Подкидыш для магната. Сюрприз из прошлого

Пролог

— Вот бери деньги и исчезни вместе со своим подкидышем. Вы же этого хотели? — блондинка шипела гадюкой, приближаясь ко мне всё ближе и ближе.

В ней было столько ярости неприкрытой чопорными манерами, сейчас она походила больше на пацанку со школьного двора: всклокоченные волосы, проявившиеся глубокие морщины, толстый слой макияжа и кривая улыбка. От лоска, покладистости и интеллигентной воспитанности не осталось и следа. И картина, признаться, была отвратительная.

— Ты же этого добиваешься? Так на, бери и уходи, — она швырнула мне в лицо пакет с деньгами, как подачку, как кость бездомной собаке! Да у меня не было высшего образования, как у этой куклы надутой, нет богатых родителей, но у меня есть самоуважение! Гордость! Эта её провокация лишь придала мне сил, дала уверенность в том, что уже не сверну назад. Не ради себя… Ради нашей дочери…

— Не всё в мире покупается, Анжела. Но мне тебя очень жаль…

— Я — Ангелина, коза ты тупая, — она снова подтолкнула пакет и на пол посыпались металлические монеты, вложенные, чтобы унизить меня окончательно. — Собирай мелочь и проваливай из моей жизни, из этого дома, и чтобы я тебя и твою спиногрызку возле Горислава не видела! Я рожу ему нормальных детей, а не таких вот заморышей забитых!

— Не смей так говорить о моей дочери, — я вовремя перехватила её руку, не дав ударить себя по щеке. Сжала запястье, нарочно вдавливая золотой браслет ей в кожу, чтобы навсегда запомнила, что за свою девочку я любого в клочья разорву. — Ты пустышка. Кукла, способная любить только за блага, за привилегии, за успешность.

— Отвали! Тебе никогда не получить его!

— Да? — отбросила её руку и брезгливо вытерла ладонь о кашемировое пальто, лежавшее на подлокотнике дивана. — Тогда почему он каждый вечер приезжает к нам, а не проводит время с тобой?

— Убью… — её глаза налились кровью, подбородок задрожал, а пальцы в кулаки сжались. Эта истеричка и правда была на грани, чтобы вцепиться мне в волосы. И наверное, так бы и сделала, если бы не мужской голос, заглушивший всё вокруг…

— Что здесь происходит?

Глава 1

— Горозия Горислав здесь проживает?

Тонкий женский голосок не мог заглушить грохота во дворе моего дома, но все же привлекал внимание противным высоким писком. Боковым зрением увидел невнятную фигуру незнакомки в бесформенном плаще и забавных коричневых ботиночках с длинными шнурками. Она нервно переступала с ноги на ногу, сверлила меня взглядом и с силой прижимала к сердцу затёртую кожаную папку, будто в ней хранилось что-то жизненно важное.

Отмахнулся и вновь погрузился в хаос, творящийся во дворе моего дома. Внутри закручивалась спираль гнева. Бросил взгляд на часы. Половина девятого, а уже так хочется, чтобы этот день закончился.

Мой начальник службы безопасности Юра Морозов пугающе грозно расхаживал вдоль ровной шеренги охраны и орал так, что казалось, черепица на крыше жалостно поскуливает от страха. Он не обращал внимания ни на меня, ни на водителей, выстроившихся у гаража, ни на странную тётку с шнурками, тонущими в луже.

От всеобщей истерии собаки все не унимались и громыхали цепями по металлическому тросу, натянутому вдоль забора, а когда наступило случайное мгновение тишины, мохнатые кавказцы заметили незнакомку, замершую в распахнутых воротах, и накрыли угрожающим рыком все вокруг.

Даже Морозов остановил свою воспитательную порку, и в один прыжок материализовался передо мной, укрывая своей мощной грудью от сухонькой старушки с седой буклей на макушке.

— Горислав, иди в дом, — зашептал Юрка, незаметно отщёлкивая карабин кобуры.

— Ты утром головой ударился, Морозов? От старушки решил отстреливаться? Думаешь, она меня папкой забьёт, что ли? — я бестактно проигнорировал непрошенную гостью и развернулся к ней спиной, чтобы не могла понять, о чём мы переговариваемся. — Охрана — твоя вотчина, твой хлеб, Юра! И я не хочу просыпаться по утрам от хаоса в своём собственном доме! Каждый должен заниматься своим делом! Ясно?

— Ясно, Гора… Ясно, — кивнул Юра и смиренно опустил голову, несмотря на то, как отчаянно перекатывались его желваки от сдерживаемого гнева и обиды.

— Горозия Горислав здесь проживает? — женщина вновь пропищала, несмотря на то, что была очень смущена и даже напугана. Но это было и неудивительно, двадцать качков в полной амуниции, выстроенных в ровную линию, десять разгневанных и голодных до чужаков собак, начальник охраны, нервно сжимающий рукоятку ствола в наплечной кобуре, все это никак не внушало спокойствия.

— А вы, собственно, кто? — я ударил Юрку по плечу, сверкнув разгневанным взглядом. Лучше бы они территорию так охраняли, чтобы подростки стекла не били, чем пугали полутораметровых бабуль. Клоуны! Ладно, с этим позже разберусь. Бросил сумку на заднее сиденье «мерина», кивнул водителю и двинулся к воротам.

— Казанцева Алевтина Петровна, — старушка достала из кармана какое-то удостоверение и раскрыла его, ожидая, когда я подойду настолько близко, чтобы прочитать самостоятельно.

— Опека? — гоготнул я, когда буквы сложились в нелепицу. — Я вроде как совершеннолетний, вы опоздали лет на двадцать, Алевтина Петровна.

— Я хотела переговорить в неофициальной обстановке, чтобы не наносить ещё бо́льшую травму ребёнку, но, очевидно, нужно было вызвать вас повесткой, да? — старушка поджала тоненькие губы с уродской алой помадой и резким движением раскрыла пошарпанную папку. — Со слов Дунаевой Марты Зиновьевны, вы, Горислав Борисович, являетесь биологическим отцом Алексии Гориславовны Дунаевой…

— Стоп…стоп… Давайте по порядку? Кто такая Дунаева Марта? И кем я там являюсь? — хрипло рассмеялся я, опираясь на капот машины. Хоть разум и подкидывал силы для защитной реакции в виде саркастического смеха, но вот тело заметно ослабло. Мозг судорожно собирал обрывки слов, имен и фамилий, но всю эту неразбериху заглушало одно – Алексия Гориславовна… Гориславовна… Ох, недоброе утро…

— Горислав Борисович, дело деликатное, вы уверены, что стоит это обсуждать вот так? — женщина кивнула мне за спину.

Обескураженная толпа ещё пару секунд смотрела на меня, открыв рты. И во главе этого бедлама был Морозов, к чертям забывший и о субординации, и о такте! Но напоровшись на мой взгляд, вздрогнул и стал разгонять охрану по местам.

— Вы знаете, у меня нет времени возиться с этим бюрократическим недоразумением, поэтому давайте так… Вы мне скажете адрес, куда я могу отправить своего юриста. А там уже спокойно покажете ему свои бумажки, погорюете вместе над опечатками, попьёте чай с конфетами, а на сегодня с этим фарсом мы покончим, — я достал разрывающийся от звонков телефон и хотел было уже принять вызов, как старушка нервно зацокала по брусчатке сбитым каблучком, возвращая мое внимание к себе.

— Илья Петрович, будьте любезны, помогите бедняжке, — она повысила голос, и мои уши завибрировали от незаконно-высокого скрипучего звука. А через мгновение хлопнула дверь старого полицейского уазика, откуда вывалился пузатый мент, а следом на землю опустились детские ножки в разноцветных кедах. — Горислав Борисович, вы уверены, что не хотите поговорить об этом здесь и сейчас?

Но я больше не был уверен ни в чем! Меня накрыло волной гнева и недоумения. Хотелось орать: «Какого, мать вашу, здесь происходит?» Но вместо этого я сбросил назойливый звонок своего секретаря и махнул рукой в сторону дома.

— Пройдем в дом, только у меня очень мало времени.

— Так-то лучше, — старушка дождалась, когда пузан подведёт ребёнка, перехватила её за руку и потянула за собой к входу. Девчонка смотрела на меня так, будто я её плюшевого медведя украл, не меньше. В её огромных серых глазах было столько злости, что казалось, мой костюм, по которому она шарила въедливым взглядом, должен вспыхнуть синим пламенем!

Деточка, кто тебя так обидел?

Сколько ей лет?

Я с детьми никогда дела не имел, последний опыт был лет двадцать назад, когда выпустился из детского дома. Ну как выпустился, сбежал, сверкая пятками. Вот, собственно, с того времени и не видел этих маленьких человечков с заплаканными глазами.

Глава 2

— У вас красивый дом, — Алевтина Петровна схватилась было за мокрые шнурки, чтобы разуться.

— Не стоит, — распахнул малую гостиную, предназначенную именно для таких вот незваных визитёров, и пригласил дам.

Гостьи крутили головами, рассматривая всё вокруг, будто в Эрмитаж попали. Шли медленно, аккуратно обходя светлый ковёр, жались к стене и совершенно не стеснялись открытых от изумления ртов.

А у меня всё не пропадало ощущение прожигаемой в затылке дыры. Обернулся и в очередной раз напоролся на пристальный взгляд девчонки. Она так смело смотрела в глаза, будто знала обо мне то, о чем я даже не догадывался!

— Итак. Начнём сначала? Алевтина Петровна, у меня слишком мало времени, поэтому давайте по фактам?

— Проходи, Алексия, — старушка подтолкнула девчонку к креслу в углу комнаты, помогла взобраться в него и достала из сумки альбом для рисования и фломастеры.

Правда, оценив белоснежный велюр мебельной обивки, быстро заменила на цветные карандаши. Когда виновница сего недопонимания скинула на пол рюкзак и с воодушевлением стала выводить каракули, женщина подобралась и присела на самый дальний край дивана, почти у окна, очевидно, приглашая меня к разговору.

— Начнём сначала, — она раскрыла эту злополучную папку и стала перебирать документы. — Меня зовут Алевтина Петровна Казанцева, я являюсь старшим специалистом по вопросам опеки и попечительства. Пятнадцатого мая этого года к нам обратился персонал поселковой больницы номер три по факту беспризорной девочки…

— Алевтина Петровна, — я щелкнул пальцами по циферблату часов, пытаясь заставить женщину ускорить свою отрепетированную речь.

— Её мать лежит в больнице и в силу особого состояния не может осуществлять присмотр за дочерью, но на основании её заявления вы являетесь отцом её ребенка, — женщина, наконец, выудила из кипы бумаг нужную и передала мне.

— Как странно, Алевтина Петровна, я думал, беспризорник — это тот, у кого мертвы все родители. Вы ребёнка в мой дом притащили, а мать ещё жива?

Женщина шикнула на меня, давая понять, что моя прямота неуместна! Бросил взгляд на девчонку, в очередной раз утонув в её огромных серых глазах. И что-то поменялось, они в один момент стали темными, полными тоски и непролитых слёз. Девочка поджала губы, отвернулась от меня, словно всё для себя поняла, и вернулась к рисунку.

Чёрт… Наверное, я переборщил… Она-то тут ни при чем.

— Признаться, с подобным я сталкиваюсь впервые, хотя опыт у меня, сами понимаете, богатый, — женщина ещё раз осмотрела весьма нескромную обстановку и ещё сильнее поджала ноги к дивану. — Но я должна отреагировать на это заявление. Я считаю, что интернат или детский дом — это крайняя мера, учитывая наличие кровных родственников. А ребёнок должен быть под присмотром!

Уже не слушая её сбивчивую речь, перехватил какой-то смятый листок и стал вчитываться в крупный женский почерк:

«Я, Дунаева Марта Зиновьевна, находясь в трезвом уме, заявляю, что Горозия Горислав Борисович является биологическим отцом…»

Буквы плясали, а смысл прочитанного так и норовил ускользнуть… Сказать, что я был в шоке — ничего не сказать. Извилины скрипели, вновь и вновь гоняя имя и фамилию этой чокнутой женщины, решившей, что я конченый идиот, раз поверю в эту небылицу! Но память сдохла… Ни единой догадки!

— Слушайте, Алевтина Петровна, даже я, не будучи юристом, понимаю весь абсурд этой бумажки, — достал телефон, быстро сфотографировал содержимое и отправил другу, Денису Раевскому, по совместительству прикрывающему мой зад от вот таких вот казусных ситуаций в юридическом плане.

— Я это понимаю, Горислав Борисович, но не отреагировать тоже не могла, — искривленное лицо женщины просто орало: «Я же говорила», а крючковатые пальцы быстро засобирали бумаги обратно, давая понять, что встреча подошла к концу. — Девочке всего шесть, и если есть хоть один шанс не отправлять её в интернат, то я предпочитаю им воспользоваться. Вы, наверное, как и подавляющее большинство, верите в эти байки про аморальность сотрудников опеки, но нет! Ребёнку всегда лучше дома. Всегда, Горислав Борисович.

Стиснул зубы, чтобы не сказать, что сам являюсь воспитанником вот этой вот машины под названием детский дом. И кому как не мне знать все минусы унылого существования в этой тьме.

— Что, у неё нет родственников? Почему вы приехали ко мне, прекрасно понимая и то, как я отреагирую, и то, что оснований верить какой-то сумасшедшей женщине у меня нет?

— У неё и правда нет никаких родственников. — сухая, строгая и даже немного жесткая с виду женщина вдруг с таким теплом посмотрела на девочку, что не могло не удивить. — Горислав Борисович, я спрошу в последний раз. Вы не знаете Дунаеву Марту?

— Нет, — вложил в голос всю твёрдость и уверенность, не потому что боялся последствий, а потому что искренне не мог помочь им.

— Тогда прошу прощения за беспокойство, мы пойдем, — Алевтина Петровна встала, неаккуратно тряхнула плащом, и её сокровенный ридикюль шлепнулся на пол, рассыпая свое содержимое.

И вот тут по спине побежали предательские капельки пота. Они раскаленными шариками сдирали плоть, вытягивая мутные воспоминания прошлого. Настолько далёкие, что не узнавал самого себя в этих красочных картинках.

Среди бумаг валялась маленькая отрезанная фотография, с которой на меня смотрела молоденькая девчонка с рыжими, как закатное солнце, волосами, они упругими пружинками торчали вверх, и лишь шелковый платок, сдерживающий буйство рыжины на макушке, мог умерить эту гриву.

— Кто это?

— Дунаева Марта, мама Алексии…

— Но она не Марта, да и не Дунаева, насколько я помню, — сел на корточки и вырвал из её рук фотокарточку.

Глянцевая поверхность была затертой, вышарканной, но даже так она слепила сочностью красок и теплом эмоций этой курносой девчонки. Мне даже в голову не приходило, что её зовут Марта. Во дворе её все звали Марфа, только и фамилия у неё была Мальцева, а не Дунаева.

Глава 3

«Она твоя дочь. Марфа».

Все слова комом в горле встали. Я крутил пошарканную фотографию, не понимая зачем. Надпись никуда не девалась, да и лицо Марфы не становилось чужим и мало знакомым. Это не видение…

Но ещё странным было то, что под посланием была приписка, правда, сделанная чужим, немного рваным и явно мужским почерком. Там был мой адрес. Не юридический, не по месту прописки, а фактический. Этой информации нельзя найти в интернете, технически я к этому дому не имею никакого отношения. Но откуда он у неё?

— Так вы знаете гражданку Дунаеву? — с облегчением выдохнула Алевтина и села обратно на диван, с усердием массируя виски. Она даже побледнела, очевидно, принимая судьбу ребёнка слишком близко к сердцу.

Я сжимал в ладони кусок картона, а потом медленно перевел взгляд на миниатюрную копию, уснувшую в моем кресле. Девчонка, оказывается, сняла с себя кеды и, взобравшись с ногами, тихо посапывала, забившись в самый угол. Только её рыжая копна покачивалась от глубоких вдохов.

— Алевтина Петровна, у вас есть время? — сам того не желая, я перешел на шепот. — Хотите кофе? Или, быть может, завтрак?

— А я не откажусь. Только Илья Петрович…

— Мы и Илье Петровичу предложим кофе, — я аккуратно подхватил старушку под локоть и повел в сторону кухни.

— Горислав Борисыч! Что же вы сами пришли? Могли просто позвать, — всплеснула руками повар тётя Катя, не ожидая увидеть меня на своей территории.

А ведь я и правда ни разу не был здесь после окончания строительства. Завтраки и ужины меня ждали в столовой, а кофе подавали по расписанию, так что вторгаться на чужую территорию просто не было надобности.

— Угости мою гостью своим фирменным завтраком, — я подмигнул своей домоправительнице, прекрасно понимая, что тётя Катя сейчас быстро заговорит зубы этой блюстительнице бюрократических норм. А мне сейчас очень нужно побыть в тишине.

Я выскочил из кухни и прямиком рванул на террасу. Махнул рукой, отгоняя Морозова подальше, потому что мне просто нужен был воздух.

Оперся руками о мраморное ограждение, вбирая холод камня, чтобы хоть немного сбавить градус внутреннего кипения. Все эмоции настолько туго переплелись с воспоминаниями, что уже было просто не остановиться.

Я помнил её. Смешную, рыжую и курносую Марфуху, в волосах которой путалось солнце.

Она была моей соседкой, помню, как орущий кулек принесли из роддома, помню, как всем дружным подъездом встречали причину всеобщей бессонницы, а ещё помню традиционный торт «Птичье молоко». Настоящее, вкусное, домашнее. Мне, кажется, было лет десять.

Она появилась и сразу стала любимицей всего дома, бабушки пекли ей румяные пирожки, дядьки вырезали из старых деревяшек мебель для кукол, а мальчишки брали с собой на рыбалку.

Марфа…

— Гора! — голос друга вырвал меня из этой удушающей пелены, возвращая в неожиданную реальность. Боковым зрением увидел Дениса Раевского, бегущего по длинной террасе вдоль дома. — Что случилось?

Что случилось? Я и сам толком понять не могу, что случилось. Утро было стандартное: душ, тренировка, завтрак, быстрый брифинг с секретарем по расписанию на день, а потом… Разбитое булыжником окно в зимнем саду, показная выволочка охранников Морозовым и, наконец, визит органов опеки…

Друг ждал ответа, но я был просто не в состоянии. Обернулся к дому, где через панорамное окно прекрасно просматривалось кресло, в котором, свернувшись калачиком, спала рыжая девочка.

— Это она? — Денис без стеснения подошел близко-близко и практически прижался лицом к стеклу, чтобы лучше разглядеть. — Рыжий подкидыш какой-то.

— Это я и без тебя вижу!

— Не, ну а чего ты рычишь? Гора, отправь их со своими бумажками куда подальше, и прав будешь по всем фронтам. У них нет ничего, а то признательное письмо – так это смешнее контрафактной водки. От неё хоть народ торкает, а тут дохлый номер.

— Денис, делать что?

Я сел в ротанговое кресло, откинул голову на подголовник и застонал. Все, что перечислил друг, я и без его юридической консультации знал. Это с точки зрения закона и собственных прав, а вот с точки зрения морали?

— Ты мать её знаешь?

— Знаю.

— Было?

— Нет, конечно! Я её в последний раз видел лет двадцать назад, когда убежал из детского дома. По привычке пришёл в наш двор, а там она… Как щас помню, сидела и куличики из мокрого песка лепила!

— А где она сейчас-то? — Раевский потирал подбородок, снова и снова перечитывая документы.

— Говорят, в поселковой больнице в тяжелом состоянии.

— Откуда в поселковой больнице реанимация? — хмыкнул друг и отошел от окна, когда девчонка заёрзала от его пристального и неодобрительного взгляда.

— И правда… Морозов! — рыкнул я, и уже через пару секунд Юра материализовался из ниоткуда.

— Пробей все по этой девушке, — я отправил Юре фото того заявления, где Марта своей рукой указала все свои данные, вплоть до прописки.

— Белогорский? — протянул Юра, явно чтобы скрыть удивление от содержания письма, которое просто не мог не прочитать. — Как срочно?

— Ещё вчера.

— Тогда я поскакал?

— А ещё узнай, почему она сменила фамилию, — шепнул я вдогонку, но Морозов быстро кивнул, уловив мою просьбу. — Это что за сюрпризы, а? Раевский, я чем судьбу-то так разгневал, что с утра такое вот получил?

— Гора, ты же понимаешь, что это взрослый живой ребёнок? — Денис махнул рукой в сторону окна. — Если придать делу ход, то уже не отмотать, как нелюбимый момент в фильме. Ты понимаешь?

— Я понимаю, Денис. Понимаю! А ещё я понимаю, что этот, как ты выразился, взрослый и живой ребёнок никуда не денется, не рассосется, не развеется туманом над студёным озером. И каждое утро я буду вспоминать, что эта рыжая девчонка просыпается в детском доме? Так? Только ты, наверное, забыл, что меня точно так же, выращенного на перине, спустили с небес на землю, не дождавшись совершеннолетия, и я как миленький отсчитывал каждый день на протяжении четырёх лет!

Глава 4

— Не думал я, что попаду на мальчишник утром обычного вторника, — Вадим Вьюник был последним, кого мне хотелось сейчас посвящать в суть этого щекотливого дела, но оказалось, что без него никак не обойтись.

Друг вошёл на открытую террасу, чуть замедлившись, когда от его внимания не ускользнуло окно, на которое я таращился уже второй час кряду. Девчонка до сих пор спала, а я как ненормальный рассматривал её, пытаясь найти в ещё размытых детских чертах хоть что-то, что могло помочь.

— Ты не шутил, — на выдохе прошептал Вадик и сел в кресло напротив меня. — А я так надеялся, что у тебя наконец-то прорезалось чувство юмора.

— Мне сорок, Вадь, а в этом возрасте если что-то и прорезывается, то лечится уже хирургическим путём, а не вымученным смехом друзей, — ответил на рукопожатие и махнул помощнице по дому, чтобы подала кофе.

— Ну, давай я попробую сложить твоё многозначное молчание и малявку в кресле? — Вадик обернулся и ещё раз осмотрел ребёнка. — Хотя чего тут складывать? Мать где?

— В реанимации, — протянул телефон с признательной запиской.

— А ты её знаешь?

— Да, но мы виделись последний раз за много лет до рождения девчонки.

— Пока развод налицо. Денег просит? Квартиру? Алименты? Или просто на жалость давит? — кивнул друг и забрал у тёти Кати поднос и продолжил, только когда женщина скрылась в дверях кухни.

— На что она давить из больницы может? Вьюник, ты или помогай, или вали уже по делам, куда ты так торопился?

— Тест сделали? Или поэтому я здесь? — Вадя отмахнулся от моей грубости, понимая, что и вдарить в таком состоянии могу.

— Мне нужно сделать тест как можно быстрее, но Раевский говорит, что на это уйдёт недели три, а то и четыре! Вадь, ты-то меня понимаешь? Это ребёнок, я не могу её спрятать в доме и ждать анализа!

— А ещё я говорю, что прежде чем взять биоматериал у несовершеннолетнего, у тебя должно быть или разрешение матери, или постановление суда! — процедил Раевский и отвернулся. — Ты можешь его сделать, но в суде оно тебя скорее закопает, чем выправит потрепанную репутацию.

— Две недели, — Вадик достал телефон и стал что-то быстро печатать. — Но это всё, что я могу сделать, Гора. Это и правда сложный анализ, тут не лимфоциты на стекле разглядывать. С остальным сам разберёшься, тащи образцы, и я поеду.

Две недели… Две!

Смотрел в глаза Вадика, пытаясь увидеть хоть толику надежды на то, что можно ускорить процесс! Но он в извиняющемся жесте пожал плечами, лишая меня всей надежды.

В кармане надрывался телефон, а в груди трепетало сердце. Понимал, что это бред, что не имею никакого отношения к девочке! Но тогда почему сомневаюсь? Почему меня так смущает вся эта ситуация? Зачем Марфа дала девочке моё отчество?

Встал с кресла и снова подошёл вплотную к сдвижным дверям гостиной. Как там её зовут? Алексия? Очень похоже на Марфу, у неё и куклы были то Афродиты, то Венеры, глупо ожидать, что дочь она назвала бы Машей или Катей. Толкнул створку и вошёл в комнату. Вроде и дом мой, а чувство, что являюсь вором, никак не покидало.

Присел у кресла на корточки и начал внимательно рассматривать румяное лицо девчонки. Курносый нос, покрытый аккуратной россыпью веснушек, вздёрнутая верхняя губа, изогнутые от вечного удивления брови и длиннющие ресницы с выгоревшими кончиками. Всё в ней было настолько знакомо, что дышать становилось трудно.

— Вы Го́ра, да? — не открывая глаз, вдруг прошептала Алексия. Она лишь удобнее устроилась и сильнее подтянула ноги к груди.

Не то что не ожидал, я чуть Богу душу не отдал, когда она так внезапно заговорила. Меня словно с поличным поймали за чем-то преступным, незаконным. Но прятаться смысла уже не было….

— Да. Меня зовут Горислав, а ты, значит, Алексия? Какое интересное имя.

— Вас тоже не Ваней зовут, — хмыкнула девочка, но глаз не открыла. — Мама мне о вас рассказывала, — девчонка дёрнула уголками губ, словно хотела улыбнуться, но передумала, а потом и вовсе из-под завесы ее густых ресниц выпала слеза. — Дядь, вы можете уже быстрее делать то, зачем пришли?

— Ты о чём?

— Мама говорила, что вы не поверите и попросите у меня волосок или плюнуть в стаканчик. Давай быстрее? Куда плевать надо? Я могу и то, и другое дать. Вот, столько хватит? — Алекса вдруг села в кресле, запустила пятерню в копну своих огненно-рыжих волос и со всей дури рванула. А я чуть не выругался матом, вовремя щёлкнув челюстью, когда представил, как ей больно. — На, дядь, забирай волосы. А лучше просто выгони нас.

— К этому мама тебя тоже готовила? — усмехнулся я, рассматривая пухлую ладошку, в которой лежали варварски выдранные волоски.

— Конечно, — девочка хлюпнула носом и отвернулась, чтобы я не видел её слёз. — Она говорила, что с годами люди меняются, и нечестно требовать что-то от человека, который никогда ничего не обещал.

НЕ обещал…? Мышцы превратились в камень. Голова загудела ворохом мыслей, рвущихся ругательств и разочарования. Какие, к чёрту, обещания? Чем там голову забили девчушке? И почему в её глазах я так отчетливо читаю немой укор?

Ну не оправдываться же мне перед ней? Не говорить, что мамку я её в последний раз видел в песочнице, а никак не в своей постели.

— Алексия, а ты чего хочешь? — этот вопрос вылетел сам, я даже вздрогнул от неожиданности. Среди сотен рвущихся вопросов и желания устроить настоящий допрос девчонке, я выпалил самый никчёмный! Чего может хотеть ребёнок?

— Я хочу, чтобы моя мамочка снова смеялась и читала мне на ночь сказки, — тихо-тихо зашептала она, утопая лицом в мягкой спинке кресла. — Дядя Гора, просто выгоните нас, и я поеду в интернат. Мне больше от вас ничего не нужно…

Глава 5

Такие жестокие по смыслу слова лупили под дых. Этот шестилетний ребёнок с бесконечной бездной в глазах с таким смирением готов был принять предательство от взрослого человека, словно девочка уже сталкивалась с этим не раз. В её серых глазах было так много страха, горя и обиды, что даже у такого сухого и побитого жизнью мужика как я сердце сжалось.

Алексия держала в пухлой ладошке клок волос, а сама тихо плакала. Без истерики, без завываний в угоду прихотям и капризам, она просто выталкивала боль так, как могла, как умела…

Ей не нужны были ни деньги, ни кров над головой, ей просто нужна мама. Это такое искреннее желание, такое важное, мощное, не идущее в сравнение ни с чем материальным.

— Спасибо, — прохрипел, забирая из протянутой руки рыжие завитки, и практически бегом выбежал на улицу. Плохой день, очень плохой день!

— Гора! — Денис Раевский поймал меня за руку и потащил к Вьюнику. — Короче, мать её и правда очень больна. У неё порок сердца, а ситуацию усугубила тяжелая форма ковида. Девушка прикована к аппаратам, иначе сердце её просто не справится. Морозов говорит, что ей нужна операция…

— Тогда почему она не в городе? — рявкнул я.

— Гора, угомонись. Вадик отправил к Морозу врача, и через час у нас будет подробный расклад со всеми рисками. Но ты подумай хорошо, хочешь ли ты перевозить её в город? Через сутки все газеты будут трясти твоё имя, смешивая с пылью больших дорог.

— А Рай дело говорит, — закивал Вадик, забирая из моей руки волосы, а потом, не спрашивая разрешения, уложил ладонь мне на макушку, сжал и со всей дури рванул. — Прости, забыл сказать, что будет больно. Ладно, вы тут всё в арифметику поиграйте, друзья, а то мало ли… Не нравится мне этот расклад. Ой как не нравится.

Вадик ободряюще потрепал меня по плечу и пошел вдоль дома, снова замедлившись у того окна. В начале года мои друзья по одному свалили на юг, перенесли свои офисы, перетянули сотрудников и устроились с комфортом под жарким солнцем. А я не мог все бросить. Но и без них стало как-то не по себе, поэтому мотался, как поплавок: то там месяц поживу, то здесь. День-то, может, и плохой, но вот ситуация удачная, когда все мои братья в сборе. А значит, и через это ненастье мы прорвемся.

— Гора, я в таких делах не советчик, конечно, — Денис упал в соседнее кресло. — Но ситуация, мягко говоря, скользкая. У тебя в августе свадьба! А Паздниковы — люди непростые. Как ты собираешься им рассказать о том, что у тебя, возможно, есть дочь? А что Анжела скажет?

— Рай, ты сейчас говоришь как юрист. Оцениваешь репутационные риски, переводишь всё в деньги и прочее, а свадьбу рассматриваешь как долгосрочный контракт с обязательствами. Но я тебе ещё раз говорю, Денис, это ребёнок! — зашипел я, наклоняясь к другу так близко, чтобы он наконец-то услышал меня. — Она маленькая, травмированная болезнью матери, а ещё ей сейчас страшно.

Понимал, о чём он говорит… Я не просто одинокий холостяк, руки мои скованы обязательствами, обещаниями, да репутацией, в конце-то концов!

— Не тебе мне тут мораль читать, Рай. Ты сам давно узнал, что у тебя двадцать лет сын рос? А? Что же ты без анализа и оценки репутационных рисков бросился вызволять его из тюрьмы?

— Ты прав за маленьким исключением — сыну моему двадцать, а этой крохе – шесть! — тон в тон повторил мой рык Раевский. — Я прямо сейчас могу договориться, и девочку оставят у тебя, вот только что ты будешь делать, когда окажется, что это не твоя дочь? А? Что ты будешь делать, когда врачи с сожалением взмахнут руками и ещё раз напомнят, что они не Боги? В тебе сейчас бьются воспоминания детства. Тебе снова больно от потери родителей, ты вспоминаешь, каково это – отвыкать от маминых пирожков с щавелем и сказок на ночь. Но если бы тебя взяли, как пробник, на две недели? А потом обратно вернули в очередь за какао с молоком?

Денис отпустил мою руку, когда понял, что я услышал каждое его слово, откинулся на спинку кресла. Рай…Рай… А меня вот так и брали. Трижды, а потом обратно отвозили, не дав привыкнуть к домашнему уюту и тишине квартиры, где не рыдают несчастные дети.

— Мы можем найти для неё частный интернат, сделать её жизнь более комфортной, а ты, если захочешь, будешь помогать и баловать, искупая зудящее чувство долга. Но давай без резких движений?

Как бы я сейчас не был зол на Дениса, но то, что он говорил, было здраво и вполне разумно, но в рамках происходящего совершенно неприменимо. Поэтому если и злиться, то только на себя.

— Ладно, Гора, — Рай вдруг сменил тон, а сам быстро-быстро писал что-то в ежедневнике. — Слушай, я тут вот что прикинул… Ей пять лет и десять месяцев, согласно статьям из интернета, нам нужно в среднем добавить ещё сорок две недели, а потом вычитаем… — он кусал губы и производил неподдающиеся моему складу ума подсчеты. — Шестнадцатый год…

Мы оба вздрогнули, вновь возвращаясь в те темные времена…

— В каком году твою тачку расстреляли? — прошептал Рай, но ответ ему был не нужен.

Я вырос в простой семье, жил в рабочем поселке, родители трудились на заводе. Отец был инженером, а мама работала в отделе кадров. Да там работал весь посёлок, но беда пришла из ниоткуда…

В девяностые большие заводы закрывались друг за другом, некоторые в силу спада спроса, а некоторые попадали в хитрые махинации зарождающейся коррупции, чтобы отойти в частное владение за сущие копейки. Так случилось и с нами. Бывшие заводчане вдруг оказались безработными. А дальше классика: молодежь стала уезжать в города, женщины бросились вспахивать огороды, чтобы прокормить семьи, а мужики беспробудно пили.

Я оказался сиротой в четырнадцать, сначала от синьки умер отец, а за ним ушла и мама, сгорев от рака буквально за несколько месяцев. У меня, как и у Алексии, не было родственников, согласившихся бы взять в семью подростка, выросшего по законам улицы. И дорога в детский дом оказалась предопределена. Вынес я три года, а за день до совершеннолетия сбежал, забыв попрощаться с местом, которое заменило мне дом.

Глава 6

Раевский остался развлекать и охранять моих гостей, а сам я рванул в сторону забытого поселка. Два часа пролетели как одно мгновение. И вот уже шиферные крыши, желтые, построенные ещё немцами двухэтажные дома замаячили на горизонте.

Столько лет здесь не был, а ничего не поменялось. Убитая дорога, прогнивший частокол частного сектора, заросшие бурьяном огороды и яблоневый сад, что нескончаемым ковром тянулся вдоль центральной улицы.

Поселок давно присоединили к городу, наверное, поэтому меня встретило довольно приличное и отремонтированное здание больницы. Вся парковка была забита знакомыми мне машинами, привлекшими внимание местного молодняка. Пацаны вились у капотов, фотографировали и пытались рассмотреть салоны сквозь плотную тонировку.

— Брысь! — шикнул Морозов, выходя из подъезда. Он кивнул мне в сторону скамейки в плотном кольце сиреневых кустов, желая сначала переговорить с глазу на глаз. — Ты сам-то зачем приехал?

— Морозов, ты бы язык-то прикусил! Если приехал, значит, так надо. Ну? Что говорят?

— Дунаева Марта, тридцать один год, была замужем, как ты понимаешь. В разводе уже три года, живет по месту прописки, — Морозов выпалил найденную информацию скороговоркой. — И девочка прописана там же.

— Ладно, с фамилией разобрались. С именем что?

— Да она с рождения Марта, — Юрка ткнул мне под нос фотографию свидетельства о рождении. — Может, ты мелкий был? Марфа, Марта. Перепутал?

— Дальше, Морозов, дальше…

— Ей нужна операция, доктор Вьюника ещё собирает анамнез, но лицо у него серое, в значит…

— Готовь больничку, Юр. Готовь.

— Да что готовить-то? Травму? Онкологию? Кардиологию? — пыхтел Морозов, но телефон достал, понимая, что не место и не время для споров. — Этот умник же ничего не говорит!

Мы вошли в здание, в нос тут же ударил стандартный запах спирта, медикаментов и хлорки. Но мне не было противно, наоборот, я будто в прошлое проваливался. Именно здесь мне накладывали первый гипс, зашивали бровь после драки, и вырезали аппендицит. С этим местом было связано моё детство. Сначала счастливое, а потом не очень.

— Сюда, босс !

Мы вбежали на второй этаж, тут же столкнувшись с Леняевым Иваном Петровичем, спецом, которого нашел Вадик. Он сидел за столом дежурной медсестры, перебирал бумажки и громко хмыкал, морща нос.

— Здоро́во, — я пожал Ивану Петровичу руку, а потом обнял, потому что благодаря этому человеку мой второй отец жив, здоров и копает картошку уже третий август после внезапного инфаркта. — Давай сразу к делу?

— Город, реанимации, операция. Так достаточно коротко? — он сдвинул очки на кончик носа, зыркнул на меня, как на врага народа, уже чуя, что просто так от меня не отделаться. Помнит старый пёс, как я ему кровь сворачивал, требуя вытащить с того света батю.

— Ты мне решение давай, Иван Петрович, а не в шарады играй. Говори конкретно.

— Тш-ш-ш-ш-ш, — зашипела медсестра, вынырнувшая из сестринской. — Я вас выгоню, если будете орать! Без халатов, без бахил! Да, здесь не городская больница, но санитарные нормы едины.

— Операция, Горислав… — Петрович цыкнул на медсестру, откинулся на спинку стула и закусил дужку очков. — Риск везти её на машине очень высок. Три часа в тряске? Не довезу, Гора. Давай вертолет.

— Ты че несешь, Петрович? — рассмеялся Морозов. — Я тебе куда его садить буду? На картофельное поле?

— На заводе есть площадка, — медсестра продолжала стоять в дверном проеме, очевидно, ожидая повода, чтобы выгнать нас отсюда. — К нам в том году санавиация прилетала, когда ЧП в цехе произошло. Нужно с директором разговаривать.

— Я — директор, — выдохнул и достал телефон, бросая его Юрке. Тот кивнул, приняв как приказ к действию. — Девушка, милая, хорошая, а можно мне увидеть Дунаеву?

— Нельзя!

— Я же все равно её увижу, так в чем проблема?

— Пусти, — в конце коридора скрипнула дверь, и вышел мужчина в белом халате. Он кивнул мне в знак приветствия, будто мы знакомы были. И я вдруг опешил… Его лицо было настолько знакомо, что перед глазами картинки прошлого заскакали. Имени я его, конечно, не вспомню, но лицо человека, объявившего мне о смерти мамы, помнить буду до конца жизни. — Пусть посмотрит, а то вдруг не довезут.

— Хорошо, Илья Леонидович, — медсестра указала мне дорогу.

Реанимацией эту палату было назвать сложно. Небольшое помещение, старое оборудование, кушетка и… бледная Марфа в серых простынях со штампами больницы.

Замер у порога, понимая, что ошибки быть просто не может.

Все происходящее было похоже на сюр. Мы не виделись двадцать лет! А она все так же юна… Всё такие же рыжие волосы, все та же полупрозрачно-молочная кожа. Только жизни в ней не было. Черты лица острые, изможденные. Она словно и не ела год. Хрупкой казалась, как кукла.

Сделал два шага, а когда поднес руку, чтобы коснуться её тонких пальчиков, веки её задрожали, и сквозь муть бессознательного сна прорезалась яркая зелень глаз, вмиг накрывающая меня волной. Шибануло так, что дурно стало.

— Марфа…

Она не могла говорить из-за трубки во рту, мычала, слабо сжимала мою руку. Мне оставалось лишь догадываться, что она хочет…

— С твоей дочерью всё хорошо. Мы вылечим тебя…

Марфа замерла. Из глаз вырвались слёзы, и она затихла. Всего на мгновение, а после раздался монотонный писк аппаратуры.

— Что происходит? Что происходит??? — орал я, не понимая, что делать.

Её губы стали синими, кожа потеряла последние следы румянца, а пальцы стали слабыми-слабыми. Рука соскользнула с сероватой простыни безвольно веточкой, тонкой, слабой, безжизненной…

— Все на выход! — врачи вбежали в палату. Иван Петрович мгновенно бросился к монитору, а потом стал давать указания на тарабарском медицинском языке.

— Вертолёт будет через сорок минут, — Морозов вытащил меня из палаты силой.

А у меня в груди сердце сжималось. Казалось, я больше никогда не увижу её… Именно в этой больнице я в последний раз поймал слабую улыбку матери. Возможно, именно в этой палате. Что ж это за место такое губительное?

Глава 7

— Все на выход! — врачи вбежали в палату. Иван Петрович мгновенно бросился к монитору, а потом стал давать указания на тарабарском медицинском языке.

— Вертолёт будет через сорок минут, — Морозов вытащил меня из палаты силой.

А у меня в груди сердце сжималось. Казалось, я больше никогда не увижу её… Именно в этой больнице я в последний раз поймал слабую улыбку матери. Возможно, именно в этой палате. Что ж это за место такое губительное?

Реальность превратилась в фильм на быстрой перемотке. Петрович стабилизировал пациентку, дав указание готовить её к транспортировке. Мне вручили в руки все её документы, а Морозов помчался организовывать перевозку к заводской вертолётной площадке.

Медицинский транспорт нашли довольно быстро, да и с клиникой проблем не возникло, Леняев сам договорился о палате в своём отделении. Я просто висел на телефоне, поднимая все связи, что только могли понадобиться, а сам не мог оторвать взгляда от дверей палаты. И каждый раз, когда выходил персонал, в струну вытягивался, пытаясь увидеть её ещё разочек.

Безумие какое-то.

Я со странным ужасом наблюдал, как взлетает вертолёт, превращаясь в тарахтящую точку в небе. И только толчок Морозова привел меня в чувства. Сопровождали её врачи, включая того дедка, чтобы если что помочь Леняеву стабилизировать её состояние в воздухе.

Юра бросал на меня недоумевающие взгляды, полные требования объясниться. Но что сказать? Я и сам ничего не понимал, кроме как то, что могу спасти чью-то жизнь. Да, не своими руками, да, с помощью связей и денег. Но могу! В моих силах вернуть мать той девочке, чтобы не обрекать её на прозябание в серости детского дома.

Происходящее до сих пор в голове не укладывалось. Вспышка прошлого, давно забытое воспоминание, ниточка, ведущая к той жизни, о которой я так тщательно пытался забыть. Не потому что стыдно было, а потому что болело неистово.

И вот одна больница сменилась другой. Да, дорогой, полной заботливого персонала и охраны, дабы не допустить утечки информации в прессу, но сути не меняло. Для Марты выделили отдельный блок, хорошую палату, сиделку.

Все кардиологи клиники собрались на консилиум, они задумчиво передавали медицинскую карту из рук в руки, с жалостью смотря на молоденькую девушку, зависшую между жизнью и смертью.

Петрович заявил, что ему нужно время, чтобы провести ещё несколько анализов и подготовить пациентку к операции, дабы увеличить шансы на благоприятный исход. Я думал, речь о часах… Но вредный кардиолог вытурил нас из больницы, заявив, что свяжется, как только составит план дальнейшего лечения.

К дому мы подъехали, когда уже солнце зависло над самым горизонтом. Из полицейского бобика слышался мощный храп, а на крыльце нервно расхаживала представительница опеки. С Мартой мы разобрались, осталось понять, как быть с моими утренними гостями.

— Боже! Горислав Борисович, я уже места себе не нахожу!

— Марта переведена в городскую клинику, — достал документы, визитку врача и протянул старушке. — Большего в данной ситуации уже и не сделать.

— Спасибо, — она заохала, прижимая морщинистую руку ко рту, блеклые глаза наполнились слезами. Так странно… Такой опыт работы с чужим горем, а ещё способность сопереживать не потеряна.

— Пойдём, Алевтина Петровна, — из дома вышла сонная Алекса, лицо было опухшим, заплаканным, а глаза красные. Она схватила старушку за руку и потащила к автомобилю. — Спасибо, дядя Гора. И простите, я все же испачкала ваше кресло карандашиком. Он желтый, я попыталась оттереть, но пятно все равно осталось. Тётя Катя сказала, что вам говорить об этом необязательно, но ведь это я испортила? Простите меня.

— Ничего страшного, Алексия, это всего лишь кресло, — я обернулся, ища взглядом Раевского. Тот стоял на террасе, разводя руки, словно давал понять, что в этой ситуации большего уже и не сделать. — Твоя мама непременно поправится.

— Нет, не нужно меня обманывать, я не маленький ребёнок уже. Моя мама если и даёт обещание, то всегда его выполняет. Мы много раз оказывались в больнице, но ещё ни разу меня не выгоняли из палаты. А в этот раз мама ничего не сказала. Я просила её, умоляла пообещать, но она промолчала…

Её слова превратились в горький яд, осевший в моём сердце. Что можно сказать после этого? Сожаление? Так эта крошка ещё наестся лживой человеческой жалости. Обещания? Так ни я, ни Петрович — не боги, а учитывая сложность диагноза и слабое, не всегда корректное лечение, то и шансы у Марфы ничтожно мизерные.

Все всё прекрасно понимали. Вот только почему мне так хреново?

Совершенно ясно, что не мой это ребёнок. Ну не мой! Отчего тогда совесть волчицей завывает?

Марта могла узнать обо мне из газет, из журналов, поэтому и вписала моё имя в графу отчества. Но не более! Бедная девочка просто надеялась, что я смогу помочь, что смогу организовать лечение, операцию. Я был для неё последним шансом.

И вроде даже обманом не считается. Как на это можно злиться?

Переполненная материнскими инстинктами сохранить, защитить, девушка отчаянно хваталась за все соломинки, способные уберечь её дочь от той судьбы, что досталась мне. Как жаль, что меня никто не уберёг. Некому было заступиться, некому было укрыть, успокоить и пообещать, что моя мама поправится.

С пустым сердцем и растрескавшейся душой наблюдал за тем, как полицейская машина отъезжает. Видел маячившее заплаканное личико Алексы и задумчивость в глазах Алевтины Петровны.

И почему-то стыдно было. Безумно стыдно! Что-то противное скулило и раздирало меня изнутри. Я словно врал самому себе, пытался откупиться от совести тем, что Марфа в безопасности, что её окружают самые крутые врачи области. Но о себе ли так пеклась она? Нет… Её волновала дочь. А я просто наблюдаю за тем, как её увозят.

И вновь меня в тьму засосало. Замаячили обрывки воспоминаний из поселковой реанимации: безжизненное тело, слабые пальчики, потрескавшиеся губы и ворох рыжих волос на серой подушке. А ещё бездонное море в её глазах, полное надежды на меня.

Глава 8

— Горислав Борисович, Анжела Степановна на второй линии, — прошептала секретарша в коммутатор, как только сотрудники поднялись с мест и врассыпную бросились из моего кабинета.

— Тань, скажи, что я сам перезвоню, и принеси мне кофе!

Сел в кресло, рассматривая тяжелые грозовые тучи, нависшие над городом, и расслабился. С самого утра кручусь как белка в колесе. Из-за произошедшего во вторник все мои планы и встречи тонким слоем размазались по неделе, делая интенсивность и без того загруженного графика просто адской. И даже в самые крошечные интервалы свободного времени я думал о той рыжей девчонке, оставшейся без мамы.

Марту готовили к операции, с прогнозами Петрович был аккуратен, как никогда, и в подробности не вдавался. Но сейчас, когда смотрел на пропущенный вызов от него, по спине бегали мураши ужаса. Казалось, перезвонив, услышу то, к чему просто невозможно подготовиться. И уже взял телефон, как тот ожил сам, вот только абонент был не тем…

— Да, Анжела, — принял видеовызов, потому что моя невеста терпеть не могла простые разговоры. Ей было важно смотреть мне в глаза, а на самом деле только так она могла контролировать меня, не закатывая скандалов ревности.

— Горислааав, я тысячу раз говорила тебе не называть меня так. АН-ГЕ-ЛИ-НА! Ну просто же, — протянула она в привычной певучей манере. — Ты опять забыл перезвонить? Или это твоя тупая Танюша не пропускает мои вызовы?

Казалось, я вовремя закрыл динамик, потому что моя преданная и весьма сообразительная секретарша внесла в кабинет кофе. Но по виду девушки стало понятно, что не успел, и слова Анжелы достигли своего абонента. Таня поджала губы и быстро вышла, плотно закрыв за собой дверь.

— А я тысячу раз тебе говорил не лезть к Татьяне. Если не отвечаю на звонок, то я занят, — настроение и так было откровенно дерьмовым, не хватало мне ещё разбираться в ее регулярных тёрках с секретарём.

— Ты вечно занят, — Анжела отмахнулась, надела солнцезащитные очки и переключила камеру. — Посмотри, как тут шикарно. Гор, а давай после свадьбы переедем в Италию? Комо, Альпы, шикарная еда и совершенно незнакомые люди. Никто не таскается по пятам, не норовит тебя сфотографировать в неприглядном виде, чтобы на следующий день срубить бабла в желтой газетёнке.

— Анжел, ты же первая заскулишь от тоски, — я разбирал документы, сортируя на то, что успею просмотреть сегодня, а что придётся взять домой.

— Это да. Я уже не могу представить себе жизни без гудящего мегаполиса, — рассмеялась она. — Ты когда прилетишь?

— Не знаю.

— В смысле? Ты обещал в субботу!

— Я посмотрю свой график, но ничего не обещаю. В среду у нас запуск литейного цеха после реконструкции, и мне бы хотелось присутствовать лично. Уж очень дорого мне обошёлся этот проект.

— Ты вылитый отец! Он всё моё детство провел на работе, — Анжела сморщила нос и надела маску обиженки, но быстро вспомнила, что на меня это не действует. — Правда, поэтому я окончила самый престижный ВУЗ Франции и работаю в Европе.

— Ты работаешь в Европе только потому, что ненавидишь зиму, кого ты обманываешь? Ты же с мая по октябрь здесь тусуешься, потому что в старой Европе тебе скучно, пресно и одиноко.

— Ладно, выиграл, — Анжела установила телефон подальше, чтобы в выгодном ракурсе продемонстрировать новый купальник, ткани на который явно пожалели. — Гор, ну даже у Людки муж приехал!

— Это манипуляция чистой воды. Я сразу сказал, что ваш этот девчачий отпуск совсем не моя история. Ну что за истерики? В вашем распоряжении вилла, обслуга, яхта и водитель. Зачем вам там брюзжащие мужики? Уверен, что человека несчастнее, чем Людкин муж, сейчас просто не сыскать. Таскаться с пакетами по магазинам, пытаясь урвать новую коллекцию до того, пока всё разберут? Анжел, уволь.

— Гора, ты как старый дед, честное слово!

— Вот и подумай ещё разок перед тем, чтобы в ЗАГСе ответить «да».

— Горозия, ты чего там удумал? Я что, зря пасла тебя три года? — Анжела сняла очки, чуть приблизилась, выражая недовольство темой, куда съехал наш разговор. — Не я, так другая тебя к рукам приберет. Так уж лучше я. Взрослые правила конкуренции, знаешь ли.

Анжела хоть и говорила чистую правду, но вот суть как-то слишком чувствительно царапала сердце. Прагматика, расчёт, и ничего более. Вот только это я и искал. Вернее, она сама нашла меня на благотворительном вечере, который организовывал мой друг Куталадзе.

И с того дня не проходило ни одного мероприятия, где бы я не видел эту красивую и очень целеустремленную женщину. Мою загруженность она воспринимала как ролевую игру, поэтому с каждым разом штурмовала всё отчаяннее и отчаяннее.

И вот спустя три года этих странных воинственно-завоевательных отношений мы решили пожениться. Просто сидели за обедом в нашем любимом ресторане, планировали год, пытаясь встроить туда совместный отпуск. А обнаружив почти свободный август, Анжела произнесла: «Я согласна». Вот так всё и вышло. Просто, быстро и максимально по-деловому.

Лично меня такой подход не пугал. Табуна женщин за мной никогда не бегало, ибо поймать не могли. У меня просто не было возможности остановиться и начать кутить. Мне всё казалось, что сейчас меня обгонят, опередят, обманут! И я не останавливался: проект за проектом, победа за победой.

А с Анжелой всё как-то само собой получилось. Её отец, владелец сети автосервисов, был несказанно рад и счастлив устроить дочу в надёжные руки, но ещё больше была рада её мама.

Нет, в них я не обрёл семью, потому что не пытался заполнить зияющую дыру, но любимчиком явно стал.

— Анжел, то, что ты говоришь, больше похоже на детский сад. Назло маме отморожу уши, — в прозрачную дверь кабинета поскребся Раевский, спрашивая разрешения войти.

— Женщине простительны невинные истерики. Как дела, что нового? — моя невеста игриво пробежала пальчиком по впадинке между грудей, прогоняя холодную каплю апельсинового сока, упавшую с её сочных губ.

Глава 9

— Как девочка? — мы катились по плотному городскому трафику в сторону клиники. — Ты отправлял своих ребят, чтобы проверили?

— Да. Там всё относительно нормально. Условия приемлемые, — как только мы сели в машину, Денис погрузился в компьютер. Его телефон просто разрывался, а мне стало немного не по себе. Друг ещё вчера должен был вернуться к семье, а из-за меня пришлось сдвигать график.

— Я ж не про условия тебя спросил, Денис.

— Она плачет и почти ничего не ест. А ещё оказалось, у неё астма, — Раевский сказал и замер, косясь в мою сторону в выжидающей манере.

О! Знал я эту его особенность: вбросить информацию и затаиться ядоносной коброй, ожидая повода, чтобы испить крови. Юрист – он и в Африке юрист. Въедливый, не верящий никому на этом свете, но зато преданный, справедливый и честный.

Да и повод его немого вопроса вполне понятен, ведь я с самого детства страдаю жуткой аллергией. Надо же – вырасти на Урале, где повсюду растут берёзы, и иметь аллергию на её цветение? Природа сошла с ума…

— Рай, у меня не астма, а аллергия, и ты это прекрасно знаешь. Только приступы у меня весной, а сейчас сентябрь!

— Так и у Алексы, вполне возможно, просто аллергия. Врач в детском доме не внушил доверия моим казачкам засланным. Так, что цветёт у нас в сентябре?

— В сентябре на Урале всё умирает, и хватит уже дурковать. Договорись, пусть отправят девочку на обследование, раз ты так переживаешь, — я всплеснул руками, раскладывая на коленях бумаги, лишь бы просто занять пульсирующий от вложенных сомнений мозг.

— Так я поэтому и приехал. Девочку в сопровождении Алевтины уже везут в клинику. Счёт куда выставлять?

— Я убью тебя!

— Ладно-ладно, я пошутил, — Раевский загоготал, поднимая руки в пораженческом жесте. — Но ты бы хорошо подумал, Горыныч. Лично у меня сомнений хоть отбавляй. Ну не бывает таких совпадений. И отчество твоё дала, и аллергия, и носы, как с копирки.

— Денис, ну что я, по-твоему, секс-гигант с амнезией? Совратил девчонку, а потом забыл? Много ты женщин за свою жизнь забыл? Но тут получается, что амнезия не только у меня. Марта же тоже вспомнила обо мне, лишь когда в реанимацию угодила.

— Всё-всё, успокойся, — Раевский выдохнул и открыл окно, впуская прохладный воздух. — Согласен. Какой из тебя секс-гигант? Твоя Ангелина, она же Анжела, любую в рогалик скрутит. Ты, кстати, ей сказал?

— Нет, конечно.

— Правильно, смертоубийство нам не нужно, пусть девчонка хоть на ноги встанет. Идём…

Через черный вход мы поднялись на нужный этаж и прошли прямиком в кабинет Ивана Петровича, с которым и столкнулись в дверях.

— О! На ловца и зверь бежит, — Петрович пожал нам руки. — Итак, мы готовим её к операции. Прогнозы лучше, чем я прогнозировал. Всё-таки правильный комплекс лечения и поддержание меняет клиническую картину её порока. Операция назначена на завтрашнее утро. Прогнозы осторожные, сразу скажу. Этот порок обычно до восемнадцатилетия и диагностируется, и прекрасно лечится. А тут ещё этот ковид, будь он проклят…

— Может, вы разрешите её дочери побыть с матерью хоть пару часов? — эта идея пришла так стихийно, внезапно, что даже Раевский хмыкнул. — Вы же сами понимаете, что на операции может случиться всё что угодно. Позвольте девочке просто побыть с мамой?

— Вообще-то, это реанимация! — цыкнул Петрович, но по его глазам было ясно, что разрешение уже получено. — Но у вас отдельный бокс, а клиника обожает своих щедрых спонсоров, поэтому ведите. Но! Дунаева не в коме, она просто слаба. Сердце её не справляется, лёгкие работают на пределе, поэтому никаких волнений. Хорошо?

Мы с Денисом аккуратно вошли в тот самый бокс, состоящий их нескольких комнат. Марта лежала в белоснежной палате, опутанная проводами и трубками. И вид у неё был, мягко сказать, душераздирающий. Синие от катетеров руки, бледное лицо, сбившаяся косынка, сдерживающая копну волос. Грудь её вздымалась, вот только всем было ясно, что это навороченная аппаратура поддерживает в ней жизнь.

Я уже и не знал, правильно ли поступил? Быть может, девочке не стоит видеть мать в подобном состоянии? Толку, что я держал маму вплоть до её смерти? Эту картинку теперь уже никогда не вытравить из воспоминаний.

— Тук-тук… — Алевтина Петровна открыла дверь, заводя за собой Алексию. — Добрый вечер, Горислав Борисович.

— Ну, привет, — я присел на корточки, зачем-то рассматривая девочку уже немного иначе. Что там с носом? Нормальный, с лёгкой горбинкой… Да и глаза, наверное, подобного цвета встречаются довольно часто. Ну, у Марты тоже зелёные, правда, у Алексы больше темного, почти карего… Чёрт, послушал Раевского, и веду себя как примат безмозглый, анализируя оттенок глаз чужого ребёнка.

— Здравствуйте, — Алекса кивнула, не обращая на меня никакого внимания, потому что не могла оторваться от стеклянной двери, за которой была основная палата Марты. — Можно к маме?

Девочка, поразившая меня серьёзностью высказываний, теперь дрожала, как лепесток. Её нижняя губа тряслась, нос стал красным, и было понятно, что она сейчас разревётся.

— Идём, — я зачем-то взял её теплую ладошку и потянул к палате. Приставленная сиделка вышла и помогла нам надеть шапочки, халаты и маски и только после этого позволила войти. Алексия как-то инстинктивно схватила меня за палец и смело шагнула внутрь.

В палате было шумно: пищали датчики, гудели мониторы, жужжал компрессор. Даже мне было жутко от обилия звуков. Мы двигались медленно, с опаской потревожить. И лишь когда девочка прижалась к холодной руке мамы, позволила себе расплакаться.

Казалось, мне тут не место. Ну, лишний я в этом горе, так почему до сих пор стою? Почему не уйду? Наверное, потому что среди всех остальных только у меня были настоящие воспоминания, связывающие нас с Марфой.

— Мам, не плачь, — зашептала Алекса, и я вздрогнул, заметив, что на меня устремлены бледно-зелёные глаза Марты. Её подбородок дрожал, слезы катились бесконечной дорожкой, огибая прозрачную кислородную маску и теряясь в голубой больничной сорочке. Она двигала губами, не издавая ни единого звука. — Мам, у меня всё хорошо. Это хороший интернат, и Алевтина Петровна постоянно заходит в гости. Ребята не обижают меня…

Глава 10

— Я пока в своём уме! — шикнул на Раевского, уже приготовившегося сыпать своими бестолковыми подозрениями, основанными лишь на внешнем сходстве. Сравнивать было глупо и совершенно невозможно. Мы были разными! Я — жгучий брюнет со смуглой кожей и зелеными глазами, доставшимися мне от матери, а Алекса — яркий лучик света с молочной кожей. Ну, где сходство? Где?

И вообще. Почему я это обсуждаю?

Почему допускаю эту бредовую мысль?

Не думал, что можно уничтожить взглядом. А у Марты это прекрасно получилось. Буквально секунда, и то, что ты считал правильным, превратилось в ахинею и сумбур. Её убили слова дочери, словно Марта и не допускала мысли, что я могу не поверить и отправить девочку в интернат.

Она надеялась, что во мне осталась хоть капля человечности, но ошиблась. Нет, она, безусловно, осталась, вот только реализма и способности трезво оценивать происходящее во мне тоже с избытком! Ну не может Алекса быть моей дочерью…

«И что? Теперь можно помогать только кровным родственникам? Так чем ты лучше тех, кто отказался от тебя в детстве?» — шептало моё подсознание, а совесть подыгрывала, затягивая узел на шее.

Слова колом встали где-то в горле.

Мысли в кашу превратились.

— Делай, — захрипел я Раевскому, который, казалось, только этого и ждал. Друг даже приосанился, расправил плечи и достал из портфеля какую-то папку с документами.

— Алевтина Петровна, я хотел с вами поговорить вот о чём, — этот чертяка подхватил старушку за локоток и стал медленно уводить в небольшую кухоньку, где усадил за стол, раскладывая то, что было заготовлено.

Порой он меня жутко пугал. Ты даже не успеваешь оформить мысль, а у Раевского уже или разрешение на строительство есть, или какая-нибудь генеральная доверенность. Вот и сейчас он убедительно втирал женщине из опеки свою истину, с которой не сможет поспорить ни черт, ни Бог.

Напряженно следил за трогательным безмолвным общением Марты и её дочери. То, как аккуратно и нежно водит Алексия пальцем по ладони мамы, как сдерживает слезы, дабы не тревожить её, как питается её любовью, чтобы насытиться впрок.

— Горислав Борисович, вы уверены? Юридически всё оформлено, конечно, безукоризненно. Мать в сознании, доверенность оформлена по всем правилам, у меня, как у представителя опеки, нет оснований удерживать в интернате девочку. Правда, если не задумываться, как вы получили подпись гражданки Дунаевой. Но я о другом, — старушка ещё раз перечитала копии документов, собранных Денисом, а затем села рядом. — Это маленькая травмированная девочка. Ей сейчас страшно, больно и очень одиноко. У вас есть опыт общения с детьми?

— Алевтина Петровна, в моём доме на постоянной основе живет Катерина, а у неё семь внуков. Поверьте, мы сможем удовлетворить все потребности ребёнка ровно до того момента, когда мама снова не встанет на ноги, — последние слова сильно попахивали ложью. Петрович хоть и дал надежду, но весьма хрупкую. — Вы же сами говорили, что с близкими девочке будет лучше, чем в холодных стенах интерната. Я сам из детского дома, потерял родителей, будучи подростком. Поэтому понимаю, о чем вы говорите.

— Ну, раз так, — старушка поднялась, посмотрела на циферблат наручных часов и обернулась к Раевскому. — Мы успеем заехать в администрацию, чтобы подписать все документы.

— Конечно. Разрешите вас сопроводить? — Денис галантно открыл для неё дверь, махнул мне одобряюще и скрылся, оставляя наедине с самым сильным страхом в моей жизни.

Смотря изо дня в день на убитых горем детей в детском доме, я лишь укреплял своё решение никогда не заводить семью. Считал, что это опасно и совершенно абсурдно в мире, неспособном защитить ребенка. И, очевидно, судьба крутанула свою рулетку уже тогда, решив наказать меня за грешность мыслей.

— А завтра я могу увидеть маму? — тихий голос Алексы выдернул меня из воспоминаний. Девочка стояла на пороге, в последний раз смотря на мать. Марта снова провалилась в сон, очевидно, отдав последние силы, чтобы раздавить меня морально. Девочка обращалась к сиделке, а та в упор смотрела на меня.

— Алекса, твоей маме на завтра назначена операция, — я пытался сообразить, что сказать можно, а о чем нужно промолчать. У меня не было опыта, поэтому шел по минному полю, вооружившись исключительно интуицией. — И если доктор разрешит, то мы сможем приехать вечером. Договорились?

— Операция? — девочка всхлипнула и разрыдалась. Я ощущал себя бесчувственным бревном, не способным справиться с детскими эмоциями. — Ей будет больно?

— Нет, мама просто заснёт, и ничего не будет чувствовать.

— Хорошо. А где Алевтина Петровна?

А вот это самый сложный вопрос…

— Как ты относишься к тому, чтобы пожить у меня дома, пока твоя мама в больнице?

— У вас? — девочка охнула и опустила глаза, а потом снова обернулась к матери. — Вы передумали?

Передумал… Чёрт! Казалось бы — ребёнок! Что он может понимать во взрослой трусости? А вот так… Она абсолютно чётко считала и моё недоверие, и нежелание связываться с чужими проблемами.

— Твоя мама хотела, чтобы я присмотрел за тобой, поэтому давай не будем её расстраивать? Как насчет того, чтобы прямо сейчас отправиться домой?

— А вы обижать меня не будете? — Алекса подняла глаза, а у меня сердце сжалось… В них стояли огромные слёзы и искрился страх. Какого чёрта?

— Не буду.

— И за пятнышко не накажете? — она закусила губу и лишь сильнее прижала к себе рюкзачок в виде плюшевого медведя.

— Тётя Катя уже всё исправила, можешь не переживать, — слова наждачкой пробирались по горлу, колыша воспоминания о последней приёмной семье, откуда меня выперли за разбитую даже не мной вазу.

— А можно мне спать в том кресле? Я вас не побеспокою, я умею играть тихо. Обещаю! — Алекса вдруг сделал два шага, останавливаясь около меня, а затем её ледяные пальчики сжали мою ладонь. — Буду хорошо себя вести, дядя Гора.

— Нет, в кресле ты спать не будешь, Алекса. У меня есть идея получше. Как насчет своей комнаты?

Глава 11

Каково же было моё удивление, когда я получил на руки рекомендации от врача, в которых расписывалась схема купирования острой аллергии. И не для меня. Нет… Препараты знакомые, режим понятный, вот только в бланке назначения числилась Алексия Гориславовна Дунаева.

— Так, завтра вас ждёт аллерголог, вот направления на анализы. Нужно выяснить, что вызывает столь острый приступ, — Иван Петрович был задумчив, а ещё мне не понравился его такой странный, практически сравнивающий взгляд. Он смотрел то на меня, то на по-детски широко зевающую Алексу.

Точно приплыли…

Но это оказалось только началом. С трудностями мы столкнулись сразу на парковке, когда Алекса подёргала меня за большой палец, который не отпускала всё это время.

— Дядя Гора, а Алевтина Петровна сказала, что детям нельзя кататься без детского кресла, — девочка с восторгом рассматривала джип Морозова, а потом и вовсе переключилась на очумевшего от всего происходящего Юрку. — О! А я вас помню, вы играли с собачками. Я в окно видела, поэтому и дёрнулась, черкнув карандашиком по креслу. Но дядя Гора сказал, что не будет меня ругать за это.

— Привет, мала́я, — Юра присел, протянул ей руку. — Давай знакомиться? Меня дядя Юра зовут.

— Алексия. Но мама меня Лёкой называет, иногда Лёшкой, — девочка улыбнулась и вновь бросила взгляд на устрашающий своими размерами джип. — Так что? Можно без кресла?

— Можно, если только быстро, — Морозов понял меня с одного взгляда. — Тут за углом детский магазин есть.

— Давай ты сядешь рядом, мы тебя пристегнём, а потом дядя Юра купит кресло. Договорились?

Чёрт… Не так я привык удовлетворять запросы женщин. Обычно это делают за меня помощники или онлайн-банк, но чтобы лично выбирать трон? Это что-то новенькое.

— Мне ничего не нужно. Давайте мы просто Алевтине Петровне ничего не скажем? — девочка вдруг снова замкнулась, вкарабкалась на заднее сиденье и попыталась самостоятельно пристегнуть ремень безопасности. — Мне ничего не нужно. У меня всё есть. Вот, смотрите, — она раскрыла рюкзак и нервными движениями стала вытаскивать альбомы, карандаши и фломастеры. Там же оказалась теплая кофточка с яркими значками и стопка фотографий в прозрачном файлике, но её она не хотела показывать и убрала обратно. — Мне правда ничего не нужно, дядя Гора.

Этот ребёнок просто убивал меня. Я физически ощущал угрызения совести, что петлёй сжимались на шее. Не мог дышать, как при приступе аллергической астмы. Смотрел на неё, прекрасно понимая, что именно она пытается сделать. В ней так много страха отправиться в интернат, что девочка готова на всё, лишь бы быть угодной и беспроблемной.

— Поехали, Юр, — шепнул и сел рядом. Пристегнул её ремень, помог собрать продемонстрированные вещи и махнул Морозову.

Детский магазин, и правда, оказался за углом. Мы припарковались и довольно странной компанией отправились вовнутрь. Зашли буквально за десять минут до закрытия. Продавцы отреагировали оперативно, Юрка со свойственной ему педантичность принялся пытать консультантов, требуя сертификаты безопасности на детские кресла, а я всё не мог оторвать глаз с цветастых кед.

— Алекса, а давай мы выберем тебе новые кроссовки? Хочешь?

Понимал, что одной обувью тут не отделаться. То, на что я не обращаю внимания, то, чего в моей гардеробной в изобилии — сейчас кажется непреодолимой бытовой пропастью по отношению к ребёнку. Это даже не мальчик, с которым всё понятно, это маленькая девочка. И тут недостаточно знать анатомию, тут что-то большее…

— Мне ничего не нужно! Я буду ходить быстро, дядя Гора. Обещаю, — зашептала она, а сама глаз не могла отвезти от белых кроссовок с розовыми шнурками и значком Микки-Мауса на пятке. — Я обещаю.

— Ходить быстро — это, конечно, здорово. Девушка, — я махнул консультанту и чуть отошел. — Подберите этой милой барышне минимальный набор необходимых вещей. Её мама экстренно оказалась в больнице, а у девочки ничего нет.

— Всё? — продавец окинула Алексу жалостным взглядом.

— Да, нужно собрать минимум на ночь. Что там детям нужно?

— Хорошо, — она откашлялась и нацепила улыбку, направляясь к Алексе. — Давай примерим эти кроссовки? Их почти все разобрали, говорят, привезли только к нам…

Она хоть и была испуганной, но всё же девочкой. Захлопала длинными ресницами и как завороженная пошла за консультантом, ступая так, чтобы не запнуться.

А я выдохнул. Вокруг меня будто фильм разворачивался, причем не вестерн про дикий запад, в котором каждый мальчишка мечтал побывать, а голимая фантастика. И ребёнок в данном случае казался для меня настоящим инопланетянином. Я сел на крошечный розовый табурет, выдохнул и стал прикидывать дальнейшие действия.

Нет, без женщины мне тут не разобраться. Анжеле звонить без толку, ген материнства у неё либо атрофирован, либо созреет под пенсию. Но меня это устраивало, наверное, это и было основным плюсом, перевесившим её немалые минусы. Так кто же мне может помочь? Достал телефон и ткнул в номер друга.

— Лёв, здорово, — начал я сразу. — Мне нужно поговорить с твоей женой.

— Гора, поверь, это очень плохое начало для разговора, — грохнул смехом Леван.

— Лева, у меня ЧП и ребёнок лет шести на руках, а я не знаю о них ни черта. Будь так любезен, дай свою супругу к телефону! — зашипел я в самый динамик, чтобы Куталадзе понял, что мне совсем не до шуток.

— Карина!!!!!! — заорал друг, и в тишине послышались его торопливые шаги.

Кара Куталадзе выслушала меня, ни разу не перебив, помолчала пару минут, борясь с шоком.

— Горыныч, — протянула она прозвище, которое и прилипло ко мне её потугами. — Ты такой молодец. Мы будем через пару часов. Времени много уже, не все магазины открыты.

— Спасибо, Карин…

Глава 12

Алекса закипала, как чайник. С таким восторгом рассматривала желтое в синий цветочек кресло, с нежностью оглаживала широкие лямки и так аккуратно держала ноги, только бы не пнуть переднее кресло.

Всё её поведение было пугающим, не потому что не нравилось, а потому что это неправильно, когда ребёнок держит себя в рамках, лишь бы не рассердить взрослых. Это поведение больше подходило тем, кто переживал домашнее насилие.

Вот только Марта не похожа была на алкашку, да и Алекса так тянулась к матери. Вряд ли она била свою дочь.

А если не она…?

Алекса почти не двигалась, молчала, отвечала односложно, постоянно говорила «спасибо» и «пожалуйста». Лицо её было серьёзным, словно в уме задачу решала какую-то. Да и речи её были намного взрослее, чем следовало бы для шестилетнего возраста.

Дорога до дома заняла почти час, и чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее я слышал урчание её живота. Чёрт…

Мне было страшно. Наверное, только придурок последний не боялся контакта с чужим ребёнком, но это состояние мне определенно не нравилось. Я привык учиться. Как голодный сжирал новую информацию. И вот теперь, когда сфера твоей деятельности более-менее определена, жизнь вносит коррективы и подкидывает новое испытание.

Моя помощница по хозяйству, Катерина, уже ждала нас у главного входа, заметно нервничала, то и дело обмахивая румяное лицо полотенцем.

— Тётя Катя, — прошептала Алексия, когда мы въехали на территорию.

— Выходи, принцесса, — Юра открыл дверь, помог отстегнуть ремни и опустил девочку на землю. Она хотела было броситься в дом, но остановилась и, сжав пальцы за спиной, дождалась меня.

— Привет, дорогая, — Катя нагнулась, погладила девочку по голове и улыбнулась. — А я пирожки испекла. Помнишь, я тебе обещала, с курагой?

— Правда?

— Правда-правда. Идём? Горислав Борисович, ужин будет готов через двадцать минут, — Катерина забрала у меня пиджак и присела, чтобы развязать шнурки Алексе. Вот только та поджала губы, выражая тревогу и нежелание расставаться с новыми кроссовками.

— Кать, приготовь Алексе ужин. Ребенок голодный, а мы пока пройдемся по дому, — я присел, заглянул девочке в глаза. — Можно? Мы их поставим в шкаф, а как только ты заскучаешь, можешь открыть и посмотреть. Договорились?

— Хорошо, — Лекса присела на мягкий пуф и позволила мне стянуть обувь.

Итак… Первый этап переговоров прошёл успешно. Быть может, я и не безнадёжен вовсе? Быть может, здесь есть правила? Основополагающие принципы? Менеджмент? Наверняка! Режим, приём пищи, отдых и переговоры. На этом и поедем…

— Пойдём, выберем тебе комнату?

Мы прошлись по дому, а когда поднялись на второй этаж, Лекса затаила дыхание, рассматривая гостевую спальню, в которой обычно останавливалась Анжела. Та не выносила моих ранних подъёмов и работы до глубокой ночи, а ещё её бесила моя привычка спасть с открытым окном, поэтому и сбегала в эту комнату, к тому же она была смежной с главной спальней. Здесь по задумке должен был быть кабинет, но его в итоге перенесли на первый этаж, а что с этим помещением делать, так и не придумали.

Комната была светлой, просторной: широкая кровать, телевизор, небольшой столик и шкаф. Но Лексу заинтересовали не мебель и мягкий ковёр, она как завороженная смотрела на бархатное изголовье кровати причудливой формы, а ещё на лимонно-жёлтые обои с голубыми канарейками, почти как рисунок на её детском кресле.

— Ну, с комнатой мы определились, да? — выдохнул я и поставил галочку напротив очередной выполненной задачи.

— А можно? Она ничья?

— Можно, — я кивнул и внёс пакеты с покупками в комнату, а заодно прошелся по полкам и ящикам, осматривая, нет ли здесь вещей Анжелы. Но всё оказалось пусто, ни духов, ни крема, ни модных журналов, без которых та жить не могла. Стерильно, будто и показалось мне всё это…

Хм… Никогда не замечал. Думал, получив своё пространство в доме, она тут же превратит его в будуар, но не тут-то было. Только выбранная Анжелой мебель и гуляющее эхо пустоты и необжитости.

— Горислав Борисович, к вам гости! — раздалось с первого этажа, и тишина завибрировала от голосов.

— Ну, идём? Катя там, наверное, уже тебе приготовила ужин. Что ты любишь?

— Я всё люблю, кроме лука, — Алекса с жалостью прощалась с комнатой, продолжая прижимать к груди рюкзак.

— Ты можешь оставить свои вещи здесь, их никто не возьмёт.

Когда мы спустились, очумел даже я. Нескромная толпа топталась в холле, внимательно рассматривая Алексу. Дай им микроскоп, они бы и думать не стали, принялись бы искать сходства.

— Привет, малышка, — первыми вышли Адель, супруга Раевского, и Карина Куталадзе. Они приближались медленно, чтобы не напугать, синхронно присели, а после достали большого плюшевого медведя. — Это тебе. Давай знакомиться?

— Меня Лекса зовут, — девочка еле говорила, не сводя глаз с игрушки, но, прежде чем протянуть руки, почему-то посмотрела в мою сторону, будто спрашивала разрешения. Мне оставалось лишь кивнуть.

Девчонки быстро заговорили Лексу, а там уже и Катерина подоспела с приглашением на ужин. Мы сидели с мужиками за столом и молча слушали женский трёп. И Лекса стала улыбаться, наверное, это впервые… Она с таким очарованием смотрела на Адель и Карину, так внимательно слушала их рассказы про какую-то детскую комнату, куда они её непременно свозят в ближайшее время. А когда ужин закончился, мужики переместились на диван, листая каталог мультфильмов, а Карина Куталадзе махнула мне в сторону кабинета.

— Тяжко? — она присела на край стола, всматриваясь в моё лицо. Этот финт я уже выучил, теперь каждый проворачивал это, выявляя схожести.

— А ты как думаешь? — я упал на диван, закрыл лицо ладонями и стал растирать, чтобы содрать всё напряжение. — Как-то сложно смириться с тем, что я потерял контроль над ситуацией.

— Гор, женщина в порыве спасения своего ребёнка готова на всё. И на враньё, и на легкую подлость. Я это говорю не с целью обвинить маму Лексы, просто будь готов к любому развитию событий.

Глава 13

Совещание превратилось в нудное болото, я всё никак не мог сосредоточиться, да ещё телефон постоянно тренькал, лишь натягивая мои нервы. Я то и дело подрывался, боясь получить плохие новости из дома, где остался мой странный подкидыш, или из больницы, где полным ходом шла операция.

И каждый раз выдыхал, понимая, что это всего лишь по работе, и ничего непоправимого не произошло. Но на этот раз внимания требовала Анжела, она с несвойственной себе настойчивостью пыталась связаться со мной, поэтому, как только кабинет опустел, я всё же решил ответить.

— Да!

— Гор, ну почему я должна весь день дозваниваться до тебя? — сходу залепетала она, забыв стереть с лица раздражение, но когда очнулась, было уже поздно.

— Анжела, тебя какая курица тяпнула? Что с тобой? — я не выдержал и взревел. Мало мне было внезапного стресса, добавившегося к тому привычному, уже ставшему рутиной рабочих будней? — Пятнадцать пропущенных за сорок минут! Ты в своём уме?

— Горислав! Ты почему кричишь? — она покраснела и довольно правдоподобно опустила глаза. — Я же не знала, что у тебя встреча… Просто…

— Что просто? Что? — заставлял себя тормозить, но внутри всё кипело от негодования. Понимал, что она тут ни при чем, что это мои проблемы, что это моя жизнь превратилась в шкатулку с сюрпризами. Но у Анжелы-то всё по-старому: пляж, шопинг и вечер в ресторане, чтобы выгулять новое платье. И я просто не имею права сердиться, потому как в эти отношения меня не под дулом пистолета затягивали.

— На меня напали, когда я выходила из ресторана! — всхлипнула она, а через мгновение уже рыдала так, что динамик вибрировал. — Но черт с ней, с этой картой, у меня сумку украли, а ведь я только вчера её купила! Вот тебе и Европа…

— Ты в порядке? Тебя не тронули? Всё хорошо? Сколько раз я тебе говорил не таскать все карты с собой? — выдохнул и опустился в кресло, махнув прибежавшей на шум Татьяне, чтобы принесла кофе.

— Так я и не все… Твоя осталась, только я не помню пинкод! А в магазине осталась последняя сумочка. Горааааа! — заскулила она, и я вновь начал заводиться. — Мне нужна эту сумка!

Смотрел в искаженное рыданиями лицо Анжелы и не мог поверить своим глазам…

Она убивалась из-за сумки в то время, когда девчонка может лишиться матери, в то время, когда Марта сражается за жизнь, понимая, что у её дочери никого не останется, опусти она руки. И ведь натурально убивается, не интеллигентно роняет слёзки, а прям воет, не обращая внимания на оборачивающихся посетителей ресторана.

— Ну, возьми у девчонок, а потом переведёшь!

— Ну хорошо, — Анжела вдруг замедлилась, стёрла слёзы и как-то робко улыбнулась. — Гор, ты прости меня. Я просто так перепугалась… Да фиг с ней, с этой сумкой. Просто… Мне страшно. Я тут одна, а ты… Ты вечно занят на работе. Да ещё сны сегодня ночью дурные какие-то снились, будто я опоздала на собственную свадьбу, представляешь? Приезжаю к ЗАГСу, а тебя уже нет…

— Может, это я опоздал? Откуда ты знаешь? — рассмеялся, наблюдая какую-то детскую растерянность на лице Анжелы.

Столь простые эмоции были для неё редкостью, они прятались где-то глубоко-глубоко. Но именно из-за них эта настойчивая девчонка и проникла в моё сердце. И я вдруг понял, как же долго мы не виделись. И тоска как-то противно сжала горло.

— Ладно, — Анжела снова шмыгнула и стёрла слёзы. — Ты прости меня ещё раз.

— И ты меня прости, просто на работе завал. Пойди и купи себе эту дурацкую сумку, пока кто-то другой не забрал.

— Нет, Гор, это всё такая ерунда. Я очень соскучилась, милый, — Анжела раскраснелась и опустила взгляд. — Как только закончатся съемки, я тут же вылетаю.

— Хорошо, жду.

Подходило обеденное время, офис стал стремительно пустеть, даже Татьяна махнула рукой на прощание. И когда настала тишина, звенящая лишь бесконечными телефонными звонками, я смог расслабиться, но ненадолго.

Дверь кабинета сначала распахнулась, а потом послышался робкий стук.

— Горыныч, можно? — протянула Кара, отпихивая топчущегося за спиной мужа.

— Тебе можно.

— А мне тут постоять? — Куталадзе цыкнул, но всё же вошёл, внося пакет из ресторана. — Я, вообще-то, обед принёс.

— О! От твоего шашлыка я никогда не откажусь, — я внимательно осмотрел не только эту парочку, но и задержавшихся в коридоре Раевских и Вьюника. — Вы решили меня взять под опеку, что ли?

— Нет, просто вместе дождёмся результатов операции, — Адель обняла меня, игнорируя пристальный взгляд мужа. — Давай, Гора, выдыхай, и просто поболтаем.

— Знаю я ваше «просто поболтаем»… Выкладывайте.

— Горыныч, ты только не сердись. Мы все верим и тебе, и твоему слову, но ведь это странно? Ладно, — Кара и Ада переглянулись и почти одновременно катнули в мою сторону исписанный какими-то вычислениями ежедневник. — Мы вчера не удержались и более тщательно произвели расчёт.

— И?

— Ну, как ни крути, все даты плюс-минус сводятся к тем трём суткам, которые мы найти тебя не могли, — Вьюник сел рядом и достал из портфеля то самое дело семилетней давности. — Не рычи, но я всё сохранил. Как чуял, что пригодится.

Девчонки накрывали на стол, а парни раскладывали на моём столе уже пожелтевшие бумаги. Аппетита у меня не было, поэтому только и оставалось, что рассматривать фотографии, карты и маршрут, по которому двигался тем злосчастным днём кортеж.

— В Полярный я прилетел на вертолёте, — начал первым, ткнув в первую точку маршрута. — А оттуда двинулся по объектам, и пятнадцатого числа мы прибыли на завод.

— Да, пятнадцатого, — кивнул Вьюник. — И вот в этот день заканчиваются все вводные данные. Расскажи ещё раз, что помнишь?

— Мы осмотрели завод, машинный цех, встретились с инженерами. Я тогда за голову схватился, когда выяснилось, что с восьмидесятых там не было ни модернизации, ни пересмотра технологии. Они работали по старинке, хотя в своём коммерческом предложении обосновали откровенно завышенную цену, будто у них там технологический прорыв в производстве.

Глава 14

Все эти потуги разобраться в том, что заблокировало мой мозг — не что иное, как бесполезная рефлексия. Вот только эти воспоминания первых суток беспамятства такие живые и ужасающие, что позвоночник каменеет. Казалось, я потерял опору, потерял своих преданных людей. Я был переполнен яростью, готов был убить любого, на кого падёт даже тень подозрения. И в этом аду я прожил год… И больше проходить через это не хочется.

Морозов уже ждал меня на парковке, а на заднем сиденье сидела Алекса. Девочка засияла, увидев меня, а потом смущенно опустила глаза, прикрывая новые розовые штанишки и такую же курточку с яркой вышивкой.

— Привет, Алекса, — впрыгнул на заднее сиденье и демонстративно пристегнулся, дабы не подавать дурного примера. Дети и без взрослых превосходно учатся плохому, поэтому пусть учится, но не от меня.

— Здравствуйте, Горислав Борисович, — она сложила руки на коленях, как прилежная ученица.

— Как прошёл день? — я махнул друзьям, выбежавшим на парковку следом за мной, и мы выехали с подземного паркинга, цепляя кортеж охраны.

—Мы с тётей Катей лепили пельмешки. Она сказала, что вы их очень любите.

— Их все любят, Алекса, — почему-то я рассмеялся и отбросил сумку с компьютером, решив чуть нарушить привычный ритуал. — А ты любишь?

— Люблю, — хихикнула она в ответ. — Со сметаной или со сливочным маслом. Мама мне не разрешает майонез. Но больше всего я люблю бантики.

— Какие бантики? — прошептал, а у самого смех в горле застрял. Я вдруг вспомнил, как перед праздниками мы чуть ли ни всем подъездом садились лепить пельмени, а для маленькой Марфы мамы из остатков теста скручивали пустые бантики, которые она уминала со сливочным маслом.

— Ну и правильно. Вы съездили к врачу?

Катерина наотрез отказалась от идеи найти няню для Алексы. Топнула ногой, впервые продемонстрировав несогласие со мной. Женщина, вырастившая пятерых детей, прекрасно понимала, что найти няню — миссия сверхсложная. Да и я ей доверял, как самому себе, потому и спорить не стал. Оставил им в помощь недовольного Морозова и отбыл в офис с охраной.

— Да, я даже не плакала, — девочка задрала рукав и продемонстрировала небольшие ранки.

— Ты молодец.

— А как мама? — Алекса спросила это тихо, аккуратно, будто сама боялась услышать ответ.

— Сейчас приедем в больницу и всё узнаем. Врач может нас к ней не пустить, но без подробностей мы не уедем. Поэтому пообещай, что ты не будешь расстраиваться и плакать. Хорошо?

Долетели мы до клиники как-то слишком быстро. Пока Алекса возилась с ремнём, я сам открыл дверь, подхватил её на руки и в сопровождении Морозова рванул на нужный этаж. Алекса дрожала, еле слышно хныкала, а сама сжимала руками меня за шею, сама того не замечая, довольно больно оттягивая мои волосы.

Но наше воодушевление погасило серое выражение лица доктора, вышедшего из палаты. Петрович заверил нас, что операция прошла более чем успешно, но посещения запрещены. Не помогли ни мои угрозы, ни слёзы Алексы, Петрович категорически упёрся. И вот тут Алекса не выдержала, разрыдалась так, что жутко стало.

И чем мы больше её успокаивали, тем громче она плакала. Огромные слёзы ручьём лились, а моя рубашка намокла так, что прилипла к телу.

— Алекса, с мамой всё хорошо. И как только будет можно её увидеть, нам тут же позвонят, и мы приедем, — легонько поглаживал её по спине, пытаясь найти нужные слова, но в голове было пусто, как в банке, и эхо гуляло. — Ну что мне сделать, чтобы ты перестала плакать? Хочешь мороженое? Или аттракционы? Просто скажи, чего ты хочешь, и я всё сделаю.

— А мама говорит, что покупать тишину и спокойствие непедагогично. Взрослые так показывают своё неумение договариваться, — заикаясь, прошептала Алекса, вытирая слёзы о мой пиджак.

— Ну, пойдем тогда договариваться, — не выдержал и рассмеялся.

Сидеть тут смысла не было, Петрович был как скала, поэтому пришлось прижать к себе Алексу и спускаться обратно на паркинг. Она не отпускала моей руки, продолжала прижиматься, игнорируя и новое детское кресло, и даже косой взгляд Морозова.

Не знаю, что на меня нашло, но спорить с ней не было ни малейшего желания. Игнорировал и телефонные звонки, и сообщения, и даже ни разу не открыл ноутбук. И при этом почему-то не испытывал никакого раздражения.

Этот милый рыжий подкидыш слишком круто поменял мою жизнь. И чувство это такое странное, оно берет почему-то за душу сильнее, чем выдуманная плаксивая драма, тут нечто другое.

Рассматривал спящую на моих руках девочку и не мог отвести глаз. Все те же длинные ресницы, чуть вздёрнутый носик с похожей горбинкой и искусанная верхняя губа, над которой застряла слеза. Горькая, чистая, детская.

Она просто безумно походила на Марту! До мурашек… Словно я вернулся в прошлое. Казалось, сейчас постучат в дверь и позовут играть в футбол, а на трибуне будет сидеть Марфуха и играть в свои куклы.

Чёрт… Это какой-то флешбэк, параллельная вселенная, в которую меня закинули по ошибке. Ну какова вероятность, что соседская девчонка, которую ты не видел почти двадцать лет, появится в твоей жизни с ребёнком на руках? Вероятность — ноль. А вот у меня всё через одно место: и ребёнок на руках, и девчонка соседская при смерти.

— Дядя Гора, — Алекса распахнула глаза, лишь когда мы въехали в посёлок. Девочке словно стыдно стало, она соскользнула с моих колен, опустила руки и… холодно стало… Будто в прорубь провалился. Руки закололо, а вдох застрял занозой в горле. Смотрел, как разжимаются детские пальчики, и пытался разобраться в природе этого ощущения.

Почему мне не хочется её отпускать?

Глава 15

— Спасибо, было очень вкусно, — Алекса аккуратно спрыгнула с кресла, а потом взяла свою тарелку и вприпрыжку бросилась на кухню, чем ошарашила Катерину.

— Оставь её, Кать, пусть делает то, к чему привыкла. Хватит с девочки потрясений, — я рассмеялся и убрал с колен салфетку, посматривая на кухню, где Алекса прилежно мыла тарелку, стоя на цыпочках у раковины. Она тщательно вытерла её и вдруг замерла, смотря на сушку, до которой при всём желании было не дотянуться.

— Алекса, поставь, я всё уберу, — подскочила Катерина и бросилась на помощь. — А потом мы с тобой умоемся и пойдем спать, да?

Катерина махнула своей помощнице, чтобы убрала со стола, а сама взяла девочку и повела на второй этаж.

— Спокойной ночи, дядя Гора, — Лекса улыбнулась и помахала мне на прощание.

— Пока…

Сказать, что работа не шла на ум — ничего не сказать. В голове пусто, а в груди – перманентная тревога. Я уже трижды звонил Петровичу, и каждый раз молился, только бы не услышать плохих новостей. Алексу взорвало от запрета на посещение, а что будет, если случится что-то непоправимое?

Ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть. Вот только простынь горела, мозг плавился. За стеной спал ребёнок… Чужой ребёнок, смотрящий мне в самую душу и совершенно уверенный в том, что я — отец. И мне было дико стыдно! Безумно стыдно за разочарование, за грусть и тоску в глазах малышки. Ребёнок не мой, а вот груз ответственности как родной лёг мне на плечи, будто по меркам соткан.

И вдруг сердце сжалось… Я даже вскочил с кровати, пытаясь понять, что именно меня так взволновало. И ответ пришёл вместе с тихими всхлипами из смежной комнаты.

Быстро надел футболку, штаны и тихо прошел к дверям. Лекса плакала, тут сомнений не было. Оставалось только понять, что мне с этим делать! Ну не оставлять же ребёнка в таком состоянии?

Аккуратно стукнул в створку, а когда плач прекратился, вошёл. Алекса лежала, укрытая с головой, и выдавала её лишь дрожь. Ну и?

Кара не оставляла рекомендаций по этому поводу. В моём ежедневнике выписан перечень разрешенных лекарств, номера телефонов всех самых лучших детских врачей, а также список рекомендованных для её возраста мультфильмов. Но там ни слова о плачущем одиноком ребенке!

Присел на край кровати и откашлялся, дав понять, что никуда не уйду. Подцепил край одеяла и медленно потянул на себя, пока не показалась рыжая головка, а позже – луч фонарика.

— Привет. Чего не спишь?

— У меня сегодня день рождения, — выдохнула Алекса и снова взвыла, пряча лицо в крошечных ладошках. И снова стыдно стало… Почему я не запомнил дату её рождения?

— Я умоляю тебя, только не плачь, — внутри все инеем покрылось, стало вновь холодно и неуютно, будто меня на Луну закинули.

Протянул руку, видя, как она трясется в тусклом луче фонаря. Не знал, правильно ли я поступаю? Во всех методичках говорится о том, что сближение с травмированным ребенком должно быть медленным и основанным исключительно на обоюдном желании. Но ещё я знал, что когда в детстве я раздирал коленки, то мама первым делом меня обнимала, а потом заливала рану зелёнкой.

Идём на ощупь…

Секунды тянулись, а когда подушечек пальцев коснулась нежная детская кожа руки, я выдохнул, понимая, что эту высоту мы сегодня взяли. Алекса пулей запрыгнула мне на колени, обняла за шею и от души разревелась.

И вновь эти прожигающие душу слезы, всхлипы и моё полное отчаянье и бессилие. Это запрещенное оружие, против которого просто нет приёма самообороны. Это ребёнок, которого я должен защитить. Во всяком случае, пока её мама не придёт в себя.

— Что там твоя мама говорила? Умение договариваться? Так давай, Алекса, приступим?

Девочка кивнула и шмыгнула носом.

— Расскажешь?

— Просто в этот день мы всегда пекли торт с клубникой, а потом ходили в кино, где мама покупала мне большой стакан карамельного попкорна, — она задыхалась, пытаясь выговорить то, что так сильно болит в детском сердечке, а я монотонно поглаживал её по спине, пытаясь задать темп вдохам. Смотрел в огромные глаза, полные слёз, и разрывался на миллион кусочков, уже понимая, что как раньше ничего не будет.

— Давай, поднимайся, — я схватил её на руки и понёс в ванную. Лекса щурилась от ударившего в глаза яркого света, а потом морщилась, когда я умывал её холодной водой.

— Что? Куда?

— Будем печь торт, — я пожал плечами, давя внутреннюю панику, чтобы не делиться с девочкой. Да я сейчас не то что торт пойду печь, я к дьяволу на поклон отправлюсь, только бы помочь ей. — Мы сделаем всё, что ты хочешь. Сейчас позвоним дяде Левану, и он откроет для нас кинотеатр. Хочешь?

— Так ночь на дворе, дядя Гора, — Лекса вновь вскинула на меня свои зеленые глаза и захлопала ресницами, сбрасывая последние капли слёз. — Может, просто сказка?

— Сказку, так сказку, — когда её сердечко перестало колошматиться, я выключил свет и снова пошёл к кровати. — А есть какие-нибудь книжки? А то на память я помню только последний квартальный отчет.

— Да! — Лекса взвизгнула и потянулась к рюкзаку, спрятанному под подушкой, откуда достала книгу. Я снова испариной покрылся! Флешбэк поймал… В каждой новой семье старался держать в зоне видимости свои вещи, чтобы когда взрослый наиграется, можно было быстро собраться и ничего не забыть. — Вот… Мы с мамой остановились на семьдесят пятой странице.

— Договорились, — я немного растерянно смотрел на кровать, не понимая, что делать дальше… Но на помощь мне пришла Лекса. Она отодвинулась к середине, поправила подушку и, чуть подумав, скинула рюкзак на пол, а потом так смело похлопала по краю кровати, куда мне следовало прилечь.

Чёрт…

Я перевернулся, положил под спину подушку, лёг рядом и включил ночник. Пальцы дрожали, не слушались, трижды прошёл мимо нужной страницы, и помог мне только загнутый уголок.

— Вот здесь, — Лекса ткнула в нужный абзац, а потом уложила голову мне на плечо, и вновь тепло стало. Захотелось даже нажать на паузу, только бы запомнить это мгновение навсегда…

Глава 16

Уснул я только под утро, но как-то бестолково, тревожно. То и дело просыпался, вновь берясь за стопку фотографий.

Сначала мне было стыдно… Алекса, наверное, сама должно показать мне их, а то получается, что я просто их украл?

Но это было неважно. А важно было то, что Марта будто специально подобрала фотографии, чтобы погрузить меня в прошлое. Началось всё с нашего двора, где выставляли длинный стол и отмечали праздники дружным коллективом. Затем футбольное поле, косоногие трибуны, смеющиеся мальчики, гоняющие мяч…

А дальше Марта. Маленькая, хрупкая, на тонких ножках и с беззубой улыбкой. Счастливая, вечно смеющаяся и румяная. И среди этих воспоминаний был и я. Худосочный, лохматый и длинный, как шпала.

На одном из фото мы с Мартой сидели на качелях и смеялись, обнимая друг друга так, словно нас пытались разлучить. Я помнил этот день… Он был последним из радостных, потому что на следующий день маме стало плохо.

Дальше в фотографиях случился какой-то провал, будто кусок жизни был вырван. И следующее фото было сделано на выпускном. Марта держала аттестат, медаль и улыбалась как-то вымученно. На голове два больших белых банта, форма и длинные гольфы. Вот только взгляд был тусклым, потухшим, будто жизни в ней уже не было. Я бы даже и не узнал ту хохочущую девчонку в этом грустном подростке. Но это была она.

И снова кусок жизни отсутствовал, потому следующей была Лекса. Крошечный кулёк, завёрнутый в розовое одеялко, и пустышка в форме ромашки. Она щурилась, хитро смотря в объектив камеры.

Но шок я испытал на следующем фото…

Меня в воздух подбросило, будто подо мной шашка взорвалась! Смотрел на кудрявую Лексу, сидящую на старом велюровом диванчике, и поверить своим глазам не мог. Рванул в кабинет, с пятого раза ввёл код от сейфа, а потом вышвырнул самые важные документы, пока не наткнулся на небольшую коробку.

Это был сейф в сейфе… Держал её, не скрывая тремора рук. В последний раз я открывал её лет десять назад, когда окончательно встал на ноги. Там хранились уцелевшие фото, которые додумался прихватить, прежде чем отправиться в чужой город, и важные для меня мелочи.

Трясущимися пальцами отрыл самую старую фотографию, где я сидел точно на таком же диване и точно так же заливисто хохотал. Мои волосы были темными, но один в один такими же кудрявыми.

Тут и к бабке не ходи, что малыши были из разных временных интервалов, вот только лица у них были абсолютно одинаковы. Включил лампу, поднёс два снимка и ещё час пытался найти отличия! Но ничего не находит. Одно лицо!

Мне стало дурно… Сердце дубасило по рёбрам, паника сжимала горло, хотелось орать и крушить всё вокруг! Но не мог, потому что на втором этаже спал измученный ребёнок. Мой ребёнок.

Какого чёрта?

С этими мыслями я и прокрутился в кровати до самого утра. То засыпал, то вновь вскакивал, пытаясь отдышаться. Периодически заглядывал в соседнюю комнату, только бы убедиться, что не сон это.

А самое гадкое, что у меня нет ни единого инструмента для решения этой загадки прямо сейчас!

Телефон пискнул, когда я вышел из душа.

Катерина каждое утро писала меню завтрака, чтобы я выбрал сам. Но сегодня у нас был спецзаказ. Я быстро ответил ей, надел спортивный костюм, а потом аккуратно вошёл в комнату, положив фотографии так, как они лежали вчера, а затем спустился на первый этаж.

Катерина уже вовсю жужжала миксером, а при моём появлении всплеснула руками.

— Горислав Борисович, это же была не шутка? Клубничный торт?

— У Алексы сегодня день рождения, поэтому пусть будет так, как она хочет, — я сам подошёл к кофемашине, чтобы не отвлекать Катю от дел. Скоро Лекса проснётся, и лучше бы торту быть готовым. А то получается, я обманул её?

К моменту, когда кофе был готов, на кухню вошли две Катины помощницы, которых она вызывала только по праздникам.

— Горислав Борисович, я вам устрою шикарный праздничный завтрак, не переживайте, — женщина похлопала меня по плечу, явно намекая, что лучше бы мне не мешаться под ногами.

И я ушёл в кабинет. Вот только настроение было явно нерабочее, а ещё карман прожигала пара фотографий, вернее, одна фотография и копия, которую пришлось снять.

Неужели это мой ребёнок?

Но как? Как это вообще возможно?

Беременность не передаётся воздушно-капельным путём. Наверное, Рай прав, как только я вспомню события тех трёх суток, все вопросы снимутся. А пока моим единственным вариантом остаётся Марта.

Забыв про ранний час, я всё же набрал Петровичу. Голос его был сонный, но не злой.

— Горислав, все показатели в норме, но риски до сих пор есть, поэтому сегодня посетителей к ней ещё не пущу, а вот завтра можете приехать. Только умоляю, ей сейчас нужны положительные эмоции, любая перегрузка может привести к серьёзным последствиям. Ты понимаешь?

— Конечно, я понимаю! Но девочка очень скучает по маме, и боюсь, если она её не увидит, то и тут последствий не избежать. А можно мы приедем сегодня, но посмотрим на Марту через стекло? Мы не будем входить, тихонько постоим и уедем! У Лексы сегодня день рождения, давайте сделаем ей настоящий подарок? — это было подло – давить на доктора подобным образом, но у меня не было иного выхода. А чтобы на детское личико вернулась улыбка, я готов пойти на всё!

— Хорошо, Горислав… Приезжайте после обеда, я сам провожу вас к Марте, а заодно проконтролирую и тишину, и спокойствие, — доктор сдался и сбросил звонок.

— Ладно, с этой часть подарка мы решили вопрос. Остаётся разбудить Куталадзе, — я потёр ладони, представляя, как друг сейчас будет ворчать на меня. Но Леван приятно меня удивил, согласившись на мою просьбу с первого раза. Не пришлось ни шантажировать, ни уговаривать! А через несколько минут после моего звонка на экране телефона высветилось имя его жены.

— Да, Кара…

— Горыныч, привет. У Лексы правда день рождения?

— Да, только что документы перепроверил. Шесть лет.

— А ты не сильно рассердишься, если я немного похозяйничаю? Ты, наверное, сегодня в офис поедешь? Вот мы с Адой, пока она не уехала, могли бы взять организацию на себя. Ну? Как ты на это смотришь?

Глава 17

— Что это? — зашептала Лекса, выходя из лифта. Она сама несла свой праздничный клубничный торт, не доверив коробку ни мне, ни Морозову. Девочка крутила головой, осматривая яркость торгового центра, поэтому то и дело натыкалась на меня.

— Лекс, давай мне торт, а то точно не донесёшь, — аккуратно забрал коробку, а девочка не стала сопротивляться. Ладошками расправила подаренное Карой платье и схватила меня за край пиджака.

Вот все эти касания были необычными, нутро разрывающими. То и дело ловил себя на мысли, что не своей жизнью живу. Или до этого не своей жил? Тут уже мне не разобраться, а постоянно терзаться догадками — только себя изводить.

— С днём рождения! С днём рождения! — завизжали Кара и Адель, выскакивая из-за угла вместе с ворохом разноцветных шариков. Лекса испугалась, взвизгнула и сначала прижалась к моим ногам, прячась за спину, но когда поняла, что все свои… Залилась звонким смехом и бросилась в объятия.

— Прости, Горыныч! Мы сильно переборщили с эмоциональностью, — шептала Кара.

— Привет, принцесса, — следом вышли Раевский и Куталадзе, вытаскивая огромную подарочную коробку. — Это тебе от нас. Играй, радуйся, пока не повзрослела.

— Ух ты! — Лекса сдёрнула огромный бант и начала носиться вокруг коробки, внутри которой был замок принцессы. — Это же дом мечты! Дядя Леван, а что будет, когда я повзрослею? У меня его отберут?

— Неее, малая, — Леван присел на корточки, подмигнул девочке и тихо рассмеялся. — Тебе папка настоящий дом купит.

В закрытой от посетителей части кинотеатра снова повисло молчание. Но ненадолго, потому что Лекса обернулась в МОЮ сторону… И можно было отключиться уже на этом моменте, но девочке оказалось мало, и она решила добить.

— Дядя Гора, не надо… Не покупай.

Выстрел, и опять в цель.

Я ощущал себя круглым идиотом и предателем, словно бросил жену с ребенком на руках, да ещё и алименты зажал, только бы не кормить бывшую стервозину! Но ведь всё было не так!

— Прости, — виновато произнёс Куталадзе, когда девчонки повели Алексу в сторону открытого только для нас кинозала. Следом за ними шёл Раевский с подносом попкорна и газировки.

— Да чего уж, на правду не обижаются. Обтекать мне долго, потому как лучше согласиться, чем объяснять, что моей вины в этом нет, — я достал из кармана фотографии и протянул Левану. Тот сначала замер, а потом как присвистнет!

— Всем привет, я опоздал? Но у меня уважительная причина, — Вьюник влетел в зал, ударил меня по плечу. В одной руке он держал плюшевого медведя, очевидно, для Алексы. А в другой сжимал большой конверт, повязанный розовой ленточкой и, скорее всего, этот подарок был уже для меня.

— А нам это больше и не нужно. Все эти ваши научные подходы — ерунда, по сравнению с бабушкиным методом, — Куталадзе передал фотографии Вьюнику, и Вадя пошатнулся, опускаясь в кресло. Вот все шутили, сравнивали, пытались найти схожесть черт, а как только сталкивались с фактами, реагировали абсолютно предсказуемо.

— Ладно, потом поговорим. Не будем портить праздник Лексе…

Мы расселись в пустом зале, заняв места по центру, смотрели детский фильм, а по рукам друзей гуляли те фото, то и дело вызывающие неожиданную реакцию. Ну и с этим мы тоже справимся. Не сразу, конечно, но выбора-то нет!

Вот только помимо фото в моём кармане появился новый уголёк: конверт с результатом полыхал, заставляя улетать в мыслях, чтобы снова и снова понять, как это все получилось!

— А теперь торт? — хлопала в ладоши Лекса, пока мы шли в сторону небольшого ресторанчика, где для нас был заказан столик.

— Да, но сначала ты поешь, — эта необъяснимая строгость в голосе прорвалась сама, словно на уровне инстинктов, я даже стал ловить любопытные взгляды друзей, но когда она согласно кивнула и сжала мою руку, над нашими головами понёсся вздох умиления. Клоуны!

Лекса покорно справилась с основным блюдом, напряженно ожидая свой законный кусок торта, а когда в зале потух свет, пулей запрыгнула мне на колени. Ощущал её дрожь, тревогу… И детское сердечко успокоилось, лишь когда из-за угла выкатили тележку с долгожданным десертом. Из торта торчало шесть водопадов, искрящихся так, что в ресторане светло-светло стало. Друзья дружно запели песню, хлопая в ладоши.

А я не мог оторвать глаз от детского профиля, вдруг ставшего таким родным, похожим, будто мне больше и не нужны были доказательства. Моя? Моя…

— Дядя Гора! Это был самый лучший праздник в моей жизни! — она подпрыгивала, нарочно поднимая кружево платья в воздух. Вертелась, кружилась, взметая искрящиеся на солнце рыжие локоны. — Как жаль, что мамочки с нами не было…

— Ну а теперь самый главный подарок, — я подмигнул ей и помог сесть в детское кресло.

Лекса всё поняла, притихла, не издавая ни звука. Смотрела в окно, улыбалась и прижимала к себе плюшевого медведя. А когда вдали показалось серое здание клиники, зарылась носом в игрушку, только бы не показывать слёз.

— Идём, Лекс, — я открыл дверь, помог расстегнуть ремни, а девочка по привычке перебралась мне на руки. И снова её шелковые волосы щекотали щеки, снова холодные пальчики пощипывали кожу, снова этот страх, забирающий всю радость дня.

Петрович лично вышел встречать, проследил за тем, как нас переодели в стерильное медицинское одеяние, и повёл в сторону палаты.

— У тебя, говорят, сегодня день рождения? — доктор достал из кармана плитку шоколада и протянул Лексе. — Вот тебе ещё один подарочек, твою маму уже перевели из реанимации в палату, поэтому ты сможешь войти и поцеловать её.

— Правда?

— Правда…

Мы шли на цыпочках, не создавая ни единого шума. А когда остановились у огромного окна, выходящего в палату, Лекса выдохнула…

Марта сидела на кровати, обнимала себя руками за плечи и смотрела в окно. На её лице ещё была кислородная маска, но девушка была в полном сознании, поэтому просто не могла не отреагировать на наше появление.

— Мамочка, — зашептала Лекса, оборачиваясь к доктору.