Под шелком ночи

Пролог

Страсть сжигает.

Жажда требует.

А любовь…

Любовь пьёт по каплям.

Долго. Без разрешения.

И однажды ты понимаешь — всё, что было твоим, уже выпито.

Пролог

Что вы знаете о вампирах?
Полумёртвые, холодные, с клыками и чередой глупых жертв?
Ах, вы всё ещё живёте в сказках.

Мы давно не рычим на луну. Мы дышим вам в ухо, когда вы слушаете голосовое на ночь. Мы спрашиваем, как вы спали, и смотрим чуть дольше, чем надо.

Мы не пьём кровь ради жизни — мы давно не живём.
Кровь для нас — не пища. Это память, плоть чувств, история боли, свернувшаяся в артерии. Мы пьём, чтобы помнить, кем были.
И — чтобы на мгновение забыть, кем стали.

Некоторые торопятся: глотают всё подряд, путая страх со вкусом, тепло с содержанием.
Я не такой.
Я умею ждать.

Мне недостаточно пульса и дрожи.
Мне нужна история, запечатанная в крови. Только так мне – вкусно.

Вкусы я различаю тонко: у преданной — терпкий, у молчаливой — с привкусом сухофруктов, у той, что всё ещё любит — липкий, тягучий, как обещание, которое не сдержали.

Счастливых я не пью. Их кровь — шумная, но пустая. Слишком звонкая, слишком быстрая. Слишком… временная. А рана — она живёт дольше всех чувств. В ней зреет вкус.

Вы спросите — кого я выбираю? Тех, кто уже начал умирать. Тех, кто приходит за словами — и остаётся без дыхания. Не потому что я отнимаю. А потому что они отдают сами.

Я не монстр. Я просто умею видеть тех, кого давно не замечали.
И читать женщин, как письма, в которых никто не решился дописать последнюю строчку.

И если однажды вы заметите, что кто-то смотрит на вас не в лоб, а в перелом взгляда — осторожней.
Возможно, это я.

Глава 1

Глава 1.

Среди людей я — фрилансер.
Моя визитка звучит как шутка: редактор женских текстов.
Ко мне приходят женщины, которые не хотят быть писательницами. Они хотят быть услышанными.

Я читаю их истории — любовные, исповедальные, вырванные из дневника.
Я правлю, вырезаю слабое, нахожу сильное. Но главное — я отражаю их.
Как зеркало, которое не искажает, а обнимает.

Мои письма — голосовые. Мой тон — бархатный. Мои замечания — не о стилистике, а о боли.

“Здесь ты пытаешься звучать сильной. А зачем? Ты ведь не для него это пишешь.”

Через две-три недели я знаю о женщине больше, чем её муж знал за двадцать лет брака.
И когда она благодарит — дрожит голос.

А где дрожь — там кровь.

***

Она писала под псевдонимом Леонтида.
Сорок пять. Разведена. Один сын — в Чехии.
Книга — про женщину, которую никто не любил “по-настоящему”.

Я исправил заголовок.
Добавил короткие паузы.
Удалил девять восклицательных знаков.

И прислал голосом:

“Ты не героиня.
Ты — тайна.
А тайны не кричат.
Они шепчут.
Я слышу твой шёпот.”

Она ответила:
“Господи… Я плачу. Это так глупо.”

Я сказал:
“Это — красиво.
Глупость — это когда терпишь.
А слёзы — это про жизнь.”

В тот вечер я не предложил встретиться.
Я просто прислал стих. Короткий. Рваный. Личный.

Ты — не слово.
Ты — пробел.
Я — читаю между.

Она прислала точку.
Потом ещё одну.
А потом — адрес кафе.

Она пришла в чёрном.
Без декольте. Без украшений.
Только губы — цвета вина.

Я встал. Улыбнулся.
Смотрел — не на лицо, не на грудь. На шею.
На то место, где кровь пульсирует под кожей.

Кафе было как старая пластинка, что заела в самом нежном месте.
Здесь всё звучало тише, чем нужно, и дольше, чем положено.

Потолок — низкий.
Абажуры бросали на её лицо тени, будто кто-то пытался нарисовать её заново, но не закончил.
Свет — густой, с оттенком сливок в кофе.
Воздух — с привкусом ванили, кожи, корицы и тихого джаза.

Музыка не лилась — она дышала.
Chet Baker мурлыкал My Funny Valentine где-то рядом — не в колонках, а прямо в груди.

Окно запотело, а на стекле оставался бледный след старого сердца —
того, которое когда-то нарисовали пальцем и не стерли до конца.

Она села напротив.

— Я почти поверила, что вы не придёте.
— Я почти не пришёл. Я боюсь сильных женщин.
— А я — боюсь быть слабой.
— Тогда мы встретимся посередине.

Она засмеялась. Не звонко — нервно, но с живым теплом. Как те, кто давно не верил, но вдруг — захотел.

— Вы — не такая, как в тексте.
— А какая?
— Живее. Сильнее. Слаще.

Её рука дрогнула на чашке.
В голосе — пауза.
В теле — отдача.

Музыка сменилась.
Nat King Cole начал петь Nature Boy.
И в его голосе было всё, чего мы оба не договорили.

Я знал: этой ночью она не уснёт одна.

***

Поздний вечер. Её спальня.

Она открывает дверь с извинением.
За запах крема. За беспорядок. За сам факт себя.

— У меня… не было давно… Я не… Ты можешь сказать, если…

— Тише, — говорю я. — Мне не нужно, чтобы ты знала, как быть.
Мне нужно, чтобы ты была.

Тьма за окном — не глухая, а живая.
Она стелется по полу, врастает в стены, шепчет сквозь щели.

Свет от лампы золотит плечи Леонтиды.
Тень её ресниц — как решётка, через которую просачивается что-то большее, чем ночь.

Я не прикасаюсь. Пока нет. Я смотрю.
Любуюсь её зрелым красивым телом.

Грудь — чуть опущена, но в ней ещё жива память о чьих-то губах.
Бёдра — широкие, как в старых скульптурах. В них было место для печали.

Она вся — как исписанная страница.
Я не хотел переписывать.
Я хотел читать. С осечками. С болью в запятых.

— Не выключай свет, — говорит она. — Я хочу… видеть. Как ты смотришь.

Ах, это был удар. Редкая просьба.
Обычно просят темноты. Чтобы не видели шрамов.

Я смотрю, как смотрят на свечу.
С благоговением. Потому что знаешь — тронешь, и она исчезнет.

Я начал с её плеч — прохладных, гладких, пахнущих ванильным молчанием.
Каждое пигментное пятно, как отпечаток чужих слов, которые она когда-то не приняла.

Медленно перешёл к ключицам — целовал, целовал, целовал…
Долго задержался там, где грудь только начиналась, как будто мог вдохнуть её прошлое.

Я обошёл её тело губами, как картограф — территорию, которую давно искал.
Где-то между рёбер — затаилась дрожь.
Я тронул её языком — и она едва слышно выдохнула. Как признание.

Я опустился ниже.

Живот — мягкий, с лёгкой складкой. Он не был идеальным.
Он был реальным — как дом, который кто-то покидал, но в нём всё ещё пахло жизнью.
Я поцеловал пупок. Он был влажным от её тепла. От её доверия.

Я приподнял одну ногу. Целовал колено.
Облизал внутреннюю сторону бедра — так, будто просил у неё прощения за всех, кто не заметил эту красоту раньше.

И потом — её ступни.

Она попыталась спрятать их, но я взял одну ступню в ладонь.
Один за другим — целовал пальцы, брал в рот, сосал, как сладости.
Медленно, с почтением. Перешел к другой ступне.
Она вздрагивала. Сначала — от смущения. Потом — от восторга.
Как будто впервые поняла: её тело — не просто пригодное. Оно желанно.

Я не торопился.
Я молился.

И когда она сама, без слов, положила ладони мне на плечи — я вошёл.
Медленно.
Не как завоеватель. Как паломник.

И в тот момент, когда я вхожу — вдалеке, в глубине города, воет волк. Одинокий. Старый.

Вой не пугает.
Он — как печать. Как подтверждение, что ночь знает, что я делаю.
Что кто-то смотрит. Свыше. Изнутри. Из мира, где всё началось.