Поезд на Петербург

Поезд на Петербург

Его не было в Москве почти два года, но за это время он совсем не изменился, только выглядел уставшим. Он приехал всего на три дня, и это наполняло каждую минуту какой-то сумасшедшей важностью, энергией, от чего трясло. Каждую минуту, что она смотрела на эти тонкие черты лица – через нее словно ток пропускали. В голове не осталось ни одной мысли, лишь какая-то маниакальная жажда. Платье промокло от пота: то ли в зале сломался кондиционер, не в силах справиться с летней жарой, то ли это озноб от подскочившей температуры.

В эти три дня она могла лишь смотреть: гастроли сжирали все его время и даже больше, сквозь толпу продюсеров и фанатов не пробиться; она смотрела его расписание и с удивлением понимала, что на сон ему оставалось часа четыре. Но даже просто видеть его, слышать его, знать, что он рядом, что с ним все в порядке – уже было высшим счастьем. И он смотрел на нее. Каждый раз, как мог. Его также трясло от осознания того, что она находится на расстоянии вытянутой руки, но… он не вытягивал руку.

Минуты кончались. Небольшой компанией, в несколько его друзей и хороших знакомых, они шли по вечерней Москве, от Сокольников до Ленинградского вокзала, провожая его на поезд. Мимо, качаясь, проносились полупустые трамваи, позвякивая ради удовольствия, воробьи радостно чирикали в наступающей прохладе, а солнце медленно, но верно пряталось за верхушками домов. Она шла совсем рядом и ощущала, как от него исходит такое же электричество, но знала, что до тех пор, пока они не останутся наедине – он будет делать вид, что они «просто друзья». Ведь дома его ждет жена.

Чтобы не сойти с ума, она пыталась думать о чем-то постороннем, о книгах, о предстоящем отпуске, о его концертах… мысли все равно возвращались к его объятиям и жарким поцелуям. Почти два года назад также шпарило солнце, и они гуляли по пыльной душной Москве, держась за руки. Обоих трясло от любви и желания, но оба стеснялись и оттягивали столь желанный, но столь запретный момент. Он ей рассказывал о чем-то, кажется, о своей жизни в Питере, кажется, об игре «Арсенала» и новой песне, а она улыбалась как дурочка и крепче сжимала ладонь. В отеле оба не вымолвили ни слова до самого утра: вот еще, тратить драгоценную ночь на болтовню! Под утро, за несколько минут до того, как уехать, он взял ее лицо в руки, приблизил к себе и сказал лишь одну фразу. С тех пор прошло почти два года.

У вокзала начали прощаться. Ее шатало, она уже перестала вовсе что-либо соображать. Солнечный удар? Температура? Истерика? По платформе шли они вдвоем: друзья разъехались, она тоже хотела развернуться и уйти, но не хватило сил, ноги подкашивались и не двигались. В ее ладонь скользнула его ладонь, и в этот момент прогремел гром. У вагона они целовались как безумные подростки, залитые по уши гормонами. Проводница неодобрительно косилась, но обоим было плевать.

Она не могла отпустить его. Казалось, он уезжает на фронт и больше никогда не вернется. Пальцы вцепились в его рубашку, грозя оторвать пару пуговиц, и их заклинило. Она понимала, что надо отпустить. Скорее всего, навсегда. Но руки не слушались. И тогда он с жаром выпалил:

- Поехали со мной. У меня выкуплен весь СВ, до Питера целая ночь, и это будет наша ночь.

Она с трудом сдержалась, чтобы не заплакать. Боже, как она хотела с ним, куда угодно! Да, да, поехали! – кричало все ее естество, но изо рта не вышло ни единого звука. Она просто покачала головой, а потом сказала одну фразу, ту самую, что он ей произнес два года назад:

- Мне просто достаточно знать, что ты есть.

И это была правда.

Он целовал ей руки и запрыгнул в вагон самым последним, когда проводница пригрозила отправкой поезда без него.

Она еще долго стояла на перроне, ждала, когда перестанут бежать слезы. Больше всего на свете ей хотелось сейчас ехать с ним в СВ, слушать перестук колес и смотреть в эти синие глаза. Но дома ее ждали кошка и сын, которому скоро исполнится два года.