Подчинение авторитету или Подчинение авторитета

Предисловие автора

ГЛАВЫ ОТРЕДАКТИРОВАНЫ И НЕМНОГО ИЗМЕНЕНЫ

Дамы и господа, вашему вниманию представляется новая работа моего авторства. Хотелось бы обговорить одну вещь - автор действительно имеет оба образования, о которых идёт речь. Ему остались считанные дни до получения официальных корочек. Психологические кейсы, которые будут периодически мелькать в тексте, приближены к реальности.

Единственное - по дисциплине "Клиническая психология" я прохожу профессиональную переподготовку, так как она мне потребовалась для моего места работы, а вот образование конфликтолога у меня университетское и основное. Поэтому могут быть неточности в формальном описании самого процесса учебы. В остальном - я буду отталкиваться исключительно от академических и авторитетных источников по психологии.

В этой работе мне очень захотелось поделиться своими исследованиями в области психологии власти и подчинения, которым я посвятила несколько лет своей жизни.

Благодарю за внимание! Приятного прочтения!

Глава 1

Новый день – новые проблемы, как говорится. Пятый курс моего обучения на клинического психолога подкрался совершенно незаметно, словно осенний туман, окутавший город. Казалось, только вчера я, вся такая воодушевленная, переступала порог универа с мыслью о том, что буду изучать вехи прошлого. Историком. Да-да, именно так я видела свою взрослую жизнь лет до девятнадцати. А потом гром среди ясного неба: история привлекала меня не битвами и датами, а "людьми". Их мотивами, поступками, последствиями этих поступков, тайными пружинами, заставлявшими целые цивилизации подниматься и рушиться. По сути, история была для меня гигантской психологической лабораторией. Вот так, в последний момент, я и свернула на факультет клинической психологии. И вот он – финишная прямая. Скоро диплом, и я… готова ли я? Вступление в "новую жизнь" ощущалось сейчас чем-то абстрактным и слегка пугающим. Совсем не так, как в розовых мечтах подростка, рисовавшего себя в пыльных архивах.

Утро сегодняшнего дня началось с того, что я искренне пожалела, что вообще проснулась. Правая рука – от запястья до самого локтя – ныла тупой, навязчивой болью. То ли продуло, то ли неудачно повернулась во сне – черт его знает. Я поморщилась, издав негромкий стон, и буквально поползла с кровати, чувствуя себя разбитой куклой. Быстро проглотила обезбол, мысленно умоляя вселенную, чтобы к моменту выхода из нашей скромной общаги боль хоть немного отступила. Иначе час в забитом до отказа автобусе превратился бы в настоящую пытку. Механически оделась, кое-как привела в порядок непокорные волосы (утром они всегда вели себя как бунтари), брызнула любимым парфюмом – куда ж без этого маленького ритуала уверенности? – и выскочила из комнаты. Соседки, слава богу, уже смылись. Собираться в одиночестве по утрам – блаженство. Я в это время – ходячее воплощение сварливости, этакий Дин Винчестер в юбке, только без крутой тачки и арсенала. И без кофе – я просто не человек. Не функционирую.

Первой парой значилась Общая психиатрия и фармакология. Звучало серьезно и, признаться, интригующе. Хотя порой ловила себя на мысли, что многие предметы за эти годы просто переодевались в новые названия, а суть оставалась прежней. Ладно, новый семестр – новые надежды. Может, в этот раз будет по-настоящему ново?

– О, хеллоу, дорогая! – Голос, как солнечный зайчик, разрезал утреннюю суету аудитории. Моя Алена, лучшая подруга, соратница по учебе и просто родственная душа. – Привет, солнце! Препода еще не было? – спросила я, оглядывая уже почти полную аудиторию.
– Не-а, пока не видно, – Алена тряхнула каре. – А как вы тогда аудиторию открыли? – поинтересовалась я, опускаясь на соседний стул.
– Силой мысли! – фыркнула она. – Блин, Алиска, не тупи! Староста открыла, конечно. Она же всегда первой приходит.
– Чего ты на меня орешь? – я притворно надула губы. – Я ж ее тут не вижу, а мысли твои читать не умею. Не все тут экстрасенсы, как некоторые!
Нашу привычную ритуальную перепалку резко оборвало появление в дверях. Высокий. Очень. Взрослый. Мужчина. Он вошел не спеша, но с такой уверенностью, что шум в аудитории стих мгновенно.

Он выглядел… ну, скажем так, как материализованная мечта любой девушки от пятнадцати и, наверное, до бесконечности. Ха! Строгий, идеально сидящий костюм темно-синего цвета. Туфли – да они сияли, будто только что из коробки! Педант. Наверняка. Аккуратные очки в тонкой металлической оправе делали его взгляд еще более пронзительным. Темные волосы были слегка взъерошены, но это не выглядело неряшливо – скорее, нарочито небрежно, добавляя образу какого-то… опасного шарма. И этот нос! С горбинкой! Я официально объявляю, что готова капитулировать здесь и сейчас! *Ага, как бы не так!* – ехидно шепнула моя непокоренная девственность и энергично помахала перед внутренним взором красным флагом размером с парушют. Блин. Такие мужчины – не для меня. Слишком… совершенны. Слишком нереальны. Если он сейчас скажет, что он наш новый препод… я просто рухну замертво. Прямо тут. На месте.

– Добрый день, товарищи студенты, – его голос был низким, бархатистым и невероятно уверенным. – До начала пары еще пара минут, но я хотел бы попросить вас начать чуть раньше – нам нужно успеть познакомиться. – Он поставил на кафедру кожаную папку и окинул аудиторию оценивающим взглядом. – Меня зовут Стригой Константин Сергеевич. Я практикующий психотерапевт, и в этом семестре мне выпала честь вести у вас Общую психиатрию и Фармакологию. – Он сделал небольшую паузу, давая осознать. – Хочу сразу обозначить: поблажек не будет. Никому. Эти дисциплины – фундамент вашей будущей работы. Любая халатность здесь может обернуться трагедией для ваших пациентов. Поэтому – только серьезный подход и полная ответственность. Я на это рассчитываю.

Стригой… Фамилия-то какая! Звучала как что-то из готического романа или древней легенды. И… Боже мой, да я в Раю! Он реально препод! Умные мужчины – это мой персональный триггер, мой ментальный оргазм! Так, Алиса, дыши. Вдох-выдох. Соберись, черт возьми! Но как тут собраться, когда все внутри трепещет и ликует одновременно?

– А он ничего, правда? – шипением торпеды прошептала Алена, ее глаза блестели от азарта. – Прямо твой типаж, дорогуша! Ходячая фантазия!
– Да уж… – я сглотнула комок в горле и смущенно кашлянула в кулак. – Горяч – не то слово. Но, видимо, в прошлой жизни я мир не спасла, так что рассчитывать на внимание такого полубога мне не приходится.
– Хватит! – Алена шипела уже сердито. – Хватит впадать в уныние и самокопание каждый раз, когда на горизонте красивый мужик! То, что один кретин тебя когда-то обидел, не должно отравлять все твое будущее! Алиска, ну пожалуйста! Скоро выпуск, оторвись хоть в этом семестре! Успеешь еще стать серьезной теткой с кошками, а пока – расслабься и лови момент! Живи!

Легко ей говорить. Она уже полгода как счастлива с Гришкой, своим идеальным парнем. А ведь когда-то мы с ней мечтали, как будем жить вместе: две подруги, три кота и домашний бар с виски и коктейлями. Жизнь, как видно, вносит коррективы. Похоже, счастливой обладательницей кошачьего гарема и мини-бара буду только я. Мне 23. У меня за плечами – ноль отношений. Ну, кроме того одного, мерзкого, унизительного случая, о котором хочется забыть. Я ни разу не целовалась по-настоящему, не ходила на свидание, где не было бы этого тягостного ощущения неловкости. Мне не дарили цветов просто так. Со мной не знакомились на улице. Хотя… внешность-то у меня вроде ничего. Ничего выдающегося, но и ничего ужасного. Лично меня все устраивало. Но, видимо, существует некий универсальный закон: если где-то есть мой потенциальный мужчина, то он прямо сейчас истово молится, стирая колени в кровь, лишь бы ко мне никто не подходил раньше времени. Ах да, о стертых коленях…

Глава 2

– Тише, Девочка. Я не сделаю тебе больно. Расслабься для меня, – его голос. Мягкий и при этом невероятно сильный. Твердый, как гранит, и настойчивый, как прилив. Он касается моего уха не звуком, а почти физически – теплым дыханием, вибрацией, которая проходит по коже мурашками. Я могу лишь всхлипывать, короткими, прерывистыми глотками воздуха, как рыба, выброшенная на берег. Грудь тяжело вздымается, каждый вдох – усилие. Повязка из плотного, шелковистого материала (он сам выбрал?) надежно скрывает мир, оставляя меня в абсолютной, пугающей и одновременно пьянящей темноте. Все остальные чувства взвинчены до предела, обнажены до дрожи.

Я *слышу* биение его сердца где-то рядом, *чувствую* тепло его тела, излучаемое сантиметрах в десяти от моей кожи, *осязаю* его тяжелое, ровное дыхание. Капля пота – моя? Его? – медленно, неумолимо ползет по чувствительной коже между грудями. Божеее… Я не могу! Не могу выдержать этого ожидания, этого натянутого, как струна, напряжения. Тихо хнычу, жалобно, бессознательно пытаясь привлечь его внимание, вернуть его руки, его контроль – единственную опору в этом море ощущений.

Его руки. Уверенные. Знающие. Настойчивые. Они скользят по моему телу не как исследователь, а как владелец, заново открывающий свои владения. Широкие ладони обжигают кожу, пальцы – сильные, ловкие – находят упругость груди, задерживаются, сжимают. Больше. Больше. Подушечка большого пальца находит напряженный бугорок соска, обхватывает, сдавливает с точностью ювелира. Мучительно. Превращая его в камень, в точку невыносимого, полностью сконцентрированного возбуждения. Я дергаю руками инстинктивно, чтобы обхватить его за шею, вцепиться в волосы, притянуть, но… не могу. Запястья надежно зафиксированы над головой мягкими, но неумолимыми кожаными манжетами. Тянут. Ограничивают. Напоминают о моем месте.

– Тшшш, маленькая, – его голос снова рядом, у виска. Губы, кажется, касаются кожи. – Я позабочусь о тебе. Все под контролем. Напомни свое стоп-слово, малышка.

Я с трудом продираюсь сквозь вату возбуждения и подчинения. Что? От него так восхитительно пахнет… Что-то свежее, цитрусовое, как лимонная корка, и глубокое, древесное, почти дымное – чистая, концентрированная мужественность. Я чувствую, как влага хлынула с новой силой, пропитывая тонкое кружево трусиков насквозь, становясь липкой, горячей лужей между ног. А ведь мы еще даже не начали по-настоящему… Только прелюдия. Только мучительное, сладкое ожидание.

– Кажется, я что-то спросил, дорогая, – его голос теряет долю мягкости, в нем появляется сталь. Рука внезапно впивается в мои волосы у затылка, сжимает и тянет вниз, заставляя оторвать шею от прохладной шелковистости простыни. Низкий, животный, почти унизительный стон вырывается из горла помимо моей воли. Страх разочаровать смешивается с острым удовольствием от подчинения.

– Простите, Мастер! – Я буквально хриплю, голос срывается. Нет, нет ничего страшнее, чем увидеть разочарование в его глазах (если бы я могла их видеть!), чем не оправдать доверия своего Господина. – Красный! Мастер, стоп-слово – Красный!

– Умница! – Одобрение в его голосе – лучшая награда. – А теперь сделай глубокий вдох. Глубже. И не выдыхай. Ни за что. Пока я не скажу.

Я судорожно, всем существом втягиваю воздух, легкие распирает до боли. Замираю. Весь мир сузился до команды "не дышать". И в эту абсолютную тишину, в эту напряженную паузу, врывается… жжение. Обжигающее, точечное, невыносимое! Воск! Капля растопленного воска падает на чувствительную кожу чуть ниже пупка. Горячая игла впивается в плоть. Я вскрикиваю внутри, но звук заперт в груди. Воздуха катастрофически не хватает, в глазах темнеет даже под повязкой. Еще капля. Выше. На ребро. Еще. Ближе к груди… Господи, я задохнусь!

– Выдыхай, девочка. Сейчас. – Его приказ – спасение. Я выдыхаю с хриплым, сдавленным криком, и в этот момент новая капля – точная, безжалостная – падает прямик на сверхчувствительный, и без того затвердевший сосок. Тело бьется в судороге, губы впиваются в нижнюю до крови. Боль и невероятное, извращенное удовольствие сплетаются в один клубок.

– Вот так, умничка, – его голос звучит удовлетворенно, почти ласково. Рука гладит бок, успокаивая дрожь. – Такая отзывчивая для меня. Такая послушная. Чувствую каждую твою дрожь.

Я снова начинаю хныкать, но теперь это не страх, а что-то иное. Сдавленное, беспомощное признание его власти. Этот мужчина делает со мной страшные, невообразимые вещи. Но его слова… Его одобрение, его властное "умница", его уверенность возбуждают меня не меньше, чем жгучий воск или сдавливающие пальцы. Я ощущаю, как матрас пружинит – он приподнимается с кровати. Шаги. Отдаляются? Паника, ледяная и мгновенная, подкатывает к горлу, сжимая его сильнее его рук.

– Пожалуйста, Мастер! Не уходите! – Голос срывается на визгливый шепот. Я потеряна без его прикосновений, без его контроля.

– Тише, тише, я здесь, – его голос возвращается, близко, спокойно. – Я никуда не ухожу от своей девочки. – Пальцы, нежные теперь, как перо, касаются моего лба, скользят по скулам, очерчивают контур дрожащих губ. А затем… твердая, уверенная ладонь обхватывает горло. Не душит. Пока. Но владеет. Предупреждает. Я дергаюсь всем телом, пытаюсь инстинктивно свести ноги, защитить самое сокровенное. Но там… там пожар. Невыносимо горячо, пульсирующе, влажно. Я не могу… Помогите… Кто-нибудь… Мастер… Пожалуйста! – Я не замечаю, как бормочу это вслух, мольбу и признание своей беспомощности.

– Вот так, умница, – его голос звучит как мед, густой и сладкий, заливая трещины страха. – Только твой Мастер. Только я могу тебе помочь. Помочь унять этот дикий, сладкий жар внутри. – Его рука скользит по внутренней стороне бедра, лаская нежную кожу, приближаясь к эпицентру огня. Пальцы касаются влажного кружева на лобке, а затем… подушечки двух пальцев мягко, но неумолимо надавливают прямо на вздувшуюся, пульсирующую плоть под тканью. Точный удар в самое сердце бури.

– Ах! Мастер! Пожалуйста! – Мой крик – чистый, нефильтрованный экстаз и мольба.

Глава 3

Холод. Резкий, пронизывающий, как удар ножом в солнечное сплетение. Не от сквозняка из щели в раме (хотя он был), а от той самой пустоты, что разверзлась внутри, как только последние отголоски сладкого кошмара рассеялись. Я сидела на кровати, сгорбившись, пальцы все еще впивались в одеяло, будто пытаясь ухватиться за ускользающее тепло, за призрачное ощущение заботы. Грудь вздымалась неровно, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. А между ног… Там все еще пульсировало влажным, предательским эхом несостоявшейся разрядки. Липко. Горячо. Унизительно.

"Константин Сергеевич". Его имя, вырвавшееся в самый пик сновидного бреда, висело в тишине комнаты, как обвинение. Господи, да я совсем спятила! Снится мне мой новый, чертовски привлекательный и совершенно недосягаемый преподаватель в роли… "Мастера". В роли того, кто… Боже. Я сжала веки, пытаясь выдавить образ его рук, его голоса, его власти из-под повязки сна. Тщетно. Ощущение его пальцев на горле, его губ *там* – было ярче, реальнее, чем скрип кровати подо мной или пыльные лучи утреннего солнца в окне.

Рука – правая, та самая – ныла тупой, знакомой болью. "Новые проблемы", – горько усмехнулась я про себя. Старые, скорее. Боль физическая была лишь фоном, жалким отголоском той внутренней бури стыда, растерянности и… неутоленного желания. Я закинулась еще одной обезболивающей таблеткой, запивая ее вчерашним чаем из кружки. Горько. Как и все утро.

Сборы прошли на автопилоте. Одежда – что первое попалось (хотя где-то в глубине шевельнулась мысль: "А вдруг он заметит?" – тут же затоптанная сапогом здравого смысла). Парфюм – тот же, что вчера. Надежный. Кофе… Кофе не помог. Его горечь не могла перебить привкус собственной слабости. Я ловила себя на том, что трогаю горло там, где во сне лежала его ладонь. И вздрагивала.

В автобусе было душно и тесно. Каждое нечаянное прикосновение незнакомца заставляло внутренне сжиматься. Моя кожа, еще час назад млеющая под воображаемыми ласками, теперь воспринимала любое касание как вторжение. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь сосредоточиться на ритме дорожной тряски, а не на навязчивых кадрах сна. Особенно на том моменте, когда он сказал: "Только я могу тебе помочь". Голос Стригоя в аудитории вчера звучал так же уверенно. Профессионально. Без тени той… интимной властности. От одной мысли о том, что сегодня мне снова придется видеть его, слышать, возможно, чувствовать его взгляд – живот снова сжался в тугой, тревожный комок. "Держись, Александрова", – прошипела я себе под нос. "Просто пары. Просто учеба. Он – преподаватель. Ты – студентка. И точка".

Алена уже ждала у входа в корпус, сияя, как январское солнце. Ее хорошее настроение резануло по нервам.

– Привет, соня! Выспалась? – она тут же прищурилась, заметив мой вид. – Ого. А ты как после ночной смены в морге. Что случилось?

– Ничего, – буркнула я, стараясь идти быстрее. – Просто… кошмар приснился.

– Эротический? – Алена хихикнула, ловко поспевая за мной. – По лицу вижу! Горячий такой, да? Кто герой? Может, тот самый бармен из "Рубина"? Или, о Боже… наш новый бог психофармы?

Я чуть не споткнулась.

– Не выдумывай! – голос сорвался на визгливый шепот. – Просто страшный сон. И точка.

– Ага, конечно, – она не поверила ни на секунду, но видимо, решила не давить. – Ладно, ладно. Сегодня опять его пары. Готовься, красавица, твой "ментальный оргазм" продолжается.

Аудитория казалась меньше, воздух – гуще. Каждое место было как на раскаленной сковороде. Я уселась с краю, стараясь слиться со стеной. Но стоило в дверях появиться его знакомой, подтянутой фигуре в идеальном костюме – все мое нытье, все попытки успокоиться испарились. Сердце просто выпрыгнуло из груди и забилось где-то в районе колен. Он вошел с той же уверенностью, что и вчера, поставил папку, окинул аудиторию пронзительным взглядом. Его глаза… Боже, его глаза на долю секунды скользнули по мне. Или мне показалось? В них не было ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Никакого намека на вчерашнюю "приятную удивленность". Как будто стерли. Я почувствовала укол обиды – глупой, нелепой.

Пары шли своим чередом. Он говорил четко, ясно, блестяще разбирая сложные случаи. Его голос – тот самый, что во сне был бархатом и сталью, – звучал теперь как отлично отлаженный инструмент. Красивый, но… безличный. Я пыталась конспектировать, но буквы расплывались. В голове крутились обрывки сна: "Тише, Девочка… Расслабься… Напомни стоп-слово…". Я ловила себя на том, что представляю, как его пальцы, сейчас держащие указку, сжимают мое запястье. Как его губы, произносящие термины "нейролептики" и "аффективные расстройства", касаются… Стоп! Я резко встряхнула головой, чувствуя, как горит лицо. Рядом Алена подавила хихиканье.

– Александрова.
Мое фамилия, произнесенная его голосом, прозвучала как выстрел. Я вздрогнула, чуть не выронив ручку.
– П-да? – голос предательски дрогнул.
– Вчера вы упомянули о работе с ветераном боевых действий, страдающим ПТСР, – он смотрел на меня прямо, его взгляд был острым, аналитическим. Совсем не таким, как во сне. – Какие именно техники вы применяли для купирования флэшбэков? И насколько, по вашему мнению, эффективны могут быть дыхательные практики в остром состоянии?

Вопрос был абсолютно профессиональным. Точным. Проверяющим. Но внутри меня все перевернулось. Он помнил. Он запомнил мой вчерашний ответ. Не просто запомнил – он думал об этом. Возможно анализировал. Это не было похвалой, это был вызов. И почему-то это возбудило меня не меньше, чем его сновидное "умничка". Тот самый комок внизу живота снова сжался, горячий и плотный.

Я собралась, заставила голос звучать ровно, насколько это было возможно. Говорила о техниках заземления, о работе с триггерами, о важности создания "безопасного места" в воображении. О том, как дыхание помогает вернуть контроль. Говорила уверенно, как о том, что знала назубок. Потому что это была моя территория. Моя сила. Он слушал внимательно, кивая. Никакой лести, только оценка.

Глава 4

Парк университета был островком относительного спокойствия посреди учебного безумия. Скамейка под старым кленом, уже начавшим терять листву, стала моим временным убежищем. Я сидела, сгорбившись, кусая губу до крови, пытаясь заглушить жгучую волну стыда, накрывшую с головой после окончания пары. "Профессиональный интерес". Его слова звенели в ушах, смешиваясь с эхом сновидного "Умничка". Контраст был мучителен. В аудитории – холодная, безличная оценка потенциала. Во сне – пожирающая, всепоглощающая власть. А где-то посередине, в этой трещине между реальностью и фантазией, болталась я – Алиса Александрова, с ее дурацкой зависимостью от чужого одобрения и постыдными тайнами.

– Александрова? Алиса?

Я вздрогнула так, что чуть не свалилась со скамейки. Передо мной стояла… соседка по общаге? Катя? Лера? Чертовски трудно было вспомнить имена всех девушек в нашем шумном муравейнике. Она смотрела на меня с легким недоумением и… любопытством.

– Ты в порядке? Выглядишь… ну, как после бомбежки, – она неуклюже улыбнулась, поправляя рюкзак.

– Да, да, все окей, – я поспешно выпрямилась, пытаясь придать лицу нейтральное выражение. – Просто… голова болит. Отсиделась.

– Понятно, – она кивнула, но взгляд ее скользнул вниз. На учебник по клинической психиатрии, который я бессознательно прижимала к груди, как щит. На обложке крупными буквами было имя автора: К.С. Стригой. Наша соседка медленно подняла глаза на меня, и в них мелькнуло что-то… понимающее? Или осуждающее? – Ох, Стригой, – протянула она. – Говорят, он жесть как строг. Но чертовски… ммм… презентабелен, да? Пол корпуса уже вздыхает по нему. Особенно после сегодняшней пары. Он тебя, случаем, не гнобил? Вид у тебя какой-то потрепанный.

Меня будто окатили кипятком. "Потрепанный". "Вздыхает". "Презентабелен". Каждое слово било по больному месту. Она видела мой вид, видела учебник, и ее мозг тут же соединил точки самым банальным, самым унизительным образом.

– Нет! – вырвалось у меня слишком резко. – То есть… он спрашивал. По работе. Которую я делала. Клинической. – Я запуталась в собственных словах, чувствуя, как предательский румянец заливает шею и лицо. – Ничего личного! Просто учеба!

Соседка подняла бровь. Ее улыбка стала чуть более… сочувствующей? Или снисходительной?

– Ну, ясно, ясно, – она махнула рукой. – Учеба, конечно. Просто будь осторожна, дорогая. Такие… – она кивнула на учебник, – они редко смотрят на студентов. Особенно всерьез. Не нарывайся на боль. Ладно, побежала, пары!

Она ушла, оставив меня в коконе ледяного стыда и ярости. На кого? На нее? За ее глупые намеки? На себя? За свою прозрачность, за эту идиотскую неспособность скрыть свои дурацкие чувства? Или на него? За то, что он существует? За то, что его имя на обложке учебника жгло пальцы, а его образ в голове не давал дышать?

Я судорожно схватила учебник. Его лицо на маленькой черно-белой фотографии на задней обложке смотрело на меня спокойно, профессионально. Ни тени той опасной, манящей власти, что владела мной во сне. "Действующий психотерапевт. Кандидат наук. Автор монографий..." Сухие строчки биографии. Реальность. Я хотела швырнуть книгу под скамейку, затоптать ее. Вместо этого я прижала ее еще сильнее к груди, чувствуя, как слезы – злые, беспомощные – наконец прорвались и потекли по щекам. Я ненавидела эту слабость. Ненавидела эту пульсирующую пустоту внутри, эту жажду чего-то… чего он во сне обещал, но в жизни никогда не даст.

Боль в правой руке снова напомнила о себе, тупая и навязчивая. Старый друг. Отражение внутреннего хаоса. Я закинулась еще одной таблеткой из всегда носимого с собой запаса, запивая ее слезами. Горько. Унизительно.

Остаток дня прошел в тумане. Пары сливались в монотонный гул. Я избегала взглядов, особенно Алены, которая то и дело бросала на меня вопросительные, а потом и обеспокоенные взгляды. Я отвечала односложно, утыкаясь в конспекты, которые виделись расплывчатыми пятнами. Единственным якорем была мысль: "До вечера. До своей комнаты. До тишины".

Но общага – не место для тишины. Особенно вечером. Звуки музыки из соседних комнат, смех, хлопанье дверей – все это било по перегруженным нервам. Моя комната казалась клеткой. Учебник Стригоя лежал на столе, как обвинение. Я не могла открыть его. Боялась. Боялась, что сухие строницы о шизофрении или биполярном расстройстве снова оживут в мозгу образами его рук, его голоса, его власти.

Я включила ноутбук. Может, работа отвлечет? Ко мне через знакомых обратилась девушка с паническими атаками. Нужно было составить предварительный план поддержки. Я открыла документ, уставилась в экран. Буквы плясали. Вместо симптомов паники перед глазами вставали капли воска на коже… Его пальцы, сжимающие горло… Шепот: "Только я могу помочь…"

"Помочь?! – злобно усмехнулась я сама себе. – Помочь сойти с ума?" Я резко встала, зашагала по крошечной комнате. Нужно было что-то делать. Выпустить пар. Избавиться от этого навязчивого кошмара наяву. Старый, как мир, женский способ: душ. Горячий, почти обжигающий.

Я заперлась в крошечной кабинке общего душа. Пар застилал все. Я включила воду на полную мощность. Шум падающей воды должен был заглушить мысли. Я встала под почти кипящие струи, зажмурилась. Горячая вода обжигала кожу, смывая пот, пыль, слезы… но не стыд. Не эту внутреннюю грязь. Я терла кожу мочалкой, слишком сильно, пытаясь стереть призрачные следы его прикосновений, стереть память о сне, о своей реакции на него в библиотеке, о взгляде соседки.

Но чем сильнее я терла, тем ярче всплывали образы. Его глаза за стеклами очков. Его твердый подбородок. Линия губ, когда он говорил: "Ваш опыт ценен…" И тут же – его рука, сжимающая мои волосы… Его голос: "Напомни стоп-слово…"

– Красный! – я выкрикнула в шум воды, задыхаясь. – Красный, черт возьми! Стоп!

Слово повисло в парильном воздухе, бессмысленное и жалкое. Здесь не было Мастера, который услышал бы. Здесь была только я, Алиса, стоящая под горячей водой и кричащая стоп-слово в пустоту, пытаясь остановить бурю в собственной голове. Это было так глупо, так унизительно, что я сползла по кафельной стене и села на мокрый пол, поджав колени. Вода лилась на голову, смешиваясь с новыми слезами. Шум душа заглушал рыдания.

Глава 5

Утро началось с ледяного душа. Буквально. Я стояла под ледяными струями, стискивая зубы, пока тело не онемело, а кожа не покрылась мурашками. Нужно было заморозить "это". Ту дикую, стыдную реакцию, что пульсировала под кожей с момента пробуждения, навязчиво напоминая о вчерашнем сне и его… последствиях. "Только контроль", – твердила я себе, вытираясь грубым полотенцем до красноты. "Только учеба. Ничего личного". Но в глубине души змеился холодный страх: а что, если сегодня он "посмотрит"? Если его профессиональная заинтересованность скользнет по той опасной грани?

Алена встретила меня у аудитории с подозрительно ярким макияжем и новыми сережками.

– Не начинай, – предупредила я, еще до того, как она открыла рот. – Сегодня я – образец академической сосредоточенности. Никаких "горячих преподов" или "ментальных оргазмов". Чистая наука.

Она фыркнула, но в ее глазах читалось неподдельное беспокойство.
– Ладно, солнце. Но если начнешь зеленеть или хватать ртом воздух, как вчера – я тебя вытащу под предлогом смертельного отравления столовской солянкой. Договорились?
– Договорились, – я кивнула, пытаясь вдохнуть уверенность. Не получилось.

Он вошел ровно со звонком. Сегодня в темно-сером костюме, который подчеркивал ширину плеч. Галстук – глубокого винного оттенка. Очки чуть сдвинуты на переносицу. Взгляд, как всегда, острый, сканирующий аудиторию. Я вжалась в спинку стула, стараясь стать невидимкой. Бесполезно. Его взгляд скользнул по рядам, на миг задержался… нет, не на мне. Рядом. На свободном месте у окна. Или это мне показалось? Сердце екнуло. Все это подозрительно напоминало чистый выброс адреналина.

Лекция началась. Тема – "Перенос и контрперенос в терапевтических отношениях". Ирония судьбы или его тонкий расчет? Он говорил четко, иллюстрируя примерами из практики. О том, как пациенты неосознанно проецируют на терапевта чувства к значимым фигурам из прошлого (отцам, матерям, бывшим партнерам). О том, как терапевт, в свою очередь, может реагировать на эти проекции своими собственными, не всегда осознаваемыми чувствами – раздражением, симпатией, даже сексуальным влечением. Контртрансфер.

– …и именно осознанный контроль контртрансфера, – его голос звучал как холодный стальной клинок, рассекая воздух, – является залогом профессиональной этики и безопасности пациента. Любое смешение ролей, любое удовлетворение собственных потребностей терапевта за счет терапевтических отношений – недопустимо. Это предательство доверия и профессиональный крах.

Он говорил это, глядя куда-то в пространство над нашими головами. Но каждое слово било прямо в цель. В мою цель. "Собственные потребности". "Смешение ролей". "Предательство доверия". Мне стало душно. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он знал? Чувствовал мой дурацкий перенос? Или просто читал лекцию? Его лицо было непроницаемой маской профессионала.

Затем – разбор кейса. Сложный случай женщины с истерическим расстройством, которая развила интенсивную эротизированную привязанность к своему терапевту.

– Александрова, – его голос прозвучал внезапно, заставив меня вздрогнуть. – Как, по вашему мнению, должен был поступить терапевт в данной ситуации? Учитывая ваше… понимание важности границ.

Он смотрел прямо на меня. В его глазах не было ни насмешки, ни осуждения. Только холодный, аналитический интерес. И что-то еще… Едва уловимая тень. Вызов? Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Он не просто спрашивал. Он ставил меня на место терапевта. Заставлял примерить ситуацию. Мою ситуацию, но вывернутую наизнанку.

– Он… – мой голос звучал хрипло. Я прокашлялась. – Он должен был немедленно проработать свой контртрансфер в супервизии. И… четко обозначить границы отношений для пациентки. Без двусмысленностей. – Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Профессиональная часть мозга включалась, несмотря на панику. – Любое потакание, даже на уровне невербальных сигналов, могло бы усугубить ее расстройство и разрушить терапевтический альянс.

– Верно, – кивнул он, и в его глазах мелькнуло… удовлетворение? Признание? – Границы должны быть кристально чисты. Двусмысленность в таких вопросах – яд. – Он слегка наклонился, опершись ладонями о кафедру. Его взгляд стал еще более пристальным, проникающим. – А как вы считаете, Александрова, мог ли сам терапевт неосознанно провоцировать такую реакцию пациентки? Своей манерой поведения? Интонациями? Излишней… доступностью вне профессиональных рамок?

Вопрос повис в воздухе, наэлектризованный. Казалось, в аудитории замерло дыхание. Алена осторожно ткнула меня локтем под столом. Он спрашивал о терапевте из кейса. Но его взгляд… Его интонация… Она была слишком личной. Слишком направленной. Как будто он спрашивал: "А ты, Алиса? Ты провоцируешь? Своими смущенными взглядами? Своей нервозностью? Своей… доступностью для фантазий?"

Я почувствовала, как по шее ползет предательский румянец. Низ живота снова сжался в знакомый тугой, горячий комок. Возбуждение смешалось с паникой и жгучим стыдом.

– Я… – голос снова подвел. Я сглотнула. – Я думаю, терапевт обязан осознавать свое влияние. И контролировать все аспекты коммуникации. Чтобы избежать любых… неверных толкований.

– "Неверных толкований", – он повторил мои слова медленно, вдумчиво, как будто пробуя их на вкус. Его взгляд не отпускал меня. Казалось, он видел сквозь кожу, сквозь одежду, видел ту дрожь, что пробегала по мне. – Интересный термин. А что, если толкование не "неверное", а… глубоко личное? Связанное с потребностями самого пациента? Или… терапевта? – Он сделал паузу, намеренно затяжную. – Но это уже тема для отдельной дискуссии. Спасибо, Александрова. Ваша точка зрения… весьма проницательна.

Он отпустил мой взгляд, переведя его на группу, как будто ничего не произошло. Как будто он не только что вел со мной разговор на лезвии ножа, балансируя между академической дискуссией и чем-то невероятно личным, опасным. Я опустила голову, чувствуя, как дрожат руки. Между ног пульсировало влажным, навязчивым ритмом. "Весьма проницательна". Его слова, произнесенные с едва уловимым… чем? Насмешкой? Одобрением? – жгли сильнее любого прикосновения.