Подвал (сказки тёмной стороны)

ДИВАН

Вот вы — как хотите, а я, проходя мимо мусорных контейнеров, всегда внимателен и любопытен бываю.

Поскольку бытиё определяет сознание, а уж никак не наоборот, то, дорогие мои, не идите на поводу глупцов игнорирующих базис. Если экономически ты удовлетворён, то и все помыслы твои светлые иль тёмные будут в порядке. Никаких самокопаний и внутренней борьбы с разными там «я» не предвидится. Взгляните — как мир интересен, как он под крышку наполнен говном всяким или же, наоборот, на каждом углу единороги скачут, а счастливые потребительские лица улыбаются тебе из любой грязной пивнушки.

А уж про мусорные контейнеры и говорить нечего. Там вся эта ёбаная диалектика и жизнь, полная восторженных удивлений. Одни люди теряют, другие находят. Те, кто теряет, думают, что они боги, а те кто находит, вообще атеисты до корней своих. Богов рано или поздно забудут, а материальные вещи останутся с человеком до ледникового периода.

В гараже ли, в квартире ли, на чердаке — везде ты сможешь поставить изящный полированный стул или повесить часы с кукушкой. А возьмёшь ты все эти блага всё на той же мусорке, брошенными, покинутыми идеалистами с кредитными карточками в кожаных барсетках. Они полагают, что приобретая новые вещи, их жизнь меняется. Хуй там! Она, наоборот, становится однообразной и унылой, словно потребительская корзина или там послание президента народу.

Вот я беру на помойке разные винтажные вещи и работающие механизмы. И всегда они несут мне радость и независимость от ебучего рынка. Это при том, что я производственная сила и хорошо зарабатываю.

Так вот, диван…

Я увидел его сразу, издали и, волнуясь, осмотрел со всех сторон. Он был чист и не обоссан. Пружины не провалились, боковины не ослабли. Ни тебе рванья, ни подранных котами подлокотников. И складывалось это чудо без скрипов и заеданий. Ну, как вы думаете, можно ли пройти мимо и не остановиться? Нет, конечно же!

Я, разумеется, понимаю, что из квартиры меня всенепременно выкинут вместе с этим диваном, если я вдруг чего там. Но зачем же тащить иные вещи домой? Для этого есть гаражи или ещё всякие такие сакральные помещения для русских патриотов.

Да, оно конечно так. Но в моём гараже уже стоит диван и вообще там много чего стоит или висит. И завсегда товарищи по классовой борьбе найдут на что водрузить бутылку и где присесть со стаканом.

А уж поскольку я марксист, то жить вне трудового коллектива мне не позволяет самосознание. И коптить небо для собственного благополучия, подобно буржуйской сволочи, я не могу. Потому я вспомнил про Андрея Михалыча, хромого слесаря, который в последнее время предательски сполз в ренегатство. Он вероломно поигрывал на каких-то биржевых ресурсах, получая иной раз доход, который легко можно назвать нетрудовым. Но мы таки верим, что всё это — просто возрастное умопомрачение и оно пройдет в скором времени. Я позвонил Михалычу, но он не ответил. Зато отозвался автомеханик Саня Горемыкин.

— Да, бля, конечно, диван нужен. Ключи в трубе лежат, я знаю. Жди меня и береги мебель, — крикнул он в гаждет.

Ну, вы понимаете, как это делается в бесклассовом обществе. Никаких тайн и частнособственнических интересов, национальной вражды и финансовых кризисов. Общественная собственность и производительные силы. И мы всем коллективом решаем, кому диваны положены, а кому противопоказанны.

Саня подвалил минут через семь. Оглядев найденный предмет, он остался доволен.

— Идите! Идите отсюда конокрады, не нужно вам здесь, — обратился он к двум заинтересованным цыганам, выглядывавшим из зелёной «Оды», произведённой когда-то ижевскими мастерами.

— Ты, дядька, его хуй допрёшь, — ответили из машины.

— Я шпалы таскал на Мудиловку, когда трамваи убрали. А уж эту дрянь мы с Беспяткиным вмиг оттащим, — ответил он, взмахами прогоняя цыган, словно мух.

— Да, — подтвердил я.

«Ода» уехала, а мы ещё раз обойдя диван, присели на него, проверяя комфорт и бесшумность. Всё было идеально.

Только вот депутат Якименко, подло подъехал на своём «Ниссане», чтобы мусор выкинуть. Вот эта прослойка всегда лезет туда, куда её не просят, но при этом говорит про какую-то «работу на результат». Мы-то знаем, что эту фразу притащил новый губернатор из далёких корпоративных ебеней, но использовать её не спешим, ибо результаты вещь зыбкая и неопределённая, а уж работать на них — хуета по-моему.

Вот и сейчас депутат, выкинув чёрный пакет в контейнер, подошёл к нам и поправил галстук.

— Место для строительного мусора и крупногабаритных вещей отведено вон там, возле второго дома. А это вот — муниципальное нарушение. Я готов сделать депутатский запрос в мэрию, — начал он свою песню, нахмурив брови.

— Антоша! Мы тут общественное самоуправление и это наше заседание. Протокол устным будет и решение принято в три лица, вон бабка Наташа, видишь, за вторым контейнером отходы ворошит. Она из кворума. Депутаты могут спокойно отправляться в Советы — дальше кнопки жать. А народ управится сам, без запросов всяких, — ответил я избраннику.

— Ты, Беспяткин, приходи к нам на сессию. А то активистов мало сейчас, все митингуют. Нужно нам о проблемах районных потолковать, а ты всегда в курсе, — затянул он как обычно.

— Всё, нам крупногабаритный предмет нести надо, — прервал его речь Саня Горемыкин.

Якименко, вздохнув, сел в машину и умчался служить народу. Мы же без молитв и песнопений подхватили мягкую мебель для дальнейшей транспортировки в кооператив «Монтажник». И был путь наш подобен песне! И были труды наши равны подвигам! А с неба даже мелкий дождик пролился для позитивного фона.

— Чё это за нахуй? — спросил Саня у гаражных ворот Михалыча.

ГРУШИ

Ну, вот пришёл я, допустим, на концерт знакомых музыкантов. Заглянул просто. Не пьяный, не трезвый, а так - любопытный что ли.
А там, в зале, люди различных размеров в одеждах чистых. На столах вино и водка, под столом бесы ждут, когда концерт начнётся. Много милых лиц вокруг и все улыбаются.
Только я любопытен. Только мне не концерта хочется, а желаемо встретить какую-нибудь незнакомку, пусть даже не под вуалью. Томную такую кобылу в платье тёмно-синего цвета с поясом и колготки чтобы тёмными были.
Подойду я к ней и улыбнусь всеми зубами нараспашку. Глазами раздену до туфлей и предложу вина в бокале. Ну, конечно же, было бы лучше предложить ей портвейна в баклажке, за остановкой, у драмтеатра, в час ночи. Несомненно, это лучше. И романтики в этом портвейне больше, чем в бокале с дурацким «Gallo» и в башку шибает предсказуемо.
Но, вот такие дела. И на концерте знакомых музыкантов всё как у людей теперь стало. Это ж не на «квартирнике» рядом с метро «Чеховская». Это там все через одного боги, а бабы в протёртых трусах по квартире шарятся.
Пора бы уж пристойно знакомиться с разведённой самкой в кругу опрятных и начитанных граждан. Пора бы, да не получается вроде.
Ну, вот концерт начался, а женщину я так и не увидел. То есть, женщины, конечно, были. Всякие были женщины. И в платьях, и в костюмах, и в свитерах с брошками. Но, все они курили, отставив пальцы в сторону, и губами чмокали, как бы предвкушая музыку.
А музыка была ну так себе, обычная замороченная эстрада с потугами на рокенролль иль что там ещё. Гитары, барабаны и бас. Ну и на скрипке кто-то в тёмном углу извивался. Я люблю песни, которые не понимаю. Но вот те, которые понять можно, люблю не очень. Сегодня был второй вариант. Я снова оглянулся по сторонам.
Мне махали руками с разных сторон света, предлагая присесть за столик, но я точно знал, чем это закончится. А, видите ли, просыпаться под мостом, когда по нему громыхает первый утренний трамвай называть романтикой в моём социальном статусе, простите, глупо. В итоге я встал у стойки бара и попросил водки без лимона. Сразу две стопки попросил. Выпил и заказал ещё. Потом повернулся к сцене и медленно моргнул.
Знакомый музыкант пел, надрывая душу и толкая микрофон. Слова и смыслы летели в публику густыми творческими клубами. Гармонии и ритмы качали зал, а зал качал головами и выпивал при этом. Это было красиво.
Я люблю время, когда песни ещё кажутся высокохудожественным прологом к творческому апофеозу. Ты как бы полон ожидания откровенных тайн, эмоций, нотных сюрпризов до той поры, пока слова и музыка не скукожатся до размеров бытового пиздострадания. Вот уж потом можно пить без посредников и неуклюже тыкаться в потные подмышки дам с плывущими глазами.
И всё-таки я увидел её. Да, я усмотрел как-то в тёмном проёме, возле бархатной шторы, женщину, нужную сегодня и взволновавшую сердце. Откуда она пришла, из какого вагона вышла? Почему одна и не за столиком? Ноги её стоили дорого для такого романтика как я, а глаза наоборот дешевели с каждым тактом пошлой песенки про какую-то мулатку. Приоткрытый рот и пухленькие пальчики с перстеньком. Платье чёрное, полусапожки со «змейкой» и всякие там линии экстерьера. Волосы как у Мирей Матье. Да чтоб меня! Это вот хорошо!
Но подойти я почему-то не решался. Во-первых - мне надо было пропиздячить через весь зал на глазах у знакомых музыкантов. А это согласитесь, неприятное занятие. Всем кивай, жми руки и можно просто проебать то, зачем шёл. А во-вторых, что я ей скажу, на фоне всей этой атмосферы. «Привет, я вот увидел вас и хотел...». Блядь, чего хотел, зачем хотел? Это вот вы понимаете, чего, она понимает, а я вот в дураках весь. Ну, где же та остановка и этот чёртов час ночи? Где портвейн или драмтеатр?
Я выпил ещё и тронулся в путь. Плевать на знакомых музыкантов — они поймут.
Но что творится? Она, женщина эта, тоже пошла навстречу мне, через гостей промеж столиков с вином и апельсинами. В этот момент я вспомнил, что с деньгами у меня плохо, я бы даже сказал совсем хуёво. Я ж не смогу показать даме мир в ладонях без денег, я ж не поведу её в чертоги с балдахинами и новой сантехникой за просто так. Как вообще без денег можно заниматься волшебством и презентациями? Да никак.
- Дай «птчк», Аркаша... - прошипел я знакомому режиссёру.
Схватив купюру на ходу, я прошествовал далее к мечте с волосами, как у Мирей Матье. И где-то у центра сцены мы встретились. Как в кино, как в «Унесенных ветром». Глазами встретились, телами и душами.
Знакомый музыкант поднял руки и последний аккорд рухнул с потолка, словно штукатурка. Все захлопали ладонями и закричали что-то. Цветные фонарики разбежались по стенам, словно собаки возле «мудиловского» кладбища.
Но мы этого не заметили. Мы просто стояли и трогали друг друга взглядами. Как инопланетные пришельцы трогали.
- Пойдём отсюда, - мягко сказала она.
– Уйдём отсюда, - ответил я потвёрже.
Мы, держась за руки, вышли в фойе к гардеробу. Я забрал свою куртку. Она - красный с поясом плащ и ещё шарф длинный.
Гардеробщик по фамилии Дранкин подмигнул мне и незаметно дал ключики, которые открывают дверь в известной каморке на Левом берегу. Я дал ему волшебную бумажку. Музыка в зале глухо билась о стены, словно в палате для душевнобольных.
Далее мы оказались на улице, пронзаемые подлым ветром и обрызганные шальным дождиком. Осенний вечер просто не хотел нас видеть.
- Вон там остановка и троллейбусы ещё ходят на микрорайоны, - предложил я экскурсию в чёртову эту осень.
- Давай постоим у пруда, - попросила она.
- Давай постоим у пруда, - разрешил я, вспоминая расписание троллейбусов.
У пруда было темно. Чёрная вода шевелилась от ветра, словно плащ сатаны. По холодному парапету, шатаясь, брёл мокрый, полосатый кот с диким взглядом. Но он даже не взглянул на нас этим взглядом. Не до нас ему было, а жаль.
И тут я услышал неприятное. Шаги услышал я и чьё-то взбешённое дыхание. Мы повернулись на дыхание.
Перед нами неприятно проявился человек тёмной масти в модном сером пиджаке и обтягивающих ноги джинсах. Его лицо выражало всякую нехорошую думу и шевелилось - как та вода в пруду.
- Марина, перестань себя так вести, вернись, кому сказал, - произнесло это лицо.
- Хватит, Амир, неудачное знакомство вышло, иди к друзьям и напейся, - дерзко ответила женщина.
- Что ты сейчас сказала? — воскликнул по-птичьи Амир.
- Правду, - ответила моя незнакомка.
Вот, граждане! Когда мы ругаемся на стройке возле «поплывшего» фундамента, то подобные интонации пропитывают окружающую среду вдоль и поперёк. А когда мы начинаем бить друг друга досками и кулаками, природа на время забывает о своих законах и делает ставки. Вольные каменщики или подневольные кровельщики — кто защитит истину, кто набьёт ебало и кому?
Но то стройка. Там никаких душевных страданий и волнительных од. Только проёбанные труды и зарплаты без бонсов. А тут бытовая сцена не родившейся любви и обида горца на также банально проёбанное свидание.
Амир бросился к женщине с намерениями недобрыми и взглядом диким, как у того кота, что ушёл недавно в другое измерение. Нет, так бросаться нельзя. Так вести себя можно, но бросаться, уж увольте.
- Эй, не лезь, - попытался остановить я горца.
- Э-э-э... чо-о? - повернулся ко мне злой человек.
- Нич-о-о, иди музыку слушай! Марина на пруд смотреть хочет, — ответил я, машинально рукой ища доску.
Тогда он бросился на меня бессловесно и по-спортивному. Ну да, как обычно эти вот в обтягивающих джинсах чем-нибудь восточным да занимаются. В секциях там или ещё где.
А это вот плохо, ибо я если и бил грушу, то лишь черенком от лопаты - чтоб раствор отвалился. А ещё, к примеру, бывало хуем эти груши околачивал, когда прораб стройматериалы не заказал вовремя.
В общем, кинулся он, Амир этот, ко мне за местью или психологической разгрузкой. С кулаками, правильно поставленными, кинулся и наносить удары начал.
Вот, скажу я вам, если вас бьют спортсмены - вы не бойтесь. У них есть техника и правила. У вас нет ни того, ни другого. Только сила в руках и голова крепкая (ну, это если вы демонтаж крыш без касок делаете). Главное, надо схватить бойца в охапку и бросать на твердые поверхности или в воду, пока он вас бить будет. Конечно, есть профи, которые вырубают на раз и без сожаления, но такие граждане редки в местах, где дождик стылый и листва на земле ковром мёртвым лежит.
Между тем, поймал я его за тело спортивное и бросил на плиты бетонные. Потом ещё раз поймал и уже бросил в воду. Там его приняли русалки и топить стали. А на плитах остался только нож, выпавший из горца.
Мы с Мариной бросили Амиру шарф во спасение и он вылез на сушу испуганный и грязный, словно его крестили в Иордане.
- Ты, тварь, - только и сказал он промеж нас, нащупывая в одежде холодное оружие.
- Я тварь, но ты простудишься, возвращайся в клуб, пожалуйста! - за всех ответила женщина.
И он пошёл. Нет, не так - он ушёл. Ушёл в обнимку с досадой и без добра в сердце. Возможно, он думал о ноже или же наоборот, не думал ни о чём.
- Смотри, троллейбус, - весело сказала Марина, пальцем указывая в сторону чёрной мэрии.

МЯЧИК

Апрель - месяц ебанутых на всю голову поэтов и неунывающих алкоголиков.
Нет, сказать, что в этот месяц все пьют и пишут стихи про берёзки, не могу. Многие припивают, философски глядя на короткие юбки, а кто-то вообще ничего не пишет, кроме жалоб президенту, да на заборе всяко.
Кстати, юбки. Это ж, бля, такая тема! Почему никто не сочиняет стихи, иль там поэмы про короткие юбки? Про вагину — сколько хочешь. Про изгиб от жопы нежной - да любой бородатый бард знает! Эх...
Так вот, Наташа. Да, её звали Наташа. Но причём тут мячик, спросите вы? Наверное, связь есть, но пока её не видно. Даже мне.
А Наташа была очень красивой девушкой. Она работала на карамельках. Ну, там, где «раковые шейки», «барбариски».
Тянется, короче, такая длинная хуйня, типа трубки, а в ней начинка. Потом её ножик электрический обрезает — и конфетка готова.
Вот где-то в этом месте и работала красивая девушка Наташа. Чего она там делала, я не знаю. Наверное, нажимала какие-то кнопочки и грустно смотрела в закопчённое окно.
Её любили, нет, скорее, обожали. Да нет же, нет. Ею «наполнялись» все на нашем хлебозаводе — от шоферни до сторожа Баграмяна.
Все знают, что хлебозаводы не только булки пекут, но и кондитерские изделия производят. Кто жрал зефир в шоколаде? Да, это вот кондитерское изделие. Если на него наступишь по-пьяни — ёбнешься так, что провода загудят. И закусывать этой падалью стрёмно, как, впрочем, и мармеладом. А ещё есть эссенции — грушевая, апельсиновая, яблочная. Такая вот страшная смесь ароматов и спирта. Это сейчас сыплют в сладости порошки какие-то, а — тогда сахар, ваниль и эссенция. Пить её было практически невозможно, если ты, конечно, не поэт там, иль слесарь по печам и гидравлике.
Мы пили коньяк, который приходил на предприятие в огромных бочках, но использовался незначительно, не то, что масло или там яйца.
Наташа всем давала этого коньяку, но любили её не за это. Ею «наполнялись» потому, что она никому ничего, кроме этого чёртового коньяка, не давала во всех иных смыслах.
Нет, вру я. Её взгляд, словно с полотен Ренуара, бесплатно и нежно пронизывал чувствами всякого, кто подходил или пробегал мимо неё. Эрос и Платон бились под фуфайками, как гладиаторы. Каждый мужчина чувствовал, что вот-вот сейчас она чуть приоткроет бархатные губки и шепнёт тебе самое главное слово на свете.
Но нет, не было этого. Какое-то невидимое биополе окружало эту изумительную, добрую красавицу и не позволяло говорить пошлости, как, например, в пекарне. Там женщины давали всё, кроме коньяка. Нет, они тоже были практически красивы и теоретически загадочны, но хуле от этого? В бухгалтерии такая же история, только на высоких каблуках и в платьях с блёстками.
А вот Наташа... Мы даже не знали, замужем она или свободолюбивая блядь. Кольца на пальце не было, но и в глазах - бездонное море нежности и ни намёка на легкое порно без наручников. Загадка.
Блядь, да что ж там с мячиком то? Как бы так незаметно перейти к этому предмету, минуя Наташу, коньяк и суточный план.

* * *

Обед! Да, в процессе производства хлебобулочной продукции присутствовало такое утончённое явление, как обед. Час, в который ты становишься свободным и готовым на всякие мелкие подвиги.
Зимой этот час был сер и томителен, как ожидание поезда из Алма-Аты. Все прятались по углам, шурша газетами и звякая посудой. Некоторые ублюдки даже ходили в буфет за томатным соком и полукотлетой на булке. Остальные жрали принесённое из дома, и ругали администрацию.
Но вот весной, в апреле, например, люди выползали из щелей как клопы-солдатики и, расположившись у склада на ящиках и поддонах, ебашили пищу открыто, чавкая, роняя крошки и громко посылая на хуй не только администрацию, но и само правительство. А это не по Конституции вроде.
Весна — не время перемен. Это время освобождения. Ты как бы отрыгиваешь из себя всё, что накопилось за постылую зиму, включая новогодний «оливье».
В общем, так. Сидели мы все на этих ящиках, жрали, спорили и вдыхали волшебный апрельский воздух. А мы были разными и по возрасту, и по должности, и по алкогольному стажу. Но в эти минуты мы были равны, как Святая Троица.
- Премия тебя не устраивает? - злился плотник Макеев.
- Иди в депо, там без премии, график и спиздить можно побольше, чем тут.
- Ты коней-то не гони! Премия - хуйня, я за принципы.
Зачем её, эту подачку, регулировать трудовой дисциплиной?
- упирался завскладом ГСМ Иван Пантелеевич.
Чуть севернее кислородных баллонов работники хлебопекарни спорили глубже и орали, как весенние грачи.
- Это ошибка Да Винчи от молодости! Традиционные перспективы в эпоху Возрождения были далеки от геометрии, потому рука Марии такая неестественная! - кричал Вася Вандалов.
- С перспективами у мастера было всё в порядке! Это он
 специально, как бы технически, инженерно, новаторски, преподносил живопись, — пикировал на него хромой учётчик Фёклов.
- Ни хуя подобного! Эй, инженер! — повернулся Вася к седому, высохшему инженеру по техоборудованию Селезнёву. - Скажи, что Леонардо разделял живопись и чертёж-ность, точность и светотени. Ну, скажи, старый чёрт!
- Не всегда, Вандалов, не всегда. Вот, как и ты, он смотрел на мир глазами реалиста, а рисовал по божьему усмотрению, - вяло ответил инженер, мусоля копченую мойву.
Блядь, вас, интеллигентов православных, хуй разберёшь! Вечно выверты какие-то, и ещё Бога приплёл, тьфу! - разозлился грузчик.
У стены гаража, на здоровенной покрышке от трактора, сидели пекари и тестомесы в белоснежных халатах и питались салатами из свёклы и куриными ножками.
Если кто думает, что пекари и тестомесы - это такие огромадные мужики с бицепсами и трицепсами навыкате, то покиньте кинозал немедленно. Это были наши любимые женщины или как их там ещё. Конечно, среди них попадались и весьма крупные экземпляры, порою, даже пиздец какие крупные, но это дела не меняет.
Дамы всегда были в почёте, потому что существа они мягкие, сисястые и имели места не столь отдалённые, но приятные до семяизвержения. Они, как всегда, спорили о каких-то фильмах с роковыми Любовями, страстями и супружескими неверностями.
Короче, в этот весенний тёплый день во дворе хлебозавода царило свободомыслие и пахло далёким дымком «мудилов-ской» мусорки.
Из запылённого окна на нас смотрел новый директор завода. Ему явно хотелось спуститься во двор, как и его предшественнику, но не позволяла типичная робость новичка-администратора.
А я всё смотрел на Наташу. Возможно, и не только я. Она же ни на кого не смотрела, а просто пила кефир и жевала булку с маком. Нет, она переговаривалась с сотрудницами своего цеха, но как-то вяло и без азарта. Королева! Фантазия Гёте! Марсельеза!

КУСТУРИЦА

Нет, всё-таки тогда люди были проще и не одевали чёрные очки, делающие их похожими на гадких, назойливых мух. Поэтому и писать о тех временах легче и свободней, что ли. Восьмая заповедь была основательно отменена и стала культовой. Россия жила как? Да нехуёво жила! Уж, во всяком случае, получше, чем Монголия. А в Монголии шкуры самые качественные в мире. Не то, чтобы у турок или там итальяшек.
Блядь, я ж не о России - я об эротике. Вообще, причём тут Кустурица и шкуры КРС? Стоп, какая там эротика? Эротика - это что-то типа голых баб в глянцевых журналах, а в моей истории как раз этих журналов и не было. Бабы были, согласен, и даже голые, но никаких там инженеров-электриков или чёрных кошек с белыми котами.
Ах нет, не так. Кот там был - и даже не в эпизодах. Сука, полосатый такой, с рыжими подпалинами. Мерзкий котяра по кличке Пушкин. В нашем городе стихов не читают, но Пушкина знают не хуже, чем в столицах. И участковый был Пушкин, и хромой дедушка с Малофеевки, у которого трофейный мотоцикл на огороде гнил. Ну и, конечно, кот.
Пушкин - символ, а мы к символам трепетно относились. И ещё к блядкам. К ним мы, пожалуй, относились ещё более трепетней, чем монголы к шкурам КРС, или будущий президент к римскому праву. А всё потому, что делать больше было нечего.
Страна менялась. Люди увидели «Санту-Барбару» и всё - пиздец! Там страсти, интриги, Мэйсон, бля, Джинна - охуеть! И все занимались великосветским блядством. Только в Америке это всё как-то попахивало политэкономией, а у нас великорусской, похожей на волжские просторы, еблей женских особей под песни Юры Шатунова. Вы знаете, кто такой Юра Шатунов? Я тоже плохо помню, но вот «Белые розы-ы-ы-и...». Хуле, вспомнили? Ага.
А пошли мы на танцы. Туда ходили все, кто мог держаться на ногах или в данный момент не пиздил цветмет. На танцах можно было хоть как-то самовыразиться иль там повы-ёбываться по-скромному. Если выёбываться нескромно, то можно получить по лицу и растерять все остатки социальной значимости для общества, то есть унизиться. Там же, на танцах, происходили встречи с девушками, которых уже начали потихоньку называть «тёлками» и их можно было «снимать» или «подгонять»...
Да что за ёб...! Пришли мы, значит, на танцы и топчемся по понятиям. А кругом такая же гопота, как и мы с Валероном. Ну, Валерон — это пацан такой, он цыган ненавидел и про Кустурицу до сих пор не знает.
А из динамиков ревёт — «Музыка н-а-а-с связала, тайною н-а-а-шей стала...» и прочий мираж. Ритм есть, хуле. В желудке «палёный» «Petroff», фонарики мигают и бабы волосами так потряхивают, как в рекламе от перхоти. Вот она эротика, без глянца и всяких там штатных поз.
А одна девчонка так вообще охуела. Это бывает, когда подруги уже по подъездам ебутся, а тут целка жмёт. В таких случаях дамы бывают очень общительными и издалека видными. Короче, танцует созревшая для блядок «Наташа Ростова» энергично, с тисканьем собственных сисек и красными глазами. А рядом цыгане опять же. Ждут суки, когда можно будет её на хату увлечь в хоровую капеллу. Эти типы всегда норовят по-быстрому - и кочевать снова.
Но тут было одно препятствие — Валерон. Его иногда «кли-нит», если он не закусит жвачкой «Love is...». В общем, ему неимоверно понравилась эта, которая руками размахивала в «свете дискотек...». Он пристроился рядом и стал топтаться типа как в 3D. Ну, там руки по оси «Y», ноги по «X», а перегаром в сторону «Z»... Нереально так задвигался мой друган.
Цыганам это не понравилось. Они перешёптывались и тыкали пальцами в нашу сторону. Но помня, что Валерон уже сломал у них три ножа за какую-то хуйню, «бычиться» парни не спешили. Да и я одному Христо чуть руку не оторвал за стадионом «Горняк».
В общем, в перерыв один из ромэлов подошёл ко мне, пока Валерон «дул в уши» прекрасной незнакомке в кожаной куртке.
- Слышь, Беспяткин, у нас хата, тачка, бухнуть - всё как у людей. Вы первые, а уж мы там потом... Тёлка сама хочет, видишь? - дипломатично обратился он ко мне.
- Животные вы, блядь. Вас даже Дарвин не систематизировал. Куда вы лезете, у пацана любовь! - вежливо ответил я.
- Ты меня своими авторитетами не страши, понял? А любовь только у лошадей бывает, — ответил мне цыган.
- Передай своим конокрадам, что кино сегодня до часу ночи, ещё успеете. Нахуя вам опять по кладбищу бегать?
- Хуле ты распизделся, Беспяткин? Опять будете штакетник искать, а его нет нихуя! А у нас «ствол» есть, — почему-то оглянулся цыган.
- «Ствол» — это сила. Но любовь ещё большая сила, поверь мне, — ответил я, не испытывая ни страха, ни совести.
Все знали, что молодые цыгане стреляют только с разрешения родителей, а родители у них пиздец какие строгие. Если пиздюк-цыган просто пальнёт из хлопушки в людном месте, то усатый папа Михай пропишет ему весьма радикальные рецепты по лечению геморроя.
Короче, трюк с хоровым пением отменялся в данном случае. Они это поняли и правильно оценили. Все жили на одном районе и устраивать войну из-за хуйни - это просто глупость. Так и получилось. Я с теми же цыганами-таки поехал на «хату» со штатными красавицами из Малофеевки, а Валерон с «дамой под вуалью» упиздил в сторону Городища, размахивая руками и каким-то грязным пионом.

* * *

- Прости, братан, так получилось. Светка прелесть, я счастлив, ты дома? — орал Валерон в трубку прокуренного телефона.
Блядь, как же было охуенно без мобильной связи. Если люди о чем-то договаривались, то это было табу, догма, руководство к действию. Никаких «если что, я тебе СМСку скину, иль отзвоню типа...». Всё по-простому, как в геометрии и без «збс».
- Иди ты в хуй, я вчера губу о банку порезал и цыгане брелок спиздили, — ответил я.
- Нет, всё нормально. Сегодня пойдём к Светке в Слободу. Родаков нет, тебе будет принцесса с сиськами и шампанское я уже купил, — не унимался Валерон.
Шампанское и Валерон — это серьёзно. Я понял, что посиделки неизбежны, как триппер, и уточнив что-где-когда, повесил трубку.

ВСТРЕЧИ

(повесть о найденном времени)

Светлой памяти Алексея Балабанова

Вот задают мне граждане вопросы: «Почему у тебя, Беспяткин, всякие там мутности и грехопадения происходят ночью? Зачем тебе, дураку, эти вот ночные походы в подпространство и бессонная лирика? Нормальные люди спят ночью и даже под одеялами, а твои глупые герои ходят во тьме в поисках халявной ебли или пьют под мостом из баклажек. Зачем, а?»
А я знаю, почему и зачем. Знаю потому, что в ночных тенях человека ничто не отвлекает. Ни там прораб какой, ни солнечные зайчики в маршрутке, ни «Авторадио» не отвлекает.
Днем всё завязано на деньгах и рекламе, а ночью на романтике и деньгах. Но если хорошо выпить, то и деньги вам похуй. А если воткнуть в уши гарнитуру со Стасом, к примеру, Михайловым, и шагать от прудов с Опытной к вокзалу по железнодорожному виадуку, то и романтика не нужна вовсе. Ты сам такой романтик и весь это чёртов мир становится близок и понятен, как выборы президента, к примеру, или женщины с картин Дега.
Ночью откровений больше и можно спрятаться от политической хуйни и всякого там капитализма. Ну, вы же знаете, как этот капитализм срёт в уши каждому доброму человеку. Наверняка знаете, но всё равно покупаете «Кока-колу». А ночью «Кока-колу» не пьют порядочные люди.
Что пьют? О, дорогие мои, что только не пьют лунные странники за пустыми остановками и возле заборов с проволокой. Но результат всегда одинаков — попадешь в сказку и никаких там тебе квитанций об оплате.
Так вот, значит, виадук. Через платформы и перроны. Провода гудят усталыми басами и прожекторы светят вниз на рельсы и шпалы. Ну, ещё снежок мелкий кружит в лучиках фонарей, словно звёздная пыль.
Вот вам и ответ, почему я шёл сегодня в пьяном виде в этой самой звёздной пыли, будто маг какой или чародей. Правда, без шляпы я шёл, но с бутылочкой православного кагора для волшебства и наушники в ушах у меня были.

Журавли летят в Кита-а-й,
Только ты не улета-а-й...

Там в Китае поди, тоже кто-то бродит под ночными покровами промеж пагод и юаней. Пьяный или нет бродит китаец, не знаю, но журавли не зря туда летают заместо синиц. Определённо не зря. В песне поётся.
А тут мне видится всё нутро страны моей, пока она без трусов дремлет перед новым гадостным днём потребительства. Всё я вижу и слышу многое. И слышу я порой больше, чем вижу. Да, собственно, и смотреть нынче не на что. Мир одинаков и сер, хоть и зима пуржит алмазами, а на перронах следы снежных человеков путаются, словно похмельные пассажиры в поисках платформ и жизненных путей.
Даже запах железнодорожной атмосферы не красил мировое пространство. Но это только на первый взгляд. Это если бежать в кассу за билетом и думать только о нижних полках. Тогда да. Тогда параллельные миры не покажут вам ни острых клыков, ни бородатых карликов в золотых плащах, ни козлоногих всяких там...
Прожекторы светили остро и ярко. Мороз тёр мне нос и бодро скрипел на поручнях и изоляторах. А на безымянной платформе люди моего племени били раздетых наполовину женщин. Одну уже положили боком возле ящика с песком и кровь её чернела рядом.
А вторую пьяные мужчины хватали за тонкие руки и с разбегу впечатывали в бетонный столб, подобно стенобитному орудию. Глухим звуком полуживого тела заканчивалось такое вот мероприятие. Дева падала в снег и гадко вздыхала кровавыми лёгкими.
- Вот что бывает, вот что... Если ты, дура, не уважаешь клиента, - высоким голосом вещал один инквизитор в полосатой шапке с кисточкой.
- Отпустите её, новенькая она, глупая... - неприятно прошипела та, что рядом с песком лежала.
Ещё один человек в клетчатом пальто, подошел к ней и ботинком втоптал её голову сверху, словно увидел крысу.
- Молчать надо! - страшно сказал он и задумчиво посмотрев на результат, сам же себе задал вопрос. - У ней мозги, что ли из носа вытекли?
Третий тип в тёплом спортивном костюме синего цвета поднял за волосы молодую гражданку на уровень колена и плюнул ей в лицо.
- Жива ещё, блядь? - спросил он с тоской.
Девушка закрыла лицо вывернутой рукой, словно кошка умылась. Ничего она не ответила. Тогда все трое схватили её и без торжественных слов скинули на рельсы, чтоб хребет сломался. Потом закурили они и пошли вдоль платформы, тяжело и жалко в сторону отстойника.
А что я? Стоял и смотрел? Нет, я слушал песню.

Ты моё сердце из чистого золота,
И я спасу тебя от холода-а...

Я спустился с виадука по железной лестнице и рассмотрел снег, утоптанный разнообразными подошвами и усеянный зубами, вперемешку с рваным бельём. Женщина у ящика открытыми, восточными глазами смотрела в сторону мерцающего вокзала. Вдавленный по экватору череп не давал мне определить, красива она или, наоборот, безобразна была при жизни. Синий живот выполз из расстёгнутых джинсов, словно зубная паста, а ноги в высоких сапогах скрестились в снегу, подобно гербу города Тулы. Но никаких сакральных символов я тут не увидел и отвернулся от трупа.
Та, которую бросили на рельсы, была красива даже в той нелепой позе, что придал ей Бог перед тем, как принять душу для высшего допроса. Длинные вьющиеся волосы обняли блестящую, холодную рельсу и глаза её были прикрыты в неведомом мне посмертном наслаждении. Голубые, любопытные глаза. Она улыбалась небу и снегу. Я же не улыбался ей. Я её запомнил.

Летит по небу, сквозь облака,
Летит по небу - белая стая-а...

Я пошёл той же дорогой, что и те, которые лишали жизни этих двух в снегу и навсегда. К тому же, впереди засияли огни прибывающего поезда и двигался состав этот к безымянной платформе, на которой делать мне было уже нечего.
Вскоре я пил кофе в зале ожидания, но кофе - это было зря. Все подобные наркотики для неуверенных в жизни людей. Для тех, кто хочет жить вечно или хотя бы надеется получить пенсию по старости. Нет ничего лучше самодельных напитков от тёти Вали или, на крайний случай, от Виолетты Наумовны с улицы Пожарского.
Но я ушёл далеко от тех исторических мест и придётся брать что-то у таксистов. А таксисты — это сумеречные существа, подобные бесам без родословной. Они могут продать вам пойло для экскурсий по лабиринтам ада или, наоборот, нектар для роста крыльев и прочих святых мероприятий.
Я направился к стойбищу таксомоторов.
- За двести рублей это должно быть с наклейкой, - утверждал я.
- Нахуя тебе наклейка, земеля? С наклейкой вся дрянь и продаётся, а тут всё честно. Спирт бодяжный и даже вон что-то плавает, - отвечал мне таксист.
- Ну, то что плавает - это хорошо, но давай две за триста пятьдесят без наклейки, а бутылки я оставлю возле батареи у первой кассы, хорошо? - торговался я.
- Бери две, - согласился ночной бродяга.
И я пошёл обратно в здание вокзала, чтобы купить бутербродов и пакетик сока.
Куда бы я не шел, к истокам или к устью, На радость, на беду, к тебе иду...
В зале ожидания сонные люди, как пауки, притаились в углах и под скамьями. Меня удивила лишь лёгкость одежды пассажиров супротив моего пуховика. А так всё было как обычно - кто-то спал, кто-то терзался путеводными думами, а один не особо юный гражданин спрятался за столбик банкомата и осторожно пил из блестящей фляжки.
К нему я и направился, понимая, что пить без компании можно, но только на ходу и в частном секторе. На вокзале же надо пить без одиночеств и тайн.

ЗАБЕГ

Иногда случается такая хуйня — живёшь, живёшь, а потом - бац! Вспомнишь чего. Слова дурацкой песенки про ежа, приёмные дни нарколога, лицо Наташи Королёвой или народное средство от гонореи. Это как светофор - идешь на красный, а думаешь о зелёном.
Отдельные моменты жизни ржавыми якорями лежат на захламлённом дне нашей памяти и, иногда, вопреки законам Архимеда, всплывают словно говно. А ты думай, во благо это или во вред? Ну, да хуй с ним...
Просто бежал я намедни за автобусом и вспомнил, как когда-то, в период молодой печени, бегал не за автобусом, а иначе. Как? Да вот сейчас и расскажу.

* * *

Может, кто помнит, когда-то в парках были танцплощадки. Такие круглые загоны из деревянных брусов с бабками—билетёршами и вокально-инструментальным ансамблем.
Ансамбли эти были значимее, чем народные артисты, и уж тем более круче, чем рэпер Баста. Членов этих ансамблей знали в лицо и играли они на гитарах социалистического лагеря - а это надо было уметь. Любой современный лабух, иль там Дима Би-лан, сможет взять два аккорда на «Фендере», чтобы поймать тональность. А раньше о такой хуйне никто и не думал! ВИА районного масштаба ебашили драйв, смутно догадываясь, что наркоман Хендрикс был бы ими доволен, если бы играл на тех же «дровах», что и они.
Да ладно, ближе к теме, а то ностальгические сопли можно размазывать по бумаге долго, а у читателя время тикает. Короче, на танцы ходили пацаны и девки. Слово «быдло» тогда не знали и потому все жили легко и непринуждённо. То есть, ходили на танцы и делали красиво.
Сейчас в гоп-клубах «убитый» намертво ди-джей крутит ручки своего патефона и, поддерживая спадающие наушники, поливает «кислотой» поколение «Ягуара». А хуле, звёзды танцпола, стробоскопы и сканеры, суб-басы и DranToVBassbi, адреналин и тектоник. Вечеринка, блядь.
А тут 70% музыки советских композиторов и сумочки на полу. И вокруг этих сумочек танцуют молодые люди, не отягощенные курсом доллара. Честно говоря, он им вообще был похуй, этот доллар. Бля, опять отвлёкся.
Заебались мы с друганом Олежкой играть в карты и цапать за джинсы («У кого на жопе «Рила», тот похож на крокодила») дворовых девчонок. Решили мы сходить на танцы и увидеть новые горизонты. Конечно, там реально можно было получить по еблу, но это того стоило.
Драки на танцплощадке и вне её — дело тупо традиционное. Если ебашиться один на один, то тут хуле, всё ясно и романтики нет априори. А вот когда кодлой от ограды к ограде — это как бы пиршество Марса. Ведь на танцплощадку приходят люди с чужих районов и готовые к конфликту! Трещат цветные рубахи с длинными воротниками, визжат девки, лязгают зубы. Ну, я ж говорил - традиция.
Ебал я эти традиции, честно говоря. Но на танцы мы всё же пошли, хоть и возраст не позволял выёбываться перед сценой и местными полководцами.
И вот гитарист Саша Кирьянов делает своё соло, а потные, горячие тела совершают ритуалы советского вуду. И мы с Олежкой, выбрав-таки девчонок, стреляем глазами как бы мимо, вскользь, типа похуй.
А нет, не похуй. Кадрить девчонок, не снимать тёлок — вещи далёкие, как созвездие Гончих Псов. Сейчас за «косячок» и баночку «Rash» можно по-быстрому выебать, к примеру, гламурную лохушку за третьей колонной справа от бара, а тогда за полупоцелуй надо было совершить такие подвиги, что любой президент может спокойно давать тебе звезду Героя или льготный проездной билет.
Короче, кружились мы, как волки вокруг деревенского почтальона, перед двумя плотными, длинноволосыми гражданками в светлых, коротких кримпленовых платьях.
Сестры, что ли? Не, ни хуя не сестры - просто мода такая. Да хуле нам мода, тут надо на танец пригласить, и что б тебя к чертям мягко не послали!
Первым пошёл Олежка. И, прокатило! Он уже под Юрия Антонова медленно так водит свою жертву, приближаясь к приятной, романтической прогулке «до дома».
А, ебать тот паровоз, была не была! Я, как мне казалось, независимой походкой, рулю к большеглазой девчонке с чувственным полуоткрытием рта. Красивая. По крайней мере, я в то время так думал. Ведь ещё не было Шакиры и группы ВИАгра. Только ВИА.
Музыка романтично льётся, пизженные с соседней стройки прожекторы с цветными стёклами мигают, а девушка почувствовала, что сейчас к ней доебутся на предмет потанцевать и прижаться. Они, сволочи, всегда это чувствуют, даже если ты не прёшь, как конь, по жнивью в поисках клевера. А я пёр -как актер Леонид Куравлёв с романтикой в глазах и в новых брюках.
Можно вас? — задаю я единственно правильный вопрос.
А пивом угостишь? — сказала бы современная сучка с мятной жвачкой на губе. Фу, блядь!
А вот тогда, она (одна на всю танцплощадку) просто чуть приподняла не исколотые «винтом» загорелые руки и я так же молча привлёк её к животу.
Мы кружимся в танце, как там у классиков говорится. В темпе чуть быстрее lento, но медленнее чем adagio. И это, блядь, такое ощущение, ну хуле тут объяснять... У каждого было по-любому. Но вот вспомнишь когда, сердце летит куда-то в сторону южного полюса. Хочется, чтобы мелодия не кончалась, и ты мысленно ругаешь того же Юрия Антонова за охуенные, но короткие песни.
А она, твоя избранная, твоя нежная и мягкая, как одуванчик, девушка, кажется тебе если не ангелом, то, по крайней мере, секретарём комитета комсомола. О, эти танцы уходящих «семидесятых»!
Но всё кончается почему-то. Я про медленную песню. Зато теперь мы говорим на «ты» и можно держать её за вспотевшую руку в ожидании следующего «медляка». Олежка с той, другой подружкой подваливает к нам, и уж вот тут-то можно лепить «горбатого» про полпачки сигарет и початую бутылку «Абрикотина».
Куда-то в преисподнюю рухнули стеснительность и робость. Мы смеёмся и дрыгаемся. «По французской стороне-е-е...». И весь народ тебе похуй. Потом снова относительно грязные танцы и моя девушка, видя, что я наматываю сопли, тихо спрашивает:
- Ты можешь меня проводить?
- Бля, да хоть восемь раз! Да хоть на БАМ! Хоть до рынка и обратно! — мог бы воскликнуть я, но вместо того говорю:
- Конечно, я провожу тебя, Лена (её Леной звали).
Если бы я даже знал, что меня ждёт в ближайший час - полтора, то наверняка ответил бы то же самое. Это природа, которую наебать не сможет даже покойный подданный её величества Борис Березовский.
А в это время на танцплощадке назревал почти Карибский кризис. В воздухе повисло воинственное облако предстоящей драки. Мочилово должно произойти и оно произошло.
Я успел отпихнуть Лену к ограде и попал под «каток». В массовой драке никого не ебёт, сколько у тебя лошадиных сил и какая динамика. Тебя ебашут. И ты хуяришь в биомассу, пока не получишь удар, предназначенный тебе Богом. Верите, нет, я избежал этого удара и только рубашка лишилась трёх пуговиц.
Чужаки были с позором выгнаны с танцплощадки и бодро побежали за подмогой в свой район.
Мы с Олежкой и новыми подругами решили не дожидаться «Куликовской битвы» и мирно отчалили из парка. Мой дру-ган, загадочно поморгав глазами, срулил со своей ненаглядной в сторону детской поликлиники. Ну а мы с Леной идиллически побрели вниз по холму к частному сектору.
Мы болтали обо всём и держались за руки. Вечер был теплым и ласковым, как Арина Родионовна. В низине гудел и ворочался металлургический завод, а в небе только-только появился полумесяц и отвернулся, чтобы не мешать нашей маленькой любви.
Так и шли мы в сиянии небесных светил в сторону Сокольского сельпо, полные томления и неги. Так можно идти целую вечность, но, тем не менее, мы подошли к калитке её дома и остановились. Нет, не для поцелуя мы остановились, какие на хуй поцелуи в первый день знакомства! Просто она, приоткрыв калитку, сказала мне «спасибо» и улыбнулась так, что я чуть не проебал важный момент.
Метрах в семидесяти от меня, со стороны речки, двигалась колонна, отнюдь не первомайская. Вместо транспарантов с вечным словом «Слава...!» в руках демонстрантов были фрагменты штакетника и велосипедные цепи. Это была та самая долгожданная подмога, ну я говорил уже. Ага.
Так вот, пока прекрасная Елена медленно закрывала скрипучую калитку, с прежней обворожительной улыбкой на милом личике, я отсчитывал секунды для полноценного сьёба по методу Валерия Борзова.
- Мы ещё увидимся? — сквозь зубы прошептал я как подросток Ромео.
- Как хочешь, — тихо ответила мне Лена, Леночка. Конечно, это было «Да».
- Хочу, пока, до встречи! — с достоинством закончил я романтику, всей кожей ощущая воинственное поле справа от себя.
Калитка закрылась. Я даже не помню, закрылась она или нет, потому что давно уже мчался, как вольный каменщик, по освещенной фонарями аллее. А за мной раздавался тяжёлый топот взбесившегося стада и крики с окончанием «пиздец!».
Вот примерно так надо отбирать легкоатлетов в сборную. Полная отдача сил и прочих качеств. Я был великолепен.
Блядь, как часто судьба любит ставить свои дурацкие эксперименты! Ведь может же она заснуть, например, или посмотреть телевизор. Нет, ни хуя - не будет она смотреть этот чёртов телевизор.
Короче, бегу я значит вольным стилем от этих, которые... И вот он, поворот на бугор. Частный сектор заканчивается. Я красавец. Я...
О нет! Это как? Зачем?! Нахуя?!!
Прямо по курсу на меня вываливает толпа «наших». Вываливает не менее агрессивно, чем та, которая, ну вы поняли. И что самое глупое — они принимают меня за авангард противника. Теперь я абсолютный авангард, для всех. Ну, а скажите пожалуйста, какой я нахуй авангард?
Нет же, впереди я слышу вопли «Вот они, мочи козлов!» или что-то в этом роде. Сразу же за этим раздаётся всё тот же знакомый мне топот стада.
Помните увлекательный мультфильм про мальчика Маугли, где в ущелье буйволы чуть не затоптали полосатого кошака? Вспомнили? Ну, тогда вы поймёте и мою ситуацию.
Конечно, выход есть, но почему всегда вот так. Остановиться и сказать не дрожащим голосом — «Я свой» значило... Интересно, а что бы это значило? Да нихуя не значило. Им похуй и тем - похуй. Всем похуй, кроме меня.
И тогда я сделал то, что делает настоящий мужчина перед лицом неминуемой опасности, сопряжённой с инвалидностью. Вот именно, я сиганул через чей-то забор с колючей проволокой. Порвал штаны, но был спасён от пиздюлей и унижения. Правда, подумал я об этом раньше, чем угодил ногами во что-то мягкое и волосатое.
Оно метнулось от меня, видимо тоже охуев от неожиданности и грубо залаяло. Звякнула цепь, и этот звук показался мне весьма неприятным. Цепь была очень длинная.
Человек царь природы. И именно поэтому я сообразил быстрее, чем друг царя природы. Я рванул по чьему-то огороду, взрывая грядки с морковкой и редисом. Овощи летели в небо, как олимпийские салюты. На крыльцо выбежал какой-то кулацкий потомок и заорал что-то насчёт моей матери. А позади меня неслась громадная немецкая овчарка, уже не лая, но рыча.
Мамочки, да где же тут тылы? Ведь огород должен когда-то закончиться! Сердце моё билось громче, чем малый барабан ансамбля «Песняры». И билось не зря - вот он противоположный забор, гораздо выше прежнего.
Вот все говорят Бубка, Елена Исынбаева. Ну и хуле? Без шеста, под аккомпанемент хозяина огорода и его собаки, я взял высоту и, возможно, рекордную. Вслед за мной посыпались комья земли с кед. Они безнадёжно отстали от меня (комья). Я продолжил движение по другому огороду, и это не принесло мне облегчения или хотя бы веры в Господа Бога. А знаете почему? Я и сам не знал, пока не въебался.
Наверное, многие знают, что такое плетёная корзина. Ну да, это такие типа сумки из веток ивы с крепкими ручками. С корзинками хорошо ездить на рынок и покупать яйца десятками — в автобусе не подавят и если чего, этой корзинкой можно переебать кого по горбу за грубость и невежество.
Но вот бегать с этими предметами на ногах я никому не советую. Какой-то советский предприниматель наплёл этих корзин великое множество и поставил на моем праведном пути, может для просушки, а может специально, тварь. В пылу весёлого забега я попался в эти корзины и бежал, подобно лыжнику-разряднику. Вдобавок владелец этих корзин завопил на всю улицу, что его грабят и, возможно, насилуют.
Мне повезло. Переваливаясь через ограду, я потерял необычную обувь и припустился по параллельной улице в первозданной, то есть в привычной для меня экипировке.  Вы спросите, почему опять припустился? Да, блядь, потому, что из калиток повылазили любопытные граждане и спрашивали, кого же собственно грабят. В итоге я успел выскочить на свой район и вполне оправданно перешёл с «галопа» на «рысь».

ГУСИ

Я пришёл на кладбище не просто так. В такие места вообще просто так не ходят. И не бегают. Я же прибежал извне, гонимый неприятным чувством навроде страха. Нет, я не шибко-то и боялся этих, с граблями и лопатами, но встреч всяких не желал, уж поверьте. И водосливную плиту, кило так на тридцать, было жалко, и достоинства тоже. А злые слова, вдогонку летевшие, противны были мне, как человеку с паспортом и пропиской.
Да, я крал чермет с дач и гаражей. Да, я - не пример для поколений и опустившийся на дно патриот. Но разве вы - там, в правлениях и чёрных похабных лимузинах - лучше? Да ничуть не лучше, только чище там у вас, и кофе пахнет.
А от меня пахло всяко, тяжело и политически безграмотно. Но зато я вдыхал воздух с дымком, и дачников на дистанции объебал в разы.
И вот на кладбище я промеж могил кружил подобно ящеру, да на чужие мёртвые лица смотрел.
Вот если отправился какой гражданин по светлой дорожке в сырую землю, так и уравнялось в мире нечто материальное и духовное. Все мы тут на весах, словно гуси, лежим, а супротив торгаши гирьки перебирают. Насколько ты, к примеру, весомей, чем Бродский какой, иль Черчилль? Кто природе более полезен, и кого она примет с радостью, а кого - с омерзением? Вот о чём думал я, пока не присел на скамейку, синим цветом выкрашенную, в окружении венков от родных и близких.
Красивая женщина смотрела на меня со свежего лакированного креста. И лет ей всего-то - тридцать пять. Чёрные волнистые волосы, глаза-смешинки с длинными ресницами, ямочка. Померла, значит. Или погибла. Да какая, собственно, разница. Весы качнулись где-то там, у горизонта, и зацвела первая вишня.
- Привет, Юля! Вот ведь, какая хуйня творится, — обратился я к кресту.
Никто ничего мне не ответил, да и не ждал я как бы.
- Съебал отсюда! Хмырь драный! — громыхнуло вдруг
враждебно у меня за правым плечом.
Я, конечно, обернулся, вспомнив про дачников с лопатами. Но нет, не садовод-огородник стоял возле березы с молодыми листьями. Крепкий, с залысинами, гражданин смотрел мне в душу, нервно дёргая молнию на спортивном костюме. В такой одежде не хоронят, значит - живой он. И почему-то полон злых аур.
- Родственник? - спросил я, привставая со скамейки.
- Хуёдственник! - честно ответил он мне.
- А чё ты тут в святом месте бранью кидаешься, хамло, блядь? - поинтересовался я аморально.
Я хоть и краду вещи тяжёлые и мне не принадлежащие, но в тихих кладбищенских приютах не терплю бытового непотребства и злых наветов.
Мой гость перестал дёргать молнию и пошёл в бой.
Мы катались меж оградок и венков, словно на корпоративе. Не было только песен Лепса и водки на столе. Да! В борьбе он был подобен Хабибу, но стоило мне выскользнуть из цепких захватов, уж я стал подобен Мак Грегору. Да и выдохся он как-то быстро. Я бил его дальними и успокоил на маленькой могилке неизвестной бабушки в белом платочке.
- Хорош махать, дай отдышусь! — устало крикнул он
мне, взъерошив редкие волосы.
Я стоял молча, ожидая подлой хуйни. Но не дождался.
- Зла во мне много, жалко мне эту Юлю, но сама виновата, — сказал он, обращаясь к неизвестной бабушке.
- А что это она виновата? - стало мне любопытно.
Он посмотрел на меня мутными очами и махнул рукой. Этой же рукой он вытер кровь из носа и сопли.
Над нами пролетела кукушка, гонимая тучей воробьев (прямо, как я намедни). По кладбищу прошелестел вялый ветер, а через дорогу, в дачном посёлке, завыла грубая певица Лобода.
- А то и виновата! — вздохнул боец. — Смотреть надо,
кто рядом готов луну с неба, кредит готов, любить готов...
Резанула меня эта готовность, но интересно мне стало, почему слёзы у мужчины вдруг по щекам поползли.
- Тут на могилках можно бухла пособирать, — предложил я.
- Да есть у меня, — сказал он, поднимаясь с гробнички. — Антон я.
Я пожал протянутую руку и представился самолично.
Антон тяжело переместился к той самой берёзе с молодыми листьями и поднял пыльный рюкзачок, в котором звякало. У этой же берёзы, в кустах боярышника, мы выпили водки по сто пятьдесят, закусили колбасой и повздыхали тоже там.
Потом, уже у могилы этой вот Юли, выпили ещё.
- Я могу всё стерпеть - в жизни всякого видел! Но вот с этой, — он ткнул пальцем в фотографию на кресте, — плохо вышло. Хуйня, короче.
- Знал её?
- Недолго. Час, два - не помню.
- О как!
- Да, Интернет ёбаный, - всё зло там! — злобно вскрикнул Антон, доставая водку.
- Согласен, там не просто зло, там блогеры и Роскомнадзор, — поддержал я его.
Мы выпили ещё чуть-чуть и не тронули колбасу. Юля смотрела на нас насмешливо и очень медленно моргала длинны­ми ресницами. Шевелились ленты на венках, и сверху падали какие-то враждебные семена.
- Я жену потерял лет пять назад. Сбил один мажор на  Ауди, на тротуаре. Отмазался на «условку», а мне три года, как с куста. Я ж за дело его отхуячил. Но суду похуй. Да всем похуй. Короче, жизнь по пизде, как у тех, кто местью иль там гневом заполнен под крышку. Но отлегло вроде. Дома пусто,
правда, но работы много. Сварщик я, паспортист. Деньги есть. Купил компьютер. Интернет провёл. В «танки» играл по вечерам, в «Одноклассниках» зависал. На работе особо не пообщаешься, а тут, пожалуйста, всякого народу полно. Виртуальность, блядь... — неприятно вздохнул мой кладбищенский собеседник.
- Соцсети от сатаны, — согласился я, — как и Windows 10.
Он посмотрел на меня невыразительно, без удивления и интереса. Затем снова заговорил в сторону упокоенной Юлии.
- Ну вот там, в этой, сука, сети, я с ней и познакомился. Вечерами трепались в чате, я «танки» забыл. Да обо всём забыл. Она со своим мужиком разбежалась, в печали тоже. А со мной все мысли наружу, все чувства и там ещё чего. С неделю мы друг другу раны вскрывали, словами обнимались, жалели и прощали, ругались и мирились. Словно в реальной жизни, по-настоящему, что ли. А потом она фотку прислала. Я перед работой смотрел на неё, после тоже смотрел. На заставку поставил. Ей потом свою рожу послал. Она лайкнула. Ты представляешь? - взмахнул руками Антон, словно птица ворон.
- Да, но всё это цифры, нули-единицы, а на том конце провода, живые люди сидят, словно на игле, и забывают, как жасмин пахнет. Знаю я всё это, потому и чермет пизжу! — не удержался я.
- Ну да. Вот и решили мы встретиться в клубе каком-то. Не люблю я эти клубы, там музыка тупая, и мерцает всё, словно электроды сырые. Люди кругом мутные, с красными глазами, бродят друг за другом, как собаки и под хвостом нюхают, — продолжил он.
- Экстази и кислота какая-то. Там в этих мёртвых помещениях всегда такая хуйня. Там водку не пьют, там зависают, — сказал я, и посмотрел на пыльный рюкзачок.
Мы опустошили наконец-то бутылку и закусили луком. Это вот хорошо. Это всегда хорошо - когда лук есть, а войны нет. Антон продолжил свою историю.
- А мы вот встретились. Обнялись, словно после долгой разлуки. Поцеловались. Танцевать, правда, не танцевали. Там ритм какой-то поганый - туц-туц. Бормочут что-то про вино красное и наркоту. Говно, короче. Я её в бар повёл. Денег много, хуле жалеть. Там в баре коктейли вонючие, но с зонтиками, и названия какие-то странные. Выпили этих странных. Говорили, говорили, говорили... Ну, словно всю жизнь друг друга знали. Бывает же такое. Я-то особо трепаться не люблю, а вот с ней - как в кино. И слова сами подбирались. Только вдруг заметил я, что она молчит как бы, а я говорю в пустоту. Спросил - что не так? Говорит - всё нормально. Выйти ей надо в дамскую комнату. Да не вопрос! Я тут пока меню изучу. Салаты там и мидии какие-то... — Антон вдруг замолчал, думая о чём-то за пределами кладбища. Наверное, о мидиях.
В это время на соседнем секторе захохотала выпь. Откуда тут выпь? Тут и болот-то поблизости нет. А может, и не выпь это была, но кто-то захохотал - это уж точно. Сварщик очнулся и посмотрел на природную среду пьяным взором.
- Она не вернулась? - спросил я.
- Нет. Я пошёл искать.
- Нашёл?
- Да. С этим её бывшим у колонны справа. Почти у выхода. Они взасос там. Ещё чуть-чуть и начнут шпилиться, словно новобрачные. Ну я и подошёл. Спросил - чё вот тут за хуйня происходит? Этот в костюме ощерился, словно в лотерею выиграл, а меня гнев облепил словно вата. Плывёт кругом эта жизнь, странная и глупая.
- А она?
- А она говорит мне о том, какой я исключительно хороший человек. Её жизнь перевернул, переосмыслил за неё эту, блядь, жизнь! Помог из депрессии выбраться. Николай её вернулся и тоже благодарен мне за всё. А хуле мне эта благодарность? Я ж не на поебки пришёл в притон какой, я любил эту тварь в синем платье с блёстками. Глаза её, ресницы, голос и руки. Да что тут объяснять? Получилось плохо. Ты понимаешь? — повернулся он ко мне, словно следователь из Правобережного РОВД.
- Понимаю, хуле. Ты там кого ёбнул, да?
- Нет. Тогда я ушёл. Потом я вернулся. В бардачке нож взял (сам делал по рецептам преступным). Ну и когда вышла она к машине... В общем. Тот Николай только еблом щёлкнуть успел, а я уже дворами до хаты шустрил. Собрал, что надо, и - в бега. По профилю в сетях этих меня найдут быстро. Да найдут, конечно, знаю. А пока не возьмут, я вот тут вшиваюсь. Бухаю, пока есть на что. На киче поскромнее будет. А тут я, как бы, с ней общаться продолжаю. Без Интернета. В живую, что ли. Иногда она отвечает, но всё больше - я. Ночами тут тихо. И теплеет воздух, чувствуешь? — указал он рукой куда-то в сторону мусорных контейнеров.
- Да! Весна победила. А ты сам спалишься или будешь шкериться до последнего? —ц спросил я, как гражданин и патриот.
- Я тут буду, пока не придут, хуле ещё делать? Будешь ещё пить?
- Нет, тебе долго кантоваться тут с Юлей, а мне домой пора, — ответил я безответственно.
Антон как-то по лошадиному мотнул головой и, обогнув оградку, сел на скамейку синюю. Впрочем, уже и не синяя она была, а тёмно-серая в сумерках, которые вот тут опустились рядом. И не видел я, моргает ли романтичная женщина Юля на фотографии или плачет.
Тени. Тени упали на Землю, словно сажа, и в небе зажглись фонарики далёкие-далёкие, как мечты наши. Как любовь там, или жизнь без прибавочной стоимости.
Я покинул убийцу без слов и сожалений. Не нужны ему слова, и сожаления эти тоже не нужны. А во мне всё сильнее просыпалось героическое желание вернуться туда, на двенадцатую линию, в десятый дом, где водосточная плита ждёт меня за баком. Там ещё две батареи в пять секций у забора лежат, и скворцы в деревянном домике жизнь свою налаживают. Вот ведь, птицы эти. Верные. Поют, червей таскают и ветки всякие. А мы - словно те гуси на весах, всё ждём чего-то. А хуле там ждать, скажите мне?

ЛАРЕК

Купили мы этот ларёк аккурат 15-го декабря. За пятьсот долларов. Вместе с оборудованием для разлива пива купили.
Зима. Вьюга. Холод — аж пиздец! Какое тут, нахуй, пиво?
Да и сам киоск располагался на конечной остановке автобуса № 2. Тут только местные из частного сектора и дачники. А где взять дачников в это время года?
В общем - трагическая глупость и утопия. Пивной бизнес пшикнул и погас, как мокрая спичка.
Мы купили кегу с «Жигулевским» и, включив тэн на 1,5 кВт, сели в тягостном молчании.
Влад «насифонил» две кружки свежего напитка.
- Ну, и хуле, теперь? - спросил я в его сторону, прихлебнув пива.
- Пиво пить, - куртуазно ответил Влад.
- Какое блядь, пиво?
- «Жигулёвское», мы ж теперь бизнесмены, ну типа ИП.
- Мы идиоты — предприниматели, нам надо пиво продавать и гнаться за прибавочной стоимостью. Ты чего, Маркса не читал?
- Не, я больше фантастику и Бёрджеса. А пиво заебись.
- Пиво хорошее, а вот наше предприятие совсем не заебись!
- Всё устроится. Не ссать, клиенты будут.
Я приоткрыл окошко и ткнул пальцем в серую мглу. Вне уютного киоска носились ветры и снежные плевки. Проехал какой-то бедолага на «Ниве». Скоро Новый Год. Но это не принесло мне облегчения.
- Ты хоть смотрел на улицу, любитель фантастики? - продолжал я либерально ныть.
- Да зима там, вьюга и холод. Это разве не характерно для второй половины декабря? - бил меня Влад фактами, наливая вторую кружку.
- Конечно, зима и мороз с осадками. Чего делать будем?
- Пиво пить...
- Тьфу ты, блядь!
Влад обладал удивительным качеством — ему всегда и везде всё было похуй. Ну просто абсолютно. Я, граждане, никак не могу это понять.
Он втянул меня в эту дрянь с покупкой пивного ларька. Он убедил, что на пиве ещё никто не «прогорал». Это золотая жила, источник богатства и процветания. И я «повёлся».
Бросил я воровать органические удобрения из обанкротившейся «Сельхозхимии». Ведь всякие суперфосфаты и аммо-фосы, селитры и нитраты — реально приносили три «штуки» в день минус бензин. Жить можно.
И тут появился Влад с диском «Doors». Размахивая руками, развернул мне картину вселенской гармонии, если мы купим неожиданно подвернувшийся пивной ларёк.
И вот мы сидим тут, словно троцкисты какие-то и ждём мировую революцию, которую товарищ Сталин уже давно отменил раз и навсегда.
- Всё просто, Беспяткин, скоро должен прийти один человечек и наш бизнес покатит, - заговорщически прошептал он.
- Какой ещё, бля, человечек? Чего ты несёшь? - закипал я.
И тут в железную дверь киоска кто-то умеренно постучал. Влад вскочил, расплескав пиво.
- Это он! - воскликнул мой напарник по бизнесу.
И тут же он, звякнув металлическим засовом, распахнул дверь. В помещение ворвалась подлая зима и хорошо знакомый мне главред детского журнала «Золотой ключик» Зубов. В руках он держал увесистую, большую дорожную сумку. В сумке что-то звякало и угловато топорщилось.
- Бог в помощь! - сразу заорал он.
- Конечно в помощь, - вторил ему Влад.
- Ты чего такой кислый, Беспяткин, - обратился ко мне Зубов.
- Да так, ничего, присаживайся. Бога нет, если что, - ответил я, понимая, что сегодня мы будем пить не только пиво.
Но я жестоко ошибся. Когда Зубов проглотил полторы кружки нашего «жигулёвского», он полез раскрывать свою объёмную сумку.
Вместе с Владом они вытаскивали на свет знакомые всем российским гражданам части фантастического самогонного аппарата. Разложив все эти змеевики и крышки на полу, Зубов выпрямился и торжественно сказал:
- Сегодня менты придут, а аппарата нет. Но мы не привыкли отступать, самогон будем здесь гнать!
- Поэтище, блядь, поэтище! - воскликнул Влад и зашипел краном, наполняя очередную кружку.
- Вы ёбнулись, братцы, какой самогон! Это киоск для продажи пива и орешков. Нас не просто закроют, нас административно выебут посредством штрафа! - праведно возмутился я.
- А до 31-го брага и не созреет, а в Новый Год всем всё похуй, - профессионально обломил меня Зубов.
- Ну что я говорил? Бизнес не умрёт! - подхватил зубовский позитив Влад.
- Ну да хуй бы с ним. А где клиенты? - не унимался я.
- Клиенты будут, - таинственно ответил Зубов.
- Ну, как угодно. Самогон так самогон, - сдался я и потянулся к крану.
В этот вечер мы собирали аппарат и допили все пиво. А его (пива) было много. Домой я вернулся посредством неизвестной мне телепортации и напрочь забыл обо всём.

* * *

Оставшееся время до Нового Года мы провели в трудах и заботах.
Я оборудовал ларёк дополнительными полками и завез всякую необходимую закусь. Зубов напечатал в типографии специальный выпуск детского журнала «Золотой ключик», где на обложке красовался бородатый Санта Клаус, и было написано: «Шутка от Деда Мороза - настоящий пшеничный самогон для настоящих россиян. Сказка только начинается!». Далее шли наши адрес и карта проезда. Всё это украшалось снежинками и колокольчиками.
- Взрослые часто читают детям наши сказки и рассказы, тираж большой, так что должно сработать, - уверял меня Зубов.
Влад разносил журнал по дворам и подъездам, проводя ещё и устную агитацию. Потом он бежал в подвал и проверял готовность браги. У него был свой рецепт с применением овса и какой-то ультрасовременной дрожжевой смеси.
В итоге гнать самогон мы начали за три дня до великого праздника Зимы. Это был процесс становления нас как личностей. Если ты не наркоман иль там сектант какой, то должен уметь работать с самогонным аппаратом. Ну, может не с таким как у нас, но хотя бы самым простым из ведра и пластиковой пятилитровой баклажки в качестве охладителя.
У нас был настоящий полуавтомат. При достижении необходимой температуры 72 градуса он автоматически, посредством реле, регулировал нагревательный элемент. Вдобавок, вся перегнанная жидкость проходила через угольный фильтр и специальный сепаратор. В итоге мы на выходе получали идеальный самогон с легким амбре - как в книжках у французских классиков. Его мы разливали по стеклянным бутылям и запечатывали, как редкий коньяк. Мы почти не пили и мало ели. Мы стремительно вращали планету навстречу Новому году. И вот, наконец, последняя бадья с брагой заряжена для любителей свежатинки и Влад сказал: «Пиздец, завтра произойдёт вселенское чудо и мне трудно сейчас говорить...».

АВТОБУС

Холодно здесь, у вокзала, на полуосвещённой остановке, где громадные хлопья проклятого снега вьются вокруг, как вампиры, больно кусая за шею. Пустой город, пустые огни и пустая пьяная жизнь на дне этого каменного мешка. Таксисты, словно ночные падальщики, проносятся по завьюженным улицам.
А я стою на остановке, в надежде на последний автобус, потому как идти с новых микрорайонов до окраины в такую погоду и с таким настроением — паскудство.
Чёрт, я знал, что мы только подъебнёмся в подъезде на девятом этаже и она пойдёт домой довольная — вроде, как королева бала. Возляжет озябшая в теплую ванну, посмотрит телек и заснёт, как кошка, свернувшись калачиком. Но моё тело шло пять кварталов до вокзала по трамвайным рельсам, съёжившись от ветра и колючего снега. Шло упрямо, глупо и безысходно.
Блядки. Да, это называется блядки. Это то, чем гордится моя страна со времён запуска первого спутника. Мы ходим по родной земле, родному городу, посёлку или селу как пилигримы, как волхвы, иль там как миссионеры. Ходим в половой думе и мятой одежде.
Но сегодня я идти больше не мог. Я стоял на остановке и мысли слабо ворочались под тонкой шапочкой а-ля «гандон». Зима старательно пела мне колыбельную для вечного сна, а я слушал её и боролся с желанием присесть на скамейку в тени остановочного павильона. Уж там бы я дослушал эту песню до конца.
Однако, на этой самой скамейке уже кто-то сидел в сером плаще, без шапки и в женских сапогах. Её волосы, покрытые снежной сединой, рассыпались по плечам словно водоросли. Лицо, белее сахара, было недвижимо и поразительно красиво. По-моему, под плащом на ней ничего не было.
- Эй, гражданка, вы тут часом не охуели сидеть? - вежливо спросил я.
Она медленно подняла голову и чёрным, бездонным взглядом окинула мою фигуру. Я видел, что говорить ей не хочется - она дослушивала последний куплет зимней песни.
- Ни хуя не замерзать! Это приказ! - рявкнул я, и стал тормошить девушку, словно полицейский работягу после получки.
- Мне не холодно, - скупо ответила она.
- Тебе ой как холодно, дорогая, поверь мне. Надо найти подъезд и там погреться, - твердил я, зная, что в ближайших домах всё на домофонах.
Не надо подъезда, ничего не надо, — шептала она, обращаясь к кому-то вне реальности - Отодрали и выкинули, чего ещё надо? Одежду выкинули по дороге, холод - это даже лучше, чем ваши хачапури...
Я понял обычную ситуацию, когда джигитам похуй чья-то там сраная душонка, а надоевшее за день тело просто раздражает. Таких проституток часто выкидывают, где попало и как попало. А ведь она красивая. Да она даже сейчас красивее, чем Снежная королева! Вот только тепла в ней не осталось - это факт.
Я лихорадочно думал, как выдернуть её из тьмы, но в голове вертелась пошлая песенка какого-то Дениса Майданова. Под неё мы целовались с той, которая сейчас спит в тёплой постельке.
И вдруг, просто как в сказке, к остановке подкатил последний рейсовый автобус жёлто-зелёного цвета. Он светился caлонным светом и габаритами. Мягко раздвинулись двери и я почувствовал тепло.
Сияние автобуса изменило лицо проститутки. Она улыбнулась мне. Да мне, а не автобусу она улыбнулась. Странно, но девушка смотрела на меня как на человека. Спокойно и ласково, без муки и напряжения.
Я помог ей встать и подняться по ступенькам общественного транспорта. С каждым шагом она наполнялась жизнью иль как там ещё. Уже в салоне она обернулась и сказала: - Иди домой, дорогой, ты добрый, спасибо...
Ни хуя себе спасибо, а я чего это, не поеду что ли? Конечно, поеду. И с этой светлой мыслью я стремительно вскочил на подножку автобуса.
Понятно, что я удивился, когда оказался на проезжей части в снегу и грязных льдинках. А последний автобус, качая габаритными огнями, поплыл далее от меня словно детство. Вскоре он исчез за поворотом, где мерцала вывеска аптеки готовых лекарственных форм.
А я снова остался на мёртвой остановке, наедине с холодом и рухнувшими в ебеня надеждами. От такой несправедливости меня просто выворачивало наизнанку. Мне стало жарко, я был зол и неприветлив, когда меня забирали менты. За это меня ёбнули дубинкой по ногам?
В «обезьяннике» были люди и я. Там и прошла вся ночь.
Утром дома грелся водкой с красным перцем и мёдом. Но меня весь день бесил чёртов автобус. Потом я просто о нём забыл. А, может, его и не было вовсе?

* * *

Человек существо из ряда вон - он недоверчив, глуп и жаждет новизны бытия. Но нет этой новизны, только всё та же любовь на продавленном диване, водочный перегар и праздник Пасхи. Ненужный, но весёлый праздник. Куличи там и прочая поеботина.
Где мы были, кого видели - неважно. Наша компания потерялась ближе к часу ночи и каждый, избрав важный путь, уплыл по своим сторонам света.
Я брёл по Студёновской, вниз к церкви. Мне было приятно думать, что выпитое - хуйня по сравнению с ночной прохладой и моим мироощущением среды. Практически пустые улицы и чья-то блевотина на тротуаре настраивала лютню моей души на мажорный лад. Я шагал, как в стихах Владимира Маяковского - «ускоряя шаги саженьи». Особенно когда под горочку.
Их я заметил издалека.
Трое ебашили одного. Били по-праздничному - жестоко об асфальт и ногами.
Если вы думаете, что я замедлил шаг и осторожно прижался к кустам волчьих ягод в надежде переждать событие, то вы ошибаетесь. Причем глубоко и позорно.
Меня также когда-то пиздили возле «Детского мира». И это, граждане, не нравилось мне. Тогда к нам подбежал какой-то пацан и мы вдвоём отбились от гопоты. Спасибо тебе, неизвестный боец, пропавший в пучине памяти, но не забытый сердцем.
Так что я кинулся вниз к пасхальному побоищу, полный сил и отваги. Причем я орал отнюдь не гимн России и не святые псалмы, а грубые слова бригадира Иваныча.
- Стоять, блядь, коматозники, сейчас «скорая» приедет, разряд вам в душу, бля-а-а! - ревел я в пасхальное небо.
Те трое как-то по-антилопьи встали, в тревоге озирая головами окрестности. А там был я - нелеп, буен и, похоже, с тополиным дрыном в руке (подобрал по дороге).
Уже метров за двадцать до поля сражения от тех воинов на месте и следа не осталось, а ведь я так хотел въебать кого-то по виску, а уж потом как получится. Может, меня бы тоже распиночили, словно на чемпионате мира по футболу. Это уже неважно.
Когда я подскочил к лежавшему на тротуаре бедолаге, то он тихо стонал, как в церкви. Его кровища отвратно растеклась по асфальту, словно винтажный портвейн «Кавказ». Он пытался смотреть на меня сквозь модифицированное лицо, похожее на пиццу, но явно не видел всего моего великолепия.
Сто пудов, что ему отбили лёгкие и печень. Внутри кровоточит, ясно без вскрытия. Он был готов только к реанимации или... Ну, вы сами понимаете.
- Ну что, совсем пиздец? - участливо спросил я.
- Похоже на то, чувак, они кольцо снять хотели, - пошевелил он пальцами, на одном из которых блеснуло тонкое обручальное счастье.
- Хуёво дышишь, надо скорую звать, - самому себе сказал я, прикидывая, где поблизости таксофон без оторванной трубки.
- Не надо, сейчас автобус подойдёт, а там... - тихо перебил он меня.
Какие нахуй автобусы в это время суток, разве что только рабочий со «Стинола». Там работяги, как спящие кони, едут в квартиры с телевизорами. Но улица была пуста по-прежнему, словно предвыборная речь депутата.
Только я ошибся, когда подумал об этом. К нам, тихо шурша шинами, подкатил знакомый городской автобус всё той же жёлто-зелёной масти. Створки разверзлись и свет проявил нас в ночи, как на картине старины Ильи Ефимовича. Ну там, где Иван Грозный и всё такое.
Я закинул руку избитого пацана себе на плечо и, как с поля боя, провёл его к подножке автобуса. Транспорт мерно жужжал выхлопными газами. Оказавшись на ступеньках, неизвестный парень, внезапно окрепнув, обернулся ко мне и пожал руку.
- Спасибо, братан, поехал я, будь осторожен, - спокойно ответил он и прошёл дальше в салон.
Там, на чёрных дермантиновых сидениях, кое-где сидели одинокие люди, то ли спящие, то ли задумавшиеся.
Я тоже вошёл в автобус, решив проехать несколько остановок до Сокола к круглосуточной «Дубинке», чтобы пополнить запас алкогольных артефактов.
И - вы представляете! - опять дрянь какая-то. Только автобус тронулся, я снова оказался на грязной улице, рядом с громадной лужей крови. Глупо улыбаясь, я смотрел на уходящий транспорт и в заднем стекле увидел привидение. Нет, надо срочно в ларёк за «девяткой».
Ну, как вы думаете, кого я там увидел? Да хуле там думать. Конечно, её.
Да ту самую проститутку с той зимней остановки. Она улыбалась мне, как актриса Вивьен Ли в фильме «Мост Ватерлоо». Вот уж это я запомнил. Запомнил, как самую реальную галлюцинацию в жизни. Вот только забыл номер маршрута того автобуса, который не хочет вести трудового человека до... Ну короче туда, куда ему нужно.
Блядь, чёртов автобус! Ну, всех подвозит, а меня «кидает», подобно Пенсионному фонду. И я побрёл к ларьку.