Подарок для победителя

Глава 1. Плен. 1.1

1.1

Ветер с Севера нёс ледяной прах, когда первые всадники Юга показались на гребне холма. Торвин, затаив дыхание, вжался в каменную стену амбара. Внизу, в долине, уже пылали крыши домов деревни Эйнархольма.

— Они пришли за железом, — прошептал отец, стоя за его спиной. — Но возьмут и кровь. Беги! Тебе обязательно нужно вернуться домой.

Южане не тратили слов. Их быстрые невысокие лошадки, под стать самим наездникам, как река наполнили улицы. Торвин видел, как упал старейшина Борг, как молодая мать, схватив младенца, метнулась к лесу — и рухнула, пронзённая тремя стрелами. Он закусил кулак, чтобы не кричать.

Отец дал сигнал — разделиться, бежать по одному. Ему — бежать первым. Приказ не обсуждается.

Его схватили на рассвете следующего дня. Почти сутки по лесу, оврагам. Казалось, еще немного, и он уйдет. Не ушел.

***

Невольничий рынок Аль‑Шарима вонял. Запах конского и человеческого пота смешивался с запахом пряностей, испражнений и страха. Торвин открыл один глаз – второй не открыть – заплыл и полыхал болью. Молодой человек валялся на земле. Перед ним цепь пленников. Почти все босые, в рваной одежде, с верёвками на шее. Солнце, чужое и беспощадное, обжигало кожу. Губы пересохли. В горле будто песок. Базар шумел разголосьем. Торговцы выкрикивали цены, покупатели щупали разный товар, в том числе и живой. Торвин видел, как какой-то мерзкого вида толстяк с чёрной бородой щупал мышцы молодого мужчины, заглядывал в рот, словно выбирал скот. В висках заломило. Он снова закрыл глаза. Глаз.

— Северянин! — кричал гортанно надсмотрщик, дёргая его верёвку. — Чистый дух, дикая сила! В его жилах — мороз, в глазах — сталь! Кто даст больше?

Это что, о нём? Северян охотно покупали – более крупные, значит, и работники с большими силами. Так же охотно калечили – кому нужен здоровый хищник? Торвина толкнули ногой в живот – резкая боль прострелила всё тело.

— Вставай, иначе зарежу прямо сейчас, — Торвин понимал язык южан.

Понятна была и решимость надсмотрщика. За него хотели получить деньги.

Вставал медленно. Когда он распрямился в полный рост – глазеющие покупатели – ахнули. Высоченный богатырь. Молодой и здоровый – сомнений нет, ну если глаз не выбили совсем.

— Этому нет цены, — произнёс низкий голос. — Он поедет во дворец.

К рабам приблизился одетый в шелковый халат пожилой бородатый мужчина, позади которого стояли, по всей видимости, охранники.

— Забираю за недоимки по налогам за прошлый месяц. — властно отрезал он.

Когда верёвку перерезали, Торвин осмотрел своего покупателя. Перед ним стоял человек с властным взглядом. В отличие от большинства южан, он не был осыпан украшениями, ну разве что один перстень, но с огромным сверкающим камнем.

— Ты — вещь, — сказал посланник эмира Зархана, разглядывая его, как клинок перед покупкой. — Но вещь редкая. В Аль-Шариме любят редкое. Я понял, что ты понимаешь нашу речь. Это хорошо. Значит, поймешь и меня. Вы, северяне, народ непокорный. Но в случае бунта или еще хуже побега я буду резать тебя на куски в течение нескольких месяцев. А чтобы ты не сомневался, прямо сегодня тебе покажу одного из бежавших. Он молит меня только об одном. Как ты думаешь, северянин, о чем?

Торвина толкнули в спину чем-то похожим на черенок лопаты или рукоять кнута.

— Смотреть без дерзости, — шипел сзади слуга господина в шелковом халате.

— И не сверху вниз, — не удержался от язвительности возвышающийся над надсмотрщиком Торвин.

Он тут же получил удар под колени от двух слуг одновременно и рухнул наземь.

— Вы, северяне, известны своей дерзостью. Особенно те, у кого родители нашли время и деньги учить детей иным языкам. Могу язык и отрезать. — Покупатель щелкнул пальцами.

Он развернулся и пошел вперед. Слуги пнули еще несколько раз новоиспеченного раба, заставляя встать и следовать за покупателем.

***

Путь во дворец оказался коротким, но выматывающим. Мужчина, купивший Торвина, ехал на лошади. Торвин шёл, едва переставляя ноги, — стражники подгоняли его тычками в спину, которые, впрочем, боль в ногах не заглушали. Раскалённый песок обжигал босые ступни. В воздухе стояло марево от жары. Мимо проплывали высокие каменные стены, украшенные резными решётками.

Остановились у стены, окружающей дворцовые постройки. Из неприметной калитки вынырнул сухопарый человек с холодными глазами и печатью вечной усталости на лице.

— Вот новый раб, — бросил купивший Торвина. — Из северных земель. Говорят, там все считают себя свободными. Этот свободным уже не будет.

Торвин подумал, что это произносится исключительно для него.

Сухопарый окинул Торвина равнодушным взглядом, провёл пальцем по его плечу, словно проверяя качество товара.

— Мне нужны работники в конюшню принцессы, — произнёс он без интонации. — Как раз такие. Покрупнее и покрепче. Он понимает нашу речь?

1.2

И тут Торвин увидел её.

Принцесса шла через двор в сопровождении двух служанок. Она была совсем юной — не старше шестнадцати лет. Каждое её движение дышало властностью, а раболепие служанок только подчеркивало статус принцессы. Яркие одежды из тончайшего шёлка переливались на солнце, золотые браслеты звенели при каждом шаге, а на голове красовался лёгкий венец, усыплённый камнями разного цвета. Северяне такую пестроту не любили.

Принцесса не смотрела на рабов — что-то серое в дальней части двора.

Мгновения хватило Торвину, чтобы почувствовать весь свой гнев в отношении южных правителей. Вот она, ради которой эмир совершает налеты на поселения его народа. Как мелкие хищники они впивались зубами в северные поселения, вынося всё, что могут украсть, и истребляя всё, что не могут украсть.

Торвина вновь толкнули в спину, направляя к низким постройкам за главным дворцовым зданием, где пахло сеном, конским потом и вечной пылью. Его провели мимо конюшни. Было слышно, как сухопарый распоряжается показать новичку, что ждёт непокорных. Откуда-то вынырнула еще небольшая группа с новыми рабами с веревками на шее и слугами, гонящими рабов. Новичков, так их мысленно называл Торвин, погнали по крутой лестнице в полутёмный подвал, где воздух был пропитан тлетворным запахом гнили и крови. Факелы бросали мечущиеся тени на каменные стены, а из глубины доносились стоны и бряцание цепей.

— Вот она, яма, — хрипло произнёс один из слуг, указывая на глубокую яму в центре подвала, накрытую сверху решёткой. — Тут сидят те, кто решил, что может бежать или сопротивляться. Видишь их? Они уже не люди. Просто мясо.

Торвин вгляделся. В полумраке он различил фигуры — исхудавшие, покрытые ранами, с потухшими глазами. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то бессмысленно бормотал, а один из них, заметив взгляд Торвина, вдруг беззвучно зашипел одними губами:

— Беги… если сможешь…

Сухопарый дёрнул Торвина за плечо:

— Запомни это место. Оно станет твоим домом, если ослушаешься. Этот — самый безумный, он бежал три раза. На нем нет живого места. Из ямы он не выйдет.

Для большего впечатления новых рабов оставили на ночь в подземелье:

— Вы останетесь здесь до утра. Завтра возможность спать в конюшнях вам покажется самой великой благодатью. Подумайте, где вы хотите проводить остаток ваших дней. Здесь? В сыром земляном мешке? Или на чистой соломе коней нашей принцессы?

Ночью Торвин лежал на голой вонючей земле подвала, вспоминал запах снега, родного дома, звон мечей на праздничных играх, смех сестёр. Что с отцом? Удалось ли ему уйти? Или оба они были пойманы и отправлены на рынки рабов? Один из источников богатства эмира — рабы, украденные у разных народов.

«Я обязан вернуться, — думал он, — для этого мне придётся забыть, кто я». Сон был необходим. Голод и боль во всем теле не давали сну подступиться до самого утра. Но стоило только задремать — удар ногой в живот.

— Вставайте, собаки! Сегодня вы выйдете отсюда. Но в другой раз выхода не будет.

Пошатываясь и потирая болезненные места, рабы выходили во двор из подвала. Где-то вдали ударил гонг. Новый день в Аль-Шариме начинался с молитвы и крови.

— Это казнят тех пленников, кто храбро сражался, — пояснил один из старожилов-рабов, когда пространство хозяйственных построек на заднем дворе пробил гортанный крик южанина. — Тех, кого как раба не продашь, а просто издеваться не хотят — уважают смелых воинов. Вы не мешкайте — дали возможность — быстро умывайтесь и ешьте.

Торвина распорядитель дворца велел отвести к нему, что и сообщил присланный к конюшне слуга. Путанная иерархия дворца эмира была Торвину неизвестна. Всё вызывало внутренний протест, но и о реальной опасности напоминало во дворце абсолютно всё.

— Северянин? Только вот темноволос ты для северян… — распорядитель, он же «сухопарый», обошел Торвина полукругом. — Рассказывай, кто ты и что? Язык наш знаешь — это тебе цену повышает. С лошадьми справишься? Запрягаться? Ухаживать? Взнуздать?

Торвин упрямо молчал. Подбитый глаз болел и отдавал болью в голове. Поспать бы нормально.

— Гордец! Вижу — гордец. Одна беда с вами, северянами: вы хоть под кнут, хоть в яму — жить, что ли, не хотите? Нет у вас послушания. Нет у вас мудрости.

Чего уж там... Торвин наслышался с детства, что в рабстве другие народы южанам предпочтительнее за послушание. А северяне — за силу. Вот только… Угождать и гнуть спину перед теми, кто лишил тебя твоего дома и семьи, — не помещалось это у Торвина в его голове. Он одернул себя: «Нужно вернуться. Нужно найти способ и вернуться».

— Тебе повезло, бестолковый северянин. Стременной принцессы сломал шею. Нужен новый. Дело серьезное, и абы кого к нему не допустишь. Ты молод, значит, можешь и меняться. Подумай — нужно ли тебе сдохнуть в подземелье или стременной… у самой принцессы.

Торвину хотелось заорать. Бросится на сухопарого и сломать ему шею. Но… нужно вернуться.

Стременным. У той самой принцессы. Говорят, ее мать была ведьмой из стороны заходящей Луны. Отсюда и непобедимость южных воинов. Говорят, что ведьма сделала заклятие на воинов эмира, чтобы они могли грабить весь мир и собирать богатство.

Визуалы

Рынок рабов

Во дворце

Глава 2. Сафия. 2.1

2.1

Сафие, если что обещали, то дайте сразу. Дайте, или она возьмёт сама.

— Что там? Неделю жду!

— Мой рахат-лукум, разве можно каждого раба запросто к госпоже допускать. Вдруг он опасный лазутчик. К тому же он северянин. Они на голову выше наших мужчин. Рядом с моей птичкой он как северный медведь. Эмир не станет рисковать своей дочерью.

— Выше на голову? Так сделайте его моим телохранителем.

Служанки захихикали. Такому только и доверить тело охранять. Как же! Громадному медведю. Козочку. Может еще разделать и поджарить? Никто не посмел произнести этих слов, но служанки и без слов, одними взглядами вполне могли переговариваться. И разговор был примерно таким:

— Ой, посмотри, подружка, на эту дурочку!

— Таких телохранителей выбирают в производителей, подружка!

— Пока его не сломают, пока не испытают, никто его стременным не пустит.

— Но сначала с него распорядитель шкуру спустит!

Принцесса топнула ножкой в парчовой туфле без задника.

— Скучно! Хочу на прогулку!

— Так идёмте, звезда дворца эмира.

— Нет! Пойду спать!

Служанки переглянулись. Капризная и глуповатая. То скучно, то спать. То-то весело — спать. Э, нет, погодите, погодите. Когда она прошлый раз пошла спать днём, из клетки вышел лев, которого выпускают только ночью. А до этого она пошла спать, и у визиря сдохла любимая собака. Тварью собака была редкостной. Но всё же. А еще до этого у всей охраны на голове оказались бурдюки…

— Принцесса, может быть, всё же гулять?

Сафия упала в подушки, всем видом показывая, как она устала. Пришлось уступить.

— Я посижу с вами, радость моего дня, — льстиво замурлыкала служанка.

— Нет. Ты громко дышишь.

Сафия выдворила служанок. Но они тоже не первый день при ней — стали как стражи у дверей спальни. Не проскочит.

***

То, что противные служанки стоят у двери, понятно. Но разве дверь — единственный выход? Сафия хочет видеть свой подарок. И она его увидит. Отец давно обещал ей чужеземца. Да и мать перед смертью велела. Да, велела. Приказала эмиру: Сафие дать рабов с севера, тогда сбудется древнее пророчество. А вот какое, ведьма пустыни произнести не успела.

Сафия юркнула в окно и к конюшням. Где там мои скакуны? Где там мои рабы? Стала за дощатой стеной. Прислушалась. Сердце стучит часто — отец узнает, что дочь шастает по хозяйственному двору, выпорет служанок — то-то потехи будет!

— Ты, молодой, терпи. Еще пара-тройка дней без воды и еды, и тебя можно будет клеймить. Да не боись! Всех рабов клеймят магической печатью. А уж для Принцессы — тем более. Без того клейма просто голову отсекут. Тем более северянину. Станешь послушным с клеймом. И не сбежишь. А пить не дам. Это клеймо ослабляет. Даже не проси!

Сафия посмотрела в небольшую дырку в доске. Большой! Совсем молодой, а какой рослый! На лошадь хорошо будет подсаживать. Она уже представила, как он будет складывать ладони лодочкой под ее сапожок. А еще ему можно и на спину становиться. Вот как сильно его кнутом стегали – рваная одежда северян пропиталась кровью и грязью. Иногда рабы умирали. Вспомнила, что мать говорила, что рабы умирают порой от грязных ран.

Сафия вышла из-за перегородки.

— Помой его!

Старый раб растерялся, увидев принцессу.

— Я сказала — помой. Раны должны быть чистыми. Мой.

Раб послушно взял ведро воды, предназначенной для лошадей. Какую-то ветошь.

— Чего застыл? Мой.

Принцессу не выпроводишь.

— И дай ему потом что-то из другой одежды. Всё равно что.

Если старый раб был озадачен только тем, что его непременно выпорят за нахождение здесь принцессы (а что он может сделать?), а принцесса — тем, чтобы рассмотреть своего будущего стременного, то Торвин думал только о воде. Он ловил каждую возможность, чтобы схватить свою мокрую грязную одежду ртом и высасывать влагу.

Служанки прибежали, когда процесс был в самом разгаре. Они причитали и умоляли вернуться в покои.

— Хорошо, — сказала принцесса Сафия с улыбкой, исполненной детского очарования и одновременно коварства дочери эмира и ведьмы, — но я не пойду. Я поеду. Коль мой стременной не готов, и на лошадь мне не сесть… Я поеду на тебе, Гулимира… Становись моей лошадкой!

Служанки переглянулись. Битыми быть неизбежно. Но и везти на себе капризную девчонку — неизбежно. Гульмира послушно стала на четвереньки. Вторая служанка придерживала руку Сафии, когда та села верхом на несчастную. Шелковые наряды взметнулись. Сафия счастливо засмеялась.

Торвин воспользовался моментом — вода, несколько глотков.

О том, что никто не дал бы такого приказа на его родине и что никто его не послушал бы, он подумал уже чуть позже, когда принцесса «уехала».

2.2

2.2

Торвина свалили на землю тут же в конюшне. Он думал, что к нему приложат раскаленное железо. Нет. Появился распорядитель. Он торжественно нес холодное клеймо. Держал он его на вытянутой руке, словно боялся его сам.

— Всё в Аль-Шариме принадлежит эмиру Зархану, — сказал он торжественным голосом, — но сам принадлежит владычице Сафие. Кровь ее правит силой. Ты раб!

Распорядитель торжественно произнес слова «владычица» и «раб». Он резко прижал холодное клеймо. Боль прострелила всё тело. Торвина держали четверо рабов — куда там, раскидал, как медведь собак. Но его самого тут же скрутило болью. От места, куда приложили печать, пошли синие всполохи. Торвин упал на колени и обхватил голову руками. Пригнул ее к земле.

— Вот и всё, ягнёнок принцессы, — тихо засмеялся старый раб, — эта печать не таких скакунов угомоняла. Будешь бунтовать, как все неразумные северяне, так и будешь сидеть мордой в землю!

— Можешь есть и пить, — бросил распорядитель, обернулся к старому рабу, — смотри, чтобы не объелся с голодухи и не сдох.

***

Старый толстый эмир Зархан бессильно откинулся на подушки. Пережить всех сыновей — само по себе наказание. Все полегли в войнах. Подарок пустыни ему, старому и бессильному, — Сафия. Лёгкий шорох шёлка и топот любимых ножек нарушил тишину. Принцесса Сафия вбежала, глаза горят, щёки раскраснелись, локоны обрамляют взволнованное лицо.

— Отец! — воскликнула она звонко и капризно. — Я слышала, как молодая жена визиря говорила… говорила, что меня скоро отдадут замуж! И ещё добавила: «Вот тогда-то она и посмотрит, как помыкать другими! Может, угомонится в своих проделках!»

Взгляд эмира Зархана всегда смягчался, смягчился, когда он посмотрел на дочь.

— Никто не отдаст тебя замуж против твоей воли, — произнёс он твёрдо, но ласково. — Такая дочь, как ты, сама будет помыкать своим мужем, если вообще решит его выбрать. А хочешь, мы твоего мужа тоже клеймим, если ты пойдешь замуж.

Эмир тихонько засмеялся, глядя в зеленые глаза дочери. Сафия тоже улыбнулась. Эмир провёл рукой по шелковым подушкам.

— Знаешь, — начал он тихо, — когда мой дворец был разорён длительными войнами, а армия едва держалась на ногах, ко мне пришла она… Твоя мать. Ведьма пустыни. Подарок старику. Нищему эмиру.

Он замолчал на мгновение, словно вновь увидел ту картину: женщина с изумрудными глазами, тело окутано песком, как платьем... Великолепная. Соблазнительная.

— Она не просто помогла мне восстановить силы, — продолжил эмир. — Она сделала мою армию непобедимой. Её магия, её мудрость, её воля… Всё это перешло и к тебе, Сафия. Ты — не просто принцесса. Ты — полноправная владычица. И ни один муж не будет тебе указ.

Принцесса слушала, затаив дыхание. О ее матери боялись говорить. Все, кроме отца. Она подняла подбородок еще выше.

— Значит, я сама выберу, — сказала она. — И пусть жена визиря передаст всем: никто не заставит Сафию делать то, чего она не хочет.

Эмир Зархан рассмеялся — громко, искренне, с отцовской гордостью. Он протянул руку, и Сафия подбежала к нему. Он обнял её, прижал к себе и прошептал:

— Так и должно быть, моя дочь. Так и должно быть. Но мы сделаем еще лучше. Если жена визиря не может быть ему послушной женой, я заберу ее у визиря и отдам замуж тому деревянному колу, который она точно послушается. Визиря плетьми наградим. Пусть смотрит за следующей женой получше.

— Отец, а я тоже ведьма?

— Нет, мой рахат-лукум. Но в тебе кровь той ведьмы, которая подчинила здесь всё.

***

Торвин с отвращением смотрел на клеймо – семипалая лапа мертвого бога пустыни. Он и раньше был наслышан об этом жутком существе. Теперь эта мерзость у него на плече.

— Хватит собой любоваться! – недовольно рыкнул старый раб.

— Я срежу эту гадость, — прошептал Торвин.

— Никому не удавалось. И не потому, что клеймо на правом плече. А потому, что оно само себя защищает. Это срезать невозможно.

— Иди седлай принцессе коня. Сегодня казнят жену визиря. Принцесса поедет кататься после казни. На выбор с разной упряжью подготовь четыре коня. Хорошо, что ты такой крепкий парень. Может, четверых и удержишь. Прошлый год кони принцессы тащили стременного долго. Он умер, не разжимая рук с поводьями…

Старый раб махнул рукой и направился из конюшни.

— А почему не разжал руки? – спросил Торвин уходящего.

— Так принцесса не велела. Печать – она же делает покорными. – ответил старик.

Но покорным Торвин себя не чувствовал. И это доставляло радость. Пусть девчонка в шелках думает, что у нее на веревке послушный пёс. Торвину каждую ночь снится охота. Сон-воспоминание. Они с отцом вдвоем идут на кабана. Сзади кричат, чтобы остановились, что крупный секач уже имеет на своем счету охотников. Но Торвин и отец смеются. Они перебросили друг другу кабаньи копья – обменялись. Так что, девчонка в пестрой тряпке, найдутся копья и на тебя.

Глава 3. Смирение северного волка. 3.1

3.1

Торвин стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает ярость. Он стоял перед принцессой Сафией, стараясь не выдать эмоций, но взгляд его невольно метался по залу — слишком много стражи, слишком мало шансов на успех, если сорвётся.

— Ну что, северный дикарь, — Сафия откинулась на резном троне, её голос звенел насмешкой, — покажешь, на что способен? Принеси мне кувшин воды из источника возле покоев эмира. Посмотрим, что будет с рабом, который там набирает воду.

Торвин сжал кулаки за спиной.

— А если я откажусь? — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык.

Сафия смеялась. Так, наверное, птицы поют о полёте: весело, заразительно, восторженно.

— Раб, который смеет перечить? — она склонила голову, изучая его. — Интересно. Правда, редкая штучка. Мне нравится. Но помни: моё настроение может и меняться.

Торвин заставил себя поклониться. Как они это делают — становятся на колени? Северяне даже молились стоя. Колени не для того, чтобы на них ползать взрослому северянину.

— Прошу прощения, госпожа. Я лишь… задумался.

«Дурак, — мысленно обругал он себя. — Одно неосторожное слово — и конец всем планам».

— Задумайся о том, что моей крови здесь подвластно всё. Что я хочу, то и будет. Иди. И постарайся вернуться живым, чтобы тебя стража не изрубила. А то следующего стременного пока еще мне найдут, — Сафия вновь засмеялась. До чего же здорово быть всесильной.

Сафия неосторожно стукнула ногой по полу. Туфля слетела, пальцы ноги ударились о мраморную ступеньку, и алая капля испачкала мрамор и ногу.

— Ах ты северный пёс! И-за тебя! Что смотришь? Иди, пёс, залижи ранку.

И принцесса хитро хмыкнула. Сейчас она покажет своё могущество. Сейчас его печать наклонит и заставит быть именно псом. Что там о пророчестве? Давать ей в рабы северян. В самом деле, какое хмельное чувство власти — гнуть перед собой этих крупных медведей.

Торвин ругнулся внутри себя именами пустынных мёртвых богов, помянул нужным словом мать принцессы, прошедшую из пустыни, и весь край, где садится луна. Срезанная печать не заставила унижаться. Заставляла унижаться решимость — он вернётся домой. Вернётся. Стал на колени, пополз. Девчонка размазала по мрамору капающую кровь.

Совершенно не понимал, как он это сделает. Немыслимо. Он сейчас просто сдохнет от гнева. Сафия посмотрела на подползшего и протянула свою стопу. В мире Торина не одна девушка не позволила бы себе такой поступок. И Торвин никогда бы такое не стерпел. Но он обязан вернуться. Облизал кровь. Маленькие белые пальчики. Пил из ранки. С силой тянул кровь. И понимал, что горит желанием всю ее кровь высосать, чтобы эта девчонка упала замертво.

Сафия замерла от изумления. Она была в полном восторге заставить ползти к себе и лизать ноги. А тут еще такая послушность чрезмерная. Она пришла в себя и заулыбалась.

— Будешь каждый день мыть мне ноги и пить воду с моих ног. А потом облизывать мне ноги, пес. Или нет, сначала облизывать, потом мыть.

Торвин с силой тянул из нее кровь. Ну почему человека нельзя выпить полностью из маленькой ранки?

Сафия вырвала ногу.

– Ступай! Северная псина.

«Я не псина, - думал Торвин. – Я волк. А ты пустынная лисичка, что волку один раз щелкнуть зубами и перекусить пополам!»

Он шёл к источнику. Как обычно, перемещаясь по территории дворца, отмечал всё вокруг: расположение постов, тайные переходы, разговоры слуг. Двор жил своей жизнью — жизнью заговоров и интриг. Министры шептались о свержении эмира Зархана, но победить его было невозможно, магия окутывала всё невидимой, но мощной сетью.

Стража к покоям эмира преградила путь.

— Принцесса послала за водой… — начал Торвин.

Сейчас его изобьют и отправят на конюшню или в другом порядке. Но стражник поклонился. Что происходит? А если…

Рисковал. Сильно.

— Выведите меня немедленно из города. Но сначала наполните кувшин водой.

Стражники принесли воду. Покинув свой пост, они повели раба к выходу из дворца. Не оглядываясь, не сомневаясь, не споря, вышли из города. Когда ветер из пустыни поднял песок и бросил его в лица идущих, один из стражников сказал, что через пустыню не пройти — ее охраняют боги и духи.

— А как же катается в пустыне принцесса? Как вы ходите на разбой через пустыню?

Стражники засмеялись и ничего не ответили. Торвин понимал, что его планы о побеге пошли прахом, что он сорвался, как мальчишка несмышленый, из-за послушания стражников, но остановиться уже не мог. Догадка наглая и колючая — «воспользуйся, действуй» — заставляла идти.

Еще до того момента, когда село солнце, стражники один за другим полегли.

— Я должен вернуться домой, на север. Обязательно, — сказал в никуда Торвин.

Песок перед ним стал двигаться, улегся в замысловатый рисунок. Торвин рискнул снова — он шел в глубь пустыни. Шел и понимал, что дорогу запомнить невозможно, что он обманывает себя, что он больше никогда не увидит снегов и родного дома, и меховых одежд своих родственников. Но пустыня оказалась не такой большой, как он думал. Во всяком случае, между дворцом — своеобразным оазисом в пустыне и первыми «не-пустынными» поселениями народов, уже не принадлежащих эмиру, — была всего-то одна ночь пути.

3.2

3.2

Кюна сидела у массивного дубового стола, склонив голову так низко, что ее волосы цвета пшеницы, выбившиеся из косы, почти касались столешницы. Плечи её содрогались от беззвучных рыданий — горьких, тяжёлых, выматывающих душу. Слёзы падали на дерево, оставляя тёмные пятна. Пальцы сжала так, что ногти впились в ладонь, оставляли отметины её боли.

Богатое платье из тёмно‑синей ткани, расшитое серебряными нитями по горловине и рукавам. Широкий пояс с позолоченной пряжкой подчёркивал талию, а меховая короткая накидка — густой тёмно‑коричневый соболиный мех — не могла свою хозяйку не согреть, не успокоить.

С противоположной стороны стола, сложив руки на груди, топтался Хальд — младший брат её мужа. На нём — длинная куртка из тиснёной кожи с меховой отделкой на воротнике и рукавах, штаны из плотной шерсти и высокие сапоги для верховой езды. Хальд сделал шаг вперёд, оперся на стол и склонился вперёд, почти касаясь головы кюны Дары:

— Сестра, — его голос звучал непривычно мягко, почти робко. — Ты не можешь так. Нужно быть сильной. Ради дочерей. Ради будущего внука или внучки, что скоро появится на свет.

Дара подняла лицо. Глаза красные и опухшие.

— Как? — прошептала она, с трудом выталкивая слова. — Как быть сильной, когда сердце разрывается на части? Коннунг и отингир ушли летом, обещали вернуться через несколько дней… А теперь уже осень идет на исход, Хальд. Посмотри в окно.

Он обернулся. За высоким стрельчатым окном раскинулся двор крепости. Деревья уже теряли листву. Ветер шевелил листья, словно перелистывал страницы книги, где каждая страница — воспоминание о тех, кого ждут и кто не вернулся.

Тяжёлые дубовые двери тихо отворились. Вошли двое слуг — мужчина средних лет с сединой в волосах и молодая белокурая женщина. Они двигались спокойно и уверенно. Поглядывали на кюну с сочувствием.

Слуга нёс большое блюдо с горячим мясом, запечённым с овощами, лепёшками. Женщина держала кувшин с пряным вином и две резные чаши.

Они молча поставили поднос на стол рядом с кюной, разлили вино. Мужчина-слуга заговорил:

— Госпожа, мы приготовили это для вас. Поешьте, пожалуйста. Силы вам сейчас нужны больше, чем когда‑либо.

Кюна медленно подняла глаза, посмотрела на еду, затем на слуг. Она покачала головой.

— Благодарю вас за заботу, — тихо сказала она. — Но я не могу есть. Отнесите это вашим детям.

Женщина мягко улыбнулась, коснулась рукой плеча кюны.

— Дети будут рады угощению с вашего стола. Но и вы нужны нам — сильная, здоровая.

Дара только покачала головой. Слёзы снова потекли из глаз. Хальд отошёл от стола. Прошёл к окну.

— Сделай, как они говорят, сестра, — сказал он твёрдо, но ласково. — Хотя бы глоток вина. Потом, может, и поешь.

Кюна вздохнула, взяла чашу. Изобразила, что пьёт. Отставила.

Хальд всё заметил, но решил промолчать.

— Я, — он помолчал секунду, — если Оскольд ещё задержится, я буду рядом, стану опорой для тебя и для девочек.

Кюна подняла на него глаза, помолчала. Она медленно поднялась, подошла ко второму окну и положила ладонь на холодное стекло.

— Спасибо, Хальд, — тихо произнесла она. — Но пока я буду молиться богам, чтобы они вернули мне мужа. И сына. Коннунга и отингира.

Последние слова она произнесла с легким нажимом.

— Я тоже жду брата. Но неотложные дела нужно решать. Нужно ехать укреплять границы. Нужны средства на оснащение… Да что я объясняю?!

— Возьми из казны и действуй. Никто тебе препятствий и не чинит.

Хальд вздохнул и вышел. Ну сколько можно слезы лить? Пора действовать. Живые должны думать о живом – такое правило северных властителей.

***

— Мне нужна помощь, — повторил Торвин.

Женщина печально вздохнула. Посмотрела грустными глазами и закатала широкий рукав рубахи:

— Беги, спасайся от нас. Я и глаза закрою, лишь не знать, куда ты бежишь.

Торвин увидел на ее правом плече семипалую лапу… Если начнут спрашивать — скажет всё. И тут его осенило:

— Приказываю тебе дать мне тайное укрытие на один день и накормить меня. Никому ничего не говорить обо мне.

Женщина раболепно поклонилась. Торвин перевел дыхание. Чего не добился добрым словом — получил приказом.

***

Торвин понимал: если кувшин попадёт не в те руки, это станет опасным свидетельством его связи с дворцом. Поэтому, покидая дом, где нашел временный приют, закопал его в подполье.

Торвин шёл на север уже третий месяц. Начав путь в разгар осени, он рассчитывал добраться до родного дома до первых снегов — но природа распорядилась иначе. Небо всё чаще затягивали свинцовые тучи, а по утрам земля покрывалась хрупкой коркой инея. Ветер теперь пронизывал до костей, заставляя путника плотнее кутаться в потрёпанный плащ, добытый по пути.

Глава 4. Отингир 4.1

4.1

— Тогда в охране стоял мой брат. Он встретил конунга и отингира. Никто не должен был знать, что брат пошел с ними в юго-западном направлении… Я жду брата пятую луну. В большом городе всё тоже нехорошо.

Торвин не стал расспрашивать. Нужно в большой город, скорее. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Заставил себя разжать пальцы – во дворце эмира только за них он бы уже получил плетей. Омерзительные воспоминания гнев только подстегивали. Он надеялся, что отец смог сбежать. Сладкий самообман. Отец старался спасти его, а значит, и рисковал больше, чем нужно.

Память подбрасывала гортанные крики во дворце эмира, означавшие, что сейчас состоится казнь самых храбрых воинов. Неужели он слышал казнь собственного отца?

— Мне нужно как можно скорее попасть в дом конунга Оскольда.

— Быстрее? Завтра идёт обоз, именно туда идёт. — Медленно, словно взвешивая каждое слово, произнёс старейшина Вирт. — Быстро не будет, но быстрее ничего нет.

Торвин едва сдержался, чтобы не выкрикнуть в ответ что‑то резкое. Он понимал: старейшины говорят правду. Дороги петляют между густыми лесами и коварными болотами, обоз с хорошим проводником — единственный надёжный способ добраться до большого города. Но ждать ещё сутки, потом неторопливо тащиться… Это казалось невыносимым. Какие варианты пешком? Точно не будут быстрее.

Торвин стиснул зубы. Заставил себя молчать, южане знают толк в смирении и обучении ему. Сейчас ему могло пригодиться то, что до плена казалось никчёмной глупостью. Вирт переглянулся с другими людьми за столом. Один из них, коренастый и широкоплечий, тяжело вздохнул и проговорил:

— С момента пропажи Оскольда возникло множество проблем. Налёты южан участились — они словно чуют, куда нужно бить, знают нашу слабость в том или ином месте. Вчера дозорные сообщили о дыме к югу от реки. Возможно, это просто костры охотников, но… кто знает?

— Садись с нами за стол. Потом отоспишься денёк. Видно, что ты парень издалека идёшь. Откуда ты и зачем? Почему о конунге ничего не знаешь?

Торвин уже был готов всё рассказать, но жизнь во дворце приносит свои плоды — иногда лучше промолчать и подождать, что скажут другие.

— Хорошо, что кун Хальд заботится об укреплении границ и войска, — добавил Вирт, слегка смягчив тон. — Он удвоил число дозоров и приказал чинить частокол. Но нам нужны люди. Очень нужны. Каждый, кто может держать оружие.

Торвин опустил голову.

— Я обязан явиться в дом конунга, — тихо, но твёрдо произнёс Торвин. — Я выполнял его поручение. Был далеко, поэтому ничего не знаю.

Старейшина кивнул, его светло-серые глаза выглядели грустными.

— Пусть боги хранят тебя в пути, — сказал он. — Обоз отправляется на рассвете. Ночь, день, ночь — ешь, пей, отдыхай.

***

Визгливый крик огласил дворец эмира.

— Где мой раб? Кто посмел убить моего раба? Без моего разрешения?

Никто не убивал. Опросили всех. Находится во дворце было невыносимо. Эмир лёг на правый бок, уткнувшись головой в шёлковую подушку. Левое ухо накрыл второй подушкой и придавил рукой к себе.

Факелы трепетали на ветру, отбрасывая неровные тени на мраморные плиты дворца. Исчезнувшего раба принцессы искали с пристрастием — слуги обыскивали каждый уголок, заглядывали в потайные ниши, ощупывали стены в поисках скрытых ходов.

Исчезновение стражи у покоев эмира оставалось полной загадкой. Словно растворились в воздухе. Ни следов борьбы, ни обронённого оружия.

Принцесса Сафия металась по своим покоям. Её шёлковые одежды развевались, а тёмные волосы растрепались. Она устроила настоящую тиранию служанкам:

— Где он?! — кричала она, сверкая глазами. — Вы что, слепы? Или сговорились против меня?

Каждая служанка, осмелившаяся поднять взгляд, тут же получала резкую оплеуху или приказ немедленно отправиться на новые поиски. Сафия швыряла подушками, опрокидывала вазы с благовонными маслами. Её гнев бушевал, как песчаная буря.

Поиски продолжались всю ночь. Слуги обшарили дворцовые сады, проверили конюшни, даже спустились в подземелья, к его мрачным тайнам.

Около полуночи гонцы принесли пугающую весть: трупы стражи найдены за пределами дворцовых стен, в пустыне. Раба не нашли. Большинство обитателей дворца сочли, что стременного принцессы съели пустынные животные: гиены или шакалы, вышедшие на охоту под покровом ночи. Но в глубине души всех придворных беспокоило только одно: как они вообще вышли из дворца? Сафии думать о причинах невероятного события было некогда:

— Мне нужен мой раб! — не унималась принцесса, даже услышав о находке. — Мне нужен мой стременной! Только он! Верните его сейчас же!

Она продолжала бушевать: швыряла посуду, рвала покрывала, топала ногами. Служанки, бледные и перепуганные, молча собирали осколки и пытались успокоить госпожу, но тщетно.

Лишь к утру, окончательно обессилев от криков и слёз, Сафия упала на кровать и уснула глубоким сном. Её лицо, ещё минуту назад искажённое гневом, теперь выглядело измученным и почти детским.

4.2

4.2

Клинок ускоряет мысли. Если они есть.

— Мне необходимо попасть в дом конунга…

— Это понятно. А вот с добром ли ты туда стремишься попасть?

Торвин не испытывал страха. На юге его бы поставили на колени, наклонили лицом до самой земли. Северяне. Даже того, кого подозревают во враждебности, даже не связали.

— С добром. А ты молодец. Бдительный. Всем так нужно.

Но раскрывать свою личность не стал. Юг научил. Не болтай.

Еще пара дней пути. Ветер свистел, швыряя в лицо колючие снежинки. Торвин, со связанными за спиной руками, сидел на телеге среди тюков с припасами и тяжело дышал. Его худой плащ промок насквозь, а пальцы немели от холода. Охранники обоза на него поглядывали. Подкармливали, словно извиняясь за недоверие, за то, что связали.

Один мужчина из охраны спросил:

— Не пойму я тебя. Рослый, как все северяне. Говоришь чисто. Но темноволос. Мы, северяне, светлые.

— Я – северянин. Убедишься в большом городе. Да, северяне светлые. Но не все. Разве не так?

Собеседник молчал. А что сказать? Бабка исчезнувшего конунга была темноволосой.

— Послушай, — Торвин подался вперёд, насколько позволяли верёвки. — Я не прошу свободы. Свяжи меня, как хочешь, вези, как пленника, но доставь к кюне Даре. Если ты этого не сделаешь, в доме конунга узнают. Твою «бдительность» оценят – казнят.

Охранник тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Но если попытаешься сбежать — я сам перережу тебе горло.

Торвин кивнул.

Когда показались очертания большого белого дома, уже наступила зима.

Во двор въехали на закате. Небо полыхало алым, отбрасывая зловещие отблески на заснеженную землю. Торвин замер, глядя на вход в дом – особо сплетенная лента – знак похорон и траура. Двор был пуст. Лишь несколько слуг сновали между постройками.

Телега остановилась. Охранник спрыгнул на землю и развязал верёвки на руках Торвина.

— Мы на месте, — коротко произнёс он.

Торвин поднялся, потёр затекшие запястья. «Что еще случилось?», — подумал Торвин. На крыльцо вышла кюна. Охнула и сорвалась с места:

— Сыночек! Свет мой!

Высыпали и другие родственники. Изумленно крякнул дядя, обняла заплаканная старшая сестра, хлопал по плечу зять…

Кюна Дара

Отингир

***

Два с половиной года спустя

— Мне всё равно. Обложить дороги к пустыне так, чтобы мышь не проскочила. Пусть сидят там, как в норе.

— Многие из поселений уже клеймены их рабскими печатями. Идут туда, как безумцы, идут через пустыню ко дворцу эмира. Мы скоро начнем убивать наших же людей, которых эмир обратил в рабов юга, — зять молодого конунга нетерпеливо хлопал себя по голенищу сапога кнутовищем. — Как специально сделали — подчинили себе и отправили жить здесь, как запас из людей, из слуг, из рабов.

Последнее слово было сказано с отвращением.

— Вырезать печать пробовали?

— Резали. Почти все сопротивляются, как звери. Многие сошли с ума. Другие умерли. Не могу больше. Душа рвётся. Своих же людей губим.

— Рабов губим. Люди были наши, рабы — нет, — отрезал конунг.

— А ты, брат, суровым стал.

— Станешь. Я свою печать сам резал. Левой рукой. Я не раб! — Торвин сжал губы, сжал кулак. Заставил себя пальцы разжать. Положил ладони на стол. — Пробуйте печать каленым железом выжигать. Пустыню перекрыть.

В поселении рядом с пустыней смешанное население. И северян было немало. Вот только почти все рабы эмира. Точнее, эмирской дочери. Торвин стоял на взгорке и смотрел вдаль — там пустыня. Вспоминал, как вошел в нее, и пустыня подчинилась. Нет, не погонит он сюда людей. Полягут. А если самому? Нет. Время прошло, и те, у кого семипалая лапа на плече, больше его не слушаются. Погубленные и исковерканные. Опасные. По приказу из эмирского дворца неизвестно что сделают.

Годы прошли, но место печати ныло. Решение у Торвина есть давно. Только как его осуществить? Решение — еще один узел проблем.

«Добыть. Ее нужно добыть. Значит, пустыню пройти нужно. Или ждать, когда голодный эмир через пустыню сюда приползет. Но пустыня — не крепость: сколько к ней ходов и дорог».

Вспомнил девчонку-принцессу. Какой она стала сейчас? Вырос кривой нос, как у эмира? От злобы лицо стало кривым? От рахат-лукума стала жирной свиньей? Но воспоминания подбрасывали стремительную легкую походку, веселый смех и выходки, за которые нужно наказать. А потом картинка, как унизила, как насмехалась, пол велела облизывать. Ни одна девушка севера не протянет свою босую ногу мужчине. Верх неприличия. Вот то с ней и стало. Непристойная девка. Таких выселяют отдельно. И зазорно к ней ходить. Никто из достойных людей к такой не приблизится. Срам. Мать и отец такого сына за общий стол не посадят есть. Жена в дом не пустит. Дети от такого отца отвернутся. Вот такой, наверное, и принцесса стала. Только ей всё можно. Что же делать?

Глава 5. Пустынная лисица 5.1

5.1

Зыбучие пески. Пялящее солнце. Змеи. Песчаная буря. Отсутствие ориентиров. Ветер шевелил его волосы. Обойти пустыню можно. Но ему нужно войти. Пройти через эту безжизненную песчаную пропасть. Ну что ж: решил идти малым отрядом, взяв лишь самое необходимое — в первую очередь воду.

Торвин обернулся к своему зятю:

— Остаёшься здесь, — произнёс Торвин твёрдо. — Защищай границы перед пустыней. И запомни: никому не доверяй.

Зять склонил голову. Да, брат жены молод, но все решили, он сын конунга и он достоин, он – новый конунг. Не Ханд, брат Оскольда.

Торвин положил руку на плечо зятю:

— И ещё… Помни о своём первенце, первом внуке моего отца, умершем сразу после рождения. Будь бдителен.

Не первый раз Торвин обнаруживает подозрительность, принесенную с юга. Не пошел ему на пользу плен.

Конунг повернулся к своему маленькому отряду — дюжина крепких воинов, проверенных в битвах. Они закинули за спины мешки, затянули потуже ремни. Поправили одежду, покрыли на манер южан голову тканью. Торвин поднял руку:

— Вперёд!

Они вступили в пустыню пешими. Солнце палило нещадно, раскаляя песок и воздух. Вскоре стало ясно: не дойдут. Наступила нестерпимая жажда. Воду пили, но жажда не отступала — напротив, становилась всё мучительнее. Дышать было нечем. Один за другим люди начали падать. Вставали. Шли, еле волоча ноги.

— Вода… Она не помогает, — прохрипел старый Борг. — Что происходит?

Торвин сжал кулаки: если продолжить путь, отряд погибнет. Рискуя заблудиться в песках, конунг отдал приказ:

— Возвращаемся! Держимся вместе, не отставать!

Обратный путь был адом. Ветер менял направление, заметая следы, солнце слепило глаза, а жажда терзала так, будто кто‑то всадил нож в горло.

Поход и возвращение заняли меньше светового дня. Но нужно вернуться и дойти до дворца в оазисе. Как? Торвин обдумывал следующий поход — до мельчайших деталей. Обращаясь к своим воинам, конунг говорил рубленными фразами.

— Мы должны. Пойдут те, кто не боится. Да, снова в пустыню. Иначе никогда не избавимся от набегов южан.

Желающие идти нашлись. Вышли в ночь. Увеличили запасы воды. Торвин сам осуждал свое суеверие, но в этот раз раскопал в заброшенном доме кувшин из дворца эмира и взял его с собой. Послушали совет старика из поселения – набрали кислых ягод.

Шли медленно. Всё время сверяли направление, чтобы не ходить кругами. Днём идти было труднее, но решимость победила трудности. Через сутки ветер принёс далёкий крик хищной птицы. Торвин вновь отпил именно из кувшина, заметил, как молодой воин бросил любопытный взгляд, но ничего не спросил. Торвин усмехнулся про себя: «Может, и он будет таскать с собой какую‑нибудь безделушку. Порой учит верить в мелочи». Он распорядился отныне пить только из этого кувшина, экономно распределяя запасы. Люди шли, теряя силы, но больше не падали от жажды, как в прошлый раз. Кувшин ли, кислые ли ягоды гасили – рассуждать не стал. Главное – дошли.

Ночь окутала пустыню тьмой, усыпанной звёздами. И вот впереди – город с дворцом. На горизонте показались очертания стен – высокие, сложенные из светлого камня. Вид города вызвал оживление в отряде.

На рассвете, после короткого отдыха, северяне вошли в город. Жители лишь с любопытством поглядывали на чужеземцев, но никто не пытался их остановить. Отряд беспрепятственно прошёл по узким улочкам, вымощенным разноцветной плиткой, мимо базаров с ароматами пряностей и фруктов, мимо фонтанов, даривших прохладу. А затем в нос Торвина ударил запах рынка рабов, вызывая отвращение. Ему показалось, что на шее снова грубая веревка, он даже неосознанно ощупал себя. Заниматься рынком некогда – только время и силы потратит, поэтому приказал воинам двигаться вперед.

Первая серьёзная преграда на пути отряда Торвина – стены дворца. У ворот дворца стояла охрана – эти люди готовы сражаться до последнего.

***

Торвин поднял руку, останавливая своих воинов. Он сделал шаг вперёд и громко заговорил на языке южан:

— Мы лишь просим гостеприимства и возможности отдохнуть после тяжёлого пути.

Начальник охраны усмехнулся:

— Никто не входит во дворец без дозволения эмира. А его дозволения вы не имеете. Сюда северяне входят только рабами.

Тишина повисла над площадью. Торвин сжал рукоять меча, обдумывая следующий ход. «Нужно что-то придумать, — мелькнуло в его голове. — Иначе все наши усилия пойдут прахом».

— Я не северянин. Видишь, я темноволос. Северяне только люди со мной. Я исполнял особый приказ – привести и северян принцессе. Она же предпочитает рабов-северян.

Начальник охраны покривился. Принцессу точно все с трудом переносили.

— Да и как бы мы прошли через пустыню без разрешения принцессы? Вот она даже кувшинчик мне дала, чтобы я пил в пути.

Торвин подумал, что он произносит нелепые детские уловки. Не сработает это.

5.2

5.2

Торвин громко рассмеялся — его смех эхом разнёсся по мраморным стенам дворца, отразился от резных арок и вернулся искажённым, почти звериным рыком.

— Раба здесь нет, — произнёс он сквозь зубы, — но рабыня скоро появится.

Принцесса Сафия вскинула подбородок, её тёмные глаза сверкнули гневом. Она выпрямилась во весь рост, демонстрируя горделивую осанку.

— Стража! — властно приказала она. — Схватить этого наглеца!

Но в ответ она услышала лишь лязг мечей и крики во дворе. Воины Торвина действовали быстро и безжалостно.

Торвин сделал шаг вперёд, схватил в кулак волосы Сафии. Сделал пол-оборота кистью, натягивая волосы. Твёрдо — так, чтобы она поняла: сопротивление бесполезно.

— Идём, пустынная лиса, — мягко сказал он. — Пора показать тебе кое‑что.

Он повёл её через анфиладу залов, намеренно то поднимая кулак с волосами так, чтобы ей приходилось становиться на цыпочки, то опуская так, чтобы ей пришлось сгибаться. Сафия пыталась вырваться, но хватка Торвина была железной. Она по-девчоночьи шлепала Торвина ладошкой, пыталась лягнуть ногой. Её шёлковые одежды цеплялись за резные выступы, браслеты звенели на руках и ногах. Босые ноги шлёпали по мраморному полу.

Они вышли в большой внутренний двор. И тут Сафие стало по-настоящему страшно.

Двор был усеян телами. Мраморные плиты потемнели от крови. Среди погибших она узнала нескольких придворных — тех, кто ещё вчера склонялся перед ней в поклоне, льстил и рассыпался в комплиментах.

— Нет… — прошептала Сафия, отшатываясь. — Что ты наделал? Раб! Я прикажу тебе резать самого себя каждый день!

— Нет, пустынное хищное животное. Я сам принял решение, как и когда себя резать. Теперь рабыня ты.

Она снова попыталась вырваться, её голос зазвучал громче:

— Рабы! Стража! Схватите его! Убейте!

Но её приказы тонули в хаосе. Во двор вытолкали толстого человека в дорогом халате. В измятых одеждах, дрожащий, толстый, с двойным подбородком. Эмир. Нелепый и неуместный. Его обычно самодовольное лицо было бледным, глаза бегали из стороны в сторону. Рот перекривился. Эмира толкнули, он с хрипом упал вперед. Эмир одеревенел. Глаза его потеряли ясное выражение. На мраморе лежал неуклюжий парализованный старик.

Сафия зашлась тонким истошным криком.

Торвин довольно усмехнулся, сильнее вцепился в волосы принцессы.

— О, как раз вовремя, — произнёс он. — А теперь, рабыня, объявляй перед всеми, что с этого дня власть переходит в новые руки. И что принцесса Сафия отныне — моя пленница.

Эмир открыл рот, но не смог произнести ни слова. Сафия сжала кулаки. В её глазах полыхала ярость.

— Ты заплатишь за это, раб, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Даже если мне придётся пройти через ад, я найду способ отомстить.

Торвин, как у тряпичной детской игрушки, повернул ее лицо к себе.

— Ты ошиблась. Всё закончено, — ответил он. — Понимаю, ты надеешься на силу клейма, что твои рабы тебе будут послушны, что они убьют меня. Нет. Ты будешь сидеть в темнице. Твой рот будет перетянут веревкой. Никому ты ничего не прикажешь.

Торвин рванул одной рукой большой лоскут от ее одежды, даже не разбираясь, как и что он оторвал. Жестко прижал лоскут, как веревку, к губам и завязал на затылке. Больно и унизительно.

Северянин приблизил свое лицо к лицу Сафии и зашипел:

— Отведай того, чем потчевала меня.

Оттолкнул от себя и бросил одному из воинов:

— Связать руки. Едим, отдыхаем. Возвращаемся домой.

Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на залитый кровью двор. Ветер носил по дворцу и городу запах пыли и смерти. Торвин прошел на конюшни. Эти лошади привыкли к пустыне. Значит, есть шанс быстрее вернуться домой. Сейчас жители города, все клейменные, пусть не рабы, но и не свободные, еще на него с его небольшим отрядом не напали, но испытывать удачу не стоит.

Торвин вошёл в полутёмное помещение конюшни. Пахло сеном, кожей и конским потом. В дальнем углу, склонившись над упряжью, возился старый раб. Его спина была сгорблена, седые волосы торчали из-под рваной повязки.

Заслышав шаги, старик поднял голову. В глазах мелькнуло узнавание.

— Ты? — хрипло произнёс он, вытирая руки о потрёпанную рубаху. — Не думал, что увижу тебя снова. Хотя… — он прищурился, вглядываясь в лицо воина, — я догадывался, что с твоим клеймом что-то не так. Слишком прямой взгляд для раба. Слишком твёрдая походка.

Торвин подошёл ближе, опёрся плечом о деревянную балку.

— Ты проницателен, старик, — усмехнулся он. — Я… ухитрился есть и пить перед подготовкой к клеймению.

Старик покачал головой, выпрямился, опираясь о ясли.

— Едва ли это могло серьёзно нарушить силу клейма, — произнёс он. — На моём веку были такие, кто ухитрялся... Всё равно становились рабами. Я и сам из таких. — Он горько усмехнулся, коснулся шрама на плече. — Еда тут ни при чём. Морят голодом и не дают пить, чтобы волю сломить. Чтобы ждали клеймения. Чтобы хотели, лишь бы всё быстрее закончилось… Так-то.

Глава 6. Уроки врага. 6.1

6.1

Лицо старого раба было изрезано морщинами, похоже на рисунок барханов в пустыне. Глаза смотрели внимательно:

— Да кто и когда думает о рабах?

— Думать приходится. Сейчас мы во дворце устроили переворот.

— Так и властвуй, северянин, — негромко сказал раб.

— Слишком много людей, — глухо произнёс Торвин. — Рабов здесь, тех, кто живёт за пределами города-оазиса, но клеймён южанами. Они страдают, гибнут, теряют волю… Но в любой момент они нападут на нас по приказу дочки поверженного эмира. Так?

— Так. Вы были быстры и сильны. Никто не ожидал, что можно пройти пустыню… Но придут в себя, подготовятся — нападут…

— Значит, у меня две дороги: убить всех рабов, чтобы на меня не напали. Одного за другим. Здесь и во всех поселениях повсюду. Или убить Сафию, которая может им приказать.

Старый раб чуть склонил голову, ожидая продолжения. Торвин сжал кулаки и резко повернулся к нему:

— И получается, что на самом деле выход только один. Казнь Сафии. Уберём источник — снимем клеймо. Рабы будут свободны.

Старик помолчал, задумчиво похлопывая ладонью по коновязи. Затем тихо спросил:

— Ты уверен, северный властитель, что это решит проблему?

— А что ещё? — Торвин шагнул ближе. — Ждать, когда все станут рабами южан? Когда всех людей подчинят пустынные твари?

Старый раб выслушал.

— Послушай историю, которую мне самому не хотелось бы вспоминать. Я тогда еще не был рабом. Я жил в городе. Пустынная ведьма была убита, когда Сафие была совсем малышкой. К ее убийству долго готовились придворные эмира. Ее задушили шелковой веревкой, которую освятили в храме живого бога. Вместе со смертью пустынной ведьмы умерли все рабы, на ком было ее клеймо. Все до единого.

Торвин замер.

— Как… умерли?

— Внезапно. В один миг. Они просто упали замертво. Тогда мёртвый бог пустыни выбросил новое рабское клеймо. Теперь его ставят во имя не колдуньи, а её дочери. Сафия стала наследницей... Ты можешь убить ее. Мне не страшно. Я устал и больше не держусь за существование рабом. Но всех ли ты хочешь убить…

Торвин поёжился, несмотря на южную жару.

— Ты говоришь, что, если убить Сафию… — начал он.

— …умрут все, на ком клеймо, — закончил за него старик. — Все, кого ты хочешь спасти. Сколько измученных рабством людей ты готов убить ради жизни остальных?

Торвин отвернулся от старика. В поселениях много, очень много… Они опасны, если им только прикажет Сафия. А она прикажет.

— Есть ли иной способ? — прошептал он.

Старый раб молчал. Торвин нетвердой походкой направился на выход.

— Что, северянин, у свободы есть другая сторона, — сказал раб ему в спину.

Торвин прошёл по дворцу. Красивый, но чужой и враждебный. Торвин проведал своих воинов: хорошо, что никто из дюжины северян не погиб, но несколько бойцов получили ранения. Четверо охраняли спящих.

Мысли его метались. Если девчонку-принцессу убить не так просто воину-северянину, то погубить вместе с ней неведомое число людей… Нужно найти способ снять это рабское проклятие, — твёрдо решил он.

Обойдя дворец, Торвин вернулся в конюшни. Старый раб находился по-прежнему здесь, выполняя свою ежедневную работу.

— Пойдёшь со мной? — спросил его Торвин. — Я найду со временем способ избавить рабов от влияния клейма.

Старик замер, будто не веря своим ушам. Морщины на его лице дрогнули, а в глазах на мгновение вспыхнул огонёк. Он кивнул.

— Понадобятся лошади, старик. Лошади принцессы привыкли к пустыне. Они пройдут…

Торвин вновь резко развернулся. Вспомнил, что бросил связанную южную девчонку в запертой комнате. Воспоминания о времени собственного рабства вызвали отвращение. Казалось, что снова чувствует запах подземелья. По дороге к покоям принцессы думал, что обязательно из темниц людей выпустить. А что дальше – с ними через пустыню не пройдет.

Горькое ощущение от эмирского дворца, от его захвата…

Сафия сидела в тёмном углу комнаты, связанная по рукам и ногам. Верёвки глубоко врезались в кожу, оставив красные следы на запястьях. Её губы пересохли, а дыхание было прерывистым. Верёвка, перетянувшая рот, сама по себе – пытка. Она не подняла глаз, когда Торвин вошёл, — только сжалась ещё сильнее, будто пытаясь стать незаметной.

Он остановился на пороге, чувствуя, как внутри всё завязывается узлом от противоречивых эмоций. Да, она была врагом. Главным врагом и главной опасностью. Но видеть человека в таком унижении… Это вызывало в нём не злорадство, а отвращение.

Торвин подошёл ближе и без слов начал развязывать узлы. Верёвка поддавалась неохотно, словно не желая отпускать свою жертву. Сафия вздрогнула, когда он коснулся её запястья, но не сопротивлялась.

— Не бойся, — тихо произнёс он, разрезая последний узел. — Я не стану мучить тебя. Но если ослушаешься — накажу сильно.

6.2

6.2

— У нас не принято мстить и мучить, унижать. Но защищаться и воевать мы умеем, — ответил он. — Даже враг может жить достойно, если принимает наши правила. Или достойно умереть.

Торвин не стал разглагольствовать дальше. Спешил с приготовлениями. Сомневался, что всё необходимое сделал, продумал. Выйдя из покоев Сафии, которую вновь связал, обратился к первому попавшемуся слуге:

— Немедленно разыскать распорядителя дворца! И доставить ко мне, сюда. Принести мне и принцессе ужин. Живее.

Избегая смотреть в глаза, слуга заблеял, что распорядитель убит. Убит так убит. Главное — найти клеймо. Мало ли как им распорядятся.

— Обыскать все его вещи. Найти клеймо для рабов. Принести мне. Сделать быстрее быстрого.

Пока слуги метались по дворцу, Торвин расхаживал взад-вперёд, обдумывая случившееся. Он почти физически чувствовал, что жители дворца уже собираются с силами, готовятся дать отпор.

Вскоре один из слуг вернулся с небольшим ларцом. Торвин открыл его — клеймо, металлическая печать на длинной ручке, — удовлетворённо кивнул. Нужно было еще распорядителя нового назначить, иначе сами назначат, о рабах в подземелье никто и не подумает. Перед ужином слуги сопроводили несколько чиновников, кто есть кто, разбираться некогда. Торвин обвёл взглядом собравшихся.

— Ты, — палец указал на первого попавшегося мужчину. Тот побледнел. — С этой минуты ты отвечаешь за хозяйство дворца. Запомни: первое, что ты сделаешь, — выпустишь всех узников из подземелья. Каждого осмотреть лекарю, накормить, дать чистую одежду. Второе — привести в порядок покои, обновить запасы провизии и воды. Третье — я остаюсь правителем. Ждать моего возвращения.

В покои Сафии Торвин вошёл со слугой, несущим ужин. Только слуга вышел, как что‑то сверкнуло в воздухе. Острая боль пронзила плечо — Сафия бросилась с ножом для фруктов. Пусть не оружие для боя с северным волком, но и не шелковый платочек.

Торвин едва успел отшатнуться, но лезвие всё же задело грудь, оставив длинную царапину. Кровь пропитала ткань моментально. И моментально сработали рефлексы — Сафия, как отброшенная кошка, летела через свою комнату.

— Сафия, остановись! — Торвин завис над ней с поднятой рукой. — Я велю тебя выпороть за эту выходку… Неповадно впредь будет. И ужина сейчас лишаю.

— Раб! Ты мой раб! — она пыталась отползти, сжимая нож в руке. — Я прикажу тебя убить! Первый же слуга, первый же раб бросится на тебя!

Торвин перехватил её запястье, выкрутил руку — нож со звоном упал на пол. Тратить время не стал — быстро поужинал, потом связал свою пленницу по рукам. С усмешкой засунул в качестве кляпа еще кусок ткани, оторванный от ее же наряда.

— Сама виновата, — тихо сказал он. — Так будет безопаснее. Но нам нужно уходить.

Сафия пыталась вырываться. Результат ее трепыханий и брыканий — шлепнул, как непослушного щенка или жеребенка.

— Я хорошо запомнил правила юга — отсутствие воды и еды делают рабов более послушными. Отведай урока, который дала мне.

Уже через час Сафия, с завязанной тканью головой, была усажена на лошадь и привязана.

***

Пустыня словно втягивала в себя конунга, его дюжину воинов, старого раба, бывшую фактическую правительницу Аль-Шарима… Ночная пустыня полна звуков: глуховатые мелодии поющих дюн, крики хищных птиц, писк и шипение. Дневной зной сменился холодом. Путники кутались в халаты и одеяла. Торвин накинул лошадиную попону на свою пленницу.

— Не отставайте. Держимся кучнее.

Слова едва успели сорваться с губ, как пустыня ответила ему: подул ветер, сначала совсем слабый. Потом стал усиливаться. Лошади испуганно заржали. Пустыня сопротивлялась. Впрочем, как и всегда. Два с половиной года назад он уже убедился в опасности песков.

«Нужно повторить то же самое, это не может быть случайностью», — подумал он, глядя вдаль. Если песчаная буря разыграется, то может их всех похоронить их под толстым слоем то холодного, то раскалённого песка.

Торвин бросил быстрый взгляд на Сафию, ехавшую рядом под присмотром двух воинов. Нельзя, чтобы она догадалась, что происходит. Если она поймёт, что он собирается сделать и как...

— Стой! — громко и властно произнёс он. — Всем спешиться. Укрыть раненых под плащами. Лошадей поставить в круг, накрыть попонами.

Воины без промедления принялись выполнять приказ. Конунг работал наравне со всеми, устраивая защиту от порывов ветра с песком. Пленницу уложил на бок рядом с собой, она оказалась между ним и лошадью, укрытая от взглядов его широкой спиной. Когда порывы усилились и стало достаточно шумно, он резко открыл оплечье своей пленницы, сделал резким движением неглубокий порез. Сафия дернулась, но завязанный рот и импровизированный мешок на голове не давали ей возможности ни кричать, ни обратить на себя внимание. Торвин надавил пальцами рядом с порезом. Капли крови набрались в ладонь.

***

Торвин наблюдал, как усиливается буря. Еще немного, и отсюда не выйти никому. Никакие доступные укрытия им не помогут. Он выполз из ненадежного укрытия навстречу смертельной буре. Провел ладонью по песку, ощущая некую пульсирующую силу.

Глава 7. Пленница

7.1

— Всё в порядке, — спокойно сказал он своему небольшому отряду. — Буря прошла. Продолжаем движение. Держимся ближе друг к другу. Я еду с пленницей впереди.

Спутникам Торвина показалось, что перед ним не просто пески, но некая извилистая дорога, хорошо видная самому конунгу. Задавать лишние вопросы никто не стал. Конунг еще раз украдкой проверил, нет ли крови на его ладонях. Найдя несколько засохших капель, тщательно их слизал. Не надо об этом знать никому.

Пустыню отряд Торвина покинул ещё до полудня. Измученные лошади едва переставляли ноги, люди шатались от усталости — солнце и горячий песок иссушили силы. Воины порадовались тому, как точно они вышли к своему основному лагерю. Торвин ничего объяснять не стал — не дело правителя делиться тайнами. Он лишь коротко бросал приказы устроиться на отдых, позаботившись предварительно о лошадях.

Заметив удивлённый взгляд старого раба, Торвин всматривался в лицо старика. Тот счёл необходимым пробормотать что‑то о том, как легко отряд преодолел смертельную пустыню. «Легко?» — мысленно усмехнулся Торвин. Он-то знал цену этому «лёгкому» пути… Но вслух он лишь бросил рабу:

— Отдыхай, старик, и ни о чём не спрашивай… Поговорим после отдыха. Держись от моей пленницы подальше, сам всё понимаешь.

Старик кивнул. Неуверенно побрел по лагерю. Вырванный из привычного быта, он не знал, как поступать, а у Торвина не было времени и сил им заниматься. Просто указал одному из воинов на старика — пусть догадается, что старику нужно дать какие-то понятные поручения, да тех же лошадей обиходить. Покормят, отдыхать уложат. Не обидят.

Сафия, измученная дорогой и тем, что всё это время была связана, безвольно повисла в руках Торвина, когда он снял её с лошади. На мгновение он ощутил укол обычной человеческой жалости. Быть пленником, чувствовать себя беспомощным, лишённым воли. Но тут же одёрнул себя: она — враг. Её судьба должна служить уроком другим. И ему самому тоже.

Во время дороги раны Торвина и Сафии, хотя и небольшие, воспалились, причиняя каждому из них дополнительные к жаре страдания. Кожа вокруг ран горела. Торвин, сжав зубы, внес пленницу в своё укрытие. Сафия что-то промычала, когда он сгрузил ее на импровизированную лежанку. Торвин одним движением сдёрнул с нее лошадиную попону. Перед ним предстала взъерошенная заплаканная девчонка в рваной грязной одежде. Уж от горделивой дочки эмира здесь мало что было. Молодой человек рванул повязку, закрывающую рот, вынул кляп. Последний раз он его вынимал в пустыне ранним утром, когда дал пить. Тогда она пыталась кричать и дать приказ рабу. Пить ей не довелось. Кляп Торвин вернул на место, завязал голову, чтобы самому не видеть эти громадные глаза, исполненные ярости.

— Вздумаешь кричать, вздумаешь искать рабов себе — пить не будешь неделю. Узнаешь, как готовят к клеймению. Что думаешь — тебе понравится?

Сафия молчала. Дорожки засохших слёз и пыли на ее щеках делали ее больше похожей на крестьянку из поселения, чем на надменную наследницу юга.

— Рана болит? — неожиданно для себя спросил Торвин. — Повернись спиной, дай посмотреть.

Сафия неловко заерзала и повернулась спиной. В надорванном вороте платья была хорошо видна покрасневшая и воспаленная полоска.

— Зачем? — спросила она надтреснутым голосом. — Зачем ты меня порезал? Я знаю. Это был ты. Ты хотел мне отомстить? Ты говорил, что северяне не мстят.

— Я и не мстил. Это был урок. Будешь бросаться с ножом на меня — знаешь, что будет.

— Как ты прошел пустыню?

— Прошел и всё. Радуйся, иначе бы плутала и погибла бы с нами.

— Нет. Меня пустыня не тронула бы.

— Она бы тебе еще и руки развязала и мешок на твоей тупой башке.

В укрытие заглянул молодой человек. Убедившись, что конунг здесь, весело поздоровался и сообщил, что принес еду и воду.

— Спасибо. Немного отдохнем и возвращаемся в поселение с теми, кто ходил в пустыню. Позовите целителей! Пусть осмотрят меня и пленницу. И еще — усилить охранные посты. Не простит нам юг — соберут силы — нападут.

Молодой воин неодобрительно зыркнул на пленницу. Словно сомневался, что эта нескромно одетая южная красавица — умное решение для конунга. Торвин этого не ожидал.

Неужели его воины думают, что он отправился в опасное путешествие, чтобы привести себе оттуда женщину? Тем более такую женщину. Спутница конунга, жена ли, подруга ли, будет только благообразная и только его. Уж принцесса-то точно была не похожа на северных женщин. У нее, скорее всего, был гарем мужчин, как у каждого из южных правителей. Он с негодованием вспомнил провокационную ситуацию с пораненным пальцем на ноге Сафии. Ну уж нет, конунг не пьёт из одного ведра с псами. Это унижение жило с ним, вызывало сомнения: может ли он быть властелином, если был рабом и стоял на коленях у ног вздорной девчонки.

Пили и ели молча, Торвин бросал недовольные взгляды на рваное платье пленницы. Ну и вид! Что будут думать его воины. Нужно ей крестьянское платье в поселении дать. Самому этим заниматься не хотелось никак, но подумал, что в поселении могут быть с клеймом семипалой лапы – фу ты напасть! Придется самому заниматься. Самому за ней присматривать. Мысль о том, что он снова, как жестокие слуги во дворце эмира, будет запихивать кляп, связывать, одновременно раздражала и вызывала злое удовлетворение – всё справедливо.

7.2

7.2

Двое седовласых стариков, знавших толк в лекарстве и травах, явились к правителю. Они открыли одну стену палатки, чтобы при полуденном солнце было хорошо видно состояние ран. Торвину было неприятно показывать свой порез при Сафии – удачно ударила, хорошо, что не хватило сил бить глубже. Он рванул с себя холщовую рубаху. И тут же понял, что ведет себя не как конунг, а как раб, которому не полагается приватность. Он разделся перед чужой женщиной.

Целитель никак не отреагировал, осмотрел, ощупал, очистил рану острым особым ножом, положил толстый слой мази, царапающей нос горьким запахом, а саму рану — легким покалыванием. Боль при очистке раны была местами острой. Сафия сидела в дальнем углу, обняв свои колени, осматривала действия. Когда повязку на Торвине уже закрепили, целители жестом позвали ее приблизиться. Она, до того сидевшая молча, вскинула глаза — в них сверкнула искра гордости.

— Не трогай меня, — хрипло произнесла она на своем языке.

Целители остановились, поняв не слова, но тональность, вопросительно посмотрели на Торвина. Тот сделал едва заметный жест: продолжайте.

— Ты выживешь, — тихо сказал он Сафии, когда один из целителей начал осторожно приближаться, чтобы осмотреть её рану. — Это приказ, а не пожелание.

Сафия не слушалась. Она пыталась уклониться.

— Я позову воинов, и они будут тебя держать, если ты не будешь слушаться.

Сафия хотела возмущаться, но встретила насмешливый взгляд молодого человека. Решила подойти. Торвин отстранился, пропуская целителей. Он бросил взгляд на свой относительно небольшой лагерь.

Чтобы полностью защититься от южан, потребуется наращивать войско. Если бы не рабы, разбросанные повсюду, то разгромить бы Аль-Шариф полностью. Разрывать силы на поход в пустыню и охрану границ от других врагов – хватит ли сил? А что делать с теми, кто остался в плену города-оазиса, стяжающего богатство со всего мира? Голова кругом идет. А тут еще эта девчонка. Вот же пропасть: жить ей опасно и убить – рискованно. Что, если старик-раб не ошибается?

В лагере суетились воины, дождавшиеся возвращения товарищей. Воздух в лагере, находящемся неподалёку от пустыни, дрожал от зноя.

Сафия. Оставить её в лагере — значит рисковать: племя её отца не оставит попытки отбить дочь. Отпустить — двойная опасность.

Торвину казалось, что песок пустыни всё еще скрипит на его зубах – с кем он там договорился? Кто ему дал уйти? И какой ценой?

Ответа не было. Победа? Нет. Точно, что еще не победа.

Ближе к вечеру Торвин и Сафия выехали в поселение, где со значительными военными силами стоял свояк Торвина — Хардред. Дорога шла вдоль скалистого берега, влажный ветер разительно отличался от выжженной пустыни, которую они только что преодолели. Сафия, вновь связанная, сидела впереди Торвина на его коне, изредка бросая насторожённые взгляды по сторонам.

Хардред встретил их, спускаясь по ступеням из небольшого крестьянского дома. Широкоплечий, с русой бородой и головой. Грубая плотная рубаха никак не выдавала ни его высокого положения в войске, ни родства с конунгом. Его взгляд скользнул по Торвину. Он сделал шаг вперёд. Но, присмотревшись к Сафии, сдвинул брови.

— Брат! — Хардред раскинул руки навстречу Торвину. — Рад видеть тебя целым и невредимым! Мы…

Не договорил. Присутствие чужеземки заставляло его хмуриться.

Он шагнул ближе. Торвин спешился. Некоторая скованность движений молодого человека Хардреду говорила о многом. Он подошел, осторожно хлопнул Торвина по плечу. Перевел взгляд на Сафию. Осмотрел ее одежду — лёгкие, многослойные полупрозрачные ткани. Северянка такую одежду не наденет — слишком откровенно для их обычаев. Торвин почувствовал, как внутри закипает раздражение: он читал в глазах свояка, как и всех своих воинов, немой вопрос, осуждение, едва скрытую насмешку.

— Кто это? — негромко спросил Хардред, наклонившись к брату.

Торвин выпрямился, стараясь говорить твёрдо и спокойно:

— Это Сафия, два дня назад она была принцессой. Мне необходимо отдалить её от границ — скрыть от своих же соплеменников. Южане не должны знать, где она.

Вокруг повисла короткая пауза. Воины, входя во двор, рассматривали диковинку — небольшую девушку, перевязанную веревками и непотребно одетую. Они переглядывались, кто‑то кашлянул, другой опустил глаза. Лица были одинаково многозначительными.

Хардред вздохнул, подошёл ближе и шепнул на ухо:

— Я понимаю твой интерес к эдакой красавице, брат. Но негоже конунгу так откровенно показывать всем свою подружку. И рисковать людьми походом в пустыню ради женщины… Это не дело.

Торвин молчал – отчитываться не станет.

— Я думал, что ты идешь ее уничтожить, – снова тихо сказал свояк.

— Я тоже так думал. – Но тут же сменил тему разговора. – Мы сможем ее убрать с глаз ото всех? От южан? От северян? Да еще неизвестно, что делать дальше.

Сафия не понимала языка северян, но уловила осуждение в интонациях, заметила, что на неё смотрят с любопытством, насмешкой, неодобрением. Её спина выпрямилась, подбородок поднялся, а глаза сверкнули вызовом.