Под шёпотом луны

❄️Пролог❄️

Два года назад

Настя

— Ты либо берешь этот чертов поднос, Анастасия, и с очаровательной улыбкой несешь его на открытую террасу, либо прямо сейчас выметаешься на мороз без копейки за последние двенадцать часов адской каторги! И мне абсолютно плевать, что ты уже не чувствуешь пальцев!

Голос Жанны Эдуардовны, старшего администратора этого пафосного загородного клуба, визгливой пилой врезается в мои барабанные перепонки. Ее лицо, перетянутое ботоксом до состояния глянцевой маски, покрывается красными пятнами гнева.

— Я не чувствую не только пальцев, Жанна Эдуардовна, — спокойно, до ледяного скрежета в собственном голосе, отвечаю я, не отводя взгляда от ее бешено мерцающих глаз. — Я не чувствую еще и ни малейшего уважения к людям, которые бросают использованные салфетки с черной икрой мимо урны, просто чтобы посмотреть, как уборщица будет за ними ползать. Но поднос я возьму. Не ради них. И уж точно не ради вашего спокойствия. Ради своих заработанных денег.

Я перехватываю тяжелый металлический поднос, уставленный узкими хрустальными бокалами с коллекционным шампанским. Пальцы, и без того стертые в кровь дешевым мылом и ледяной водой в подсобке, судорожно сжимаются на холодном металле. Каждое движение отдается тупой болью в пояснице. Двенадцать часов на ногах. Двенадцать часов бесконечного унижения, фальшивых улыбок и необходимости прислуживать тем, кто считает себя хозяевами этой жизни.

Мои темно-каштановые волосы, которые в обычной жизни рассыпаются по спине тяжелой, густой волной до самой поясницы, сейчас безжалостно стянуты в тугой, гладкий узел на затылке. Шпильки впиваются в кожу головы, как маленькие раскаленные иглы, каждую секунду напоминая о моем статусе. Статусе обслуги. Декорации. Бесправной тени, которая должна сливаться с обоями и подавать напитки по первому щелчку чужих, унизанных бриллиантами пальцев.

Мои темно-карие глаза, в которых сейчас плещется концентрированный, чистый яд, смотрят на двойные стеклянные двери, ведущие на террасу. За ними – минус двадцать градусов. Жестокая, кусачая февральская ночь. А на мне – лишь тонкая белая блузка из дешевого полиэстера, которая даже не греет, а только электризуется, и узкая черная юбка, сковывающая шаг.

— И чтобы я видела твои зубы, Смирнова! — шипит мне в спину администраторша. — Улыбайся так, будто это лучший день в твоей ничтожной жизни! Там отдыхают инвесторы, а не твои дружки из общаги!

Я не удостаиваю ее ответом. Просто толкаю бедром тяжелую дверь и шагаю в зиму.

Мороз обрушивается на меня мгновенно, бьет наотмашь, выбивая воздух из легких. Тонкая ткань блузки промерзает за секунду, прилипая к коже ледяным панцирем. Я судорожно вдыхаю морозный воздух, чувствуя, как он обжигает гортань, и заставляю себя выпрямить спину. Гордость – это единственное, что у меня есть. Единственное, что они не могут купить ни за какие чаевые.

На просторной террасе, освещенной мягким светом уличных гирлянд и открытых газовых горелок, царит атмосфера расслабленной, тошнотворной роскоши. Женщины в соболиных манто и длинных платьях с разрезами до бедра, мужчины в кашемировых пальто, стоящих больше, чем моя жизнь. Они смеются, их голоса сливаются в один самодовольный гул, перекрывающий даже приглушенный бит клубной музыки, доносящейся из банкетного зала.

Я иду сквозь эту толпу небожителей, словно призрак. Лавирую между группками людей, грациозно удерживая тяжелый поднос на одной руке. Левая рука уже онемела от холода, кожа покрылась мурашками, соски болезненно затвердели и трутся о жесткую ткань бюстгальтера, но на моем лице прибита та самая идеальная, мертвая улыбка, которую требовала Жанна.

Они даже не смотрят на меня. Для них я – предмет мебели. Удобная подставка для шампанского.

— Эй, милая, тормози, — раздается тягучий, слегка пьяный мужской голос.

Крупная ладонь ложится на мое голое предплечье. От контраста чужого тепла и моего промерзшего тела меня передергивает. Я останавливаюсь, медленно поворачивая голову.

Передо мной стоит мужчина лет тридцати. Дорогой костюм, небрежно расстегнутый ворот рубашки, глаза маслянистые, сканирующие мою фигуру с откровенным, животным интересом. Его взгляд скользит от моей тонкой шеи к груди, которая тяжело вздымается от сбитого дыхания, а затем спускается к бедрам, обтянутым черной юбкой.

— Какая красивая… и какая ледяная, — мурлычет он, забирая с подноса бокал. Его пальцы намеренно задевают мою кисть. — Замерзла, птичка? Может, пойдешь со мной в VIP-комнату? Там есть камин. И я могу тебя согреть. Очень быстро и очень качественно.

Волна тошноты подкатывает к горлу. Типичный представитель этой гнилой элиты. Они думают, что если у них в бумажнике лежит платиновая карта, то они могут купить весь мир. И меня в придачу.

Мои темно-карие глаза встречаются с его мутным взглядом. Я не отвожу глаз. Ни на миллиметр не отстраняюсь, хотя каждая клетка моего тела кричит от омерзения и пронзающего до костей холода.

— Благодарю за заботу, господин, — мой голос звучит как хрусталь, который разбивают о мраморный пол. Чисто, звонко и без единой эмоции. — Но правилами клуба персоналу строго запрещено общаться с гостями на личные темы. И уж тем более — принимать предложения, которые нарушают санитарные нормы и Уголовный кодекс.

Я вижу, как на долю секунды его лицо вытягивается, а пьяная ухмылка сползает, уступая место искреннему недоумению. Он не привык, чтобы обслуга огрызалась. Тем более – обслуга с такой безупречной, вежливой интонацией, к которой невозможно придраться.

— Чего? — хрипит он, сужая глаза. — Ты что о себе возомнила, дрянь дешевая?

— Я возомнила, что вам нужен бокал, а мне нужно продолжать работу, — я делаю грациозный шаг назад, вырывая свое предплечье из его хватки. — Приятного вечера. Постарайтесь не переохладиться. Это вредно для сосудов мозга. Если, конечно, там есть чему страдать.