны я уже видела, и привычна к мужским «неприятностям». Гордей с работы иногда таким возвращался, и брат — он, правда, не с работы, а со своих приключений, о которых отцу нельзя было рассказывать. А следовательно, и врачам сдаваться было нельзя.

Обрабатываю рану. Виктор даже не шевелится. Только кулак на столе белеет от усилия, пахнет железом и потом. А я — будто в каком-то скандинавском сериале. Только кровь настоящая.

Значит, и опасность настоящая.

Твою мать!

Впервые за эти сумасшедшие дни я по-настоящему пугаюсь. Да, на меня организовывали покушение — Гордей обнаружил жучок и детонатор под моей машиной. Но я-то его не видела, лишь со слов Гордея и папы знала о попытке моего убийства и угрозах.

И вот она — реальность.

— Кто это сделал? — спрашиваю.

— Не важно.

— Ты уверен? Потому что, если это из-за меня...

А что тогда? Я развернусь, и благородно уйду в темную ночь, чтобы не подвергать его опасности? Сомневаюсь.

Виктор вскидывает голову. Смотрит на меня в упор, губы бледные, выражение лица не менее упрямое, чем у меня бывает примерно всегда.

— Не из-за тебя. Ты тут потому, что Гордей попросил. Я ему доверяю.