Пожиратель женских сердец

медуза

Медузы…

В их движении есть нечто глубоко порочное. Они не плывут, они изгибаются, пробуя воду на вкус, словно всё пространство вокруг принадлежит им одним. Этот танец: длинные, полупрозрачные нити тянутся за куполом, как шлейф платья, которое никогда не будет снято. Они танцуют своими тонкими конечностями так завораживающе и плавно, что глаз отказывается верить в их примитивность. В этом ритме столько мягкой, пульсирующей женственности, что хочется протянуть руку и коснуться этой живой воды.

Красиво, правда? Соблазнительно до дрожи. Привлекательно настолько, что ты забываешь дышать.

Но медузы совершают одну и ту же фатальную ошибку: они путают восхищение с безопасностью. Они верят, что если их танец безупречен, то мир вокруг — всего лишь декорация для их триумфа.

Это и есть самая пугающая ирония природы. Неправда ли? Чем изящнее изгиб, тем выше цена. Чем больше ты завораживаешь охотника своим сиянием, тем быстрее он начинает представлять, какова ты на вкус.

В некоторых культурах этот танец прерывают бесцеремонно и грубо. Танцовщиц просто вылавливают из их уютной, баюкающей бездны. В одно мгновение грация оборачивается беспомощностью. На свету они теряют свой блеск, становясь просто плотью — податливой, немой и бесконечно одинокой.

Сначала ими любуются. Ими грезят. Их превозносят за каждый изгиб прозрачного тела.

А потом их съедают.

Без злости, без ненависти — просто с аппетитом. Ведь в конечном счете, любая красота — это всего лишь вопрос правильной сервировки.

Вспышка. Белый шум. Еще одна.

Себастьян Харт Стоун не моргал. Свет софитов перестал быть светом; он превратился в вязкую, раскаленную плазму, которая заливала пространство, выжигая всё лишнее. В этом стерильном ничто мир распадался на атомы. Себастьян не видел лиц — он видел лишь вибрации.

Напротив него изгибалась девушка. В его восприятии она не была человеком — лишь набором биологических ритмов. Он слышал, как внутри её грудной клетки, словно испуганная птица, бьется влажное сердце. Имя? Имена были придуманы для тех, кто обладает душой, а здесь была лишь материя. Он видел, как под тонкой кожей шеи, подобно электрическому разряду, пульсирует жилка. Она казалась ему прозрачным стеблем экзотического растения, по которому течет соленая, слишком теплая жидкость.

— Потрясающе, Себ! - голос фотографа доносился словно из-под толщи воды, искаженный и замедленный. — Дай мне больше… Страсти!

Себастьян медленно облизнул губы. Вкус металла. Его голод был лишен физиологии, потому что это была жажда порядка в мире хаоса.

— Ты кажешься… Завершенной. - прошептал он на ухо партнерше.

Девушка вздрогнула. Для неё это был шепот бога, обещание славы. Только вот она не знала, что для Себастьяна «завершенность» означала финал. Точку. Остановку движения. Она была лишь медузой, застывшей в капле его персонального янтаря. Нечистая в своей похотливой суете, она грезила о будущем, не понимая, что в глазах Себастьяна у неё нет завтрашнего дня.

И тут реальность треснула.

Тяжелая дверь студии распахнулась, и внутрь хлынул свет иного спектра — резкий, холодный, пахнущий уличным дождем и дешевым кофе. Этот звук — скрип петель — прозвучал как выстрел в пустом соборе.

— Простите! Я опоздала!

Голос ворвавшейся девушки рассыпался в пространстве мириадами стеклянных осколков.

Фотограф что-то ответил, махнул рукой, и его жест оставил в воздухе медленно тающий след, как хвост кометы. Но Себастьян уже не слышал. Весь его психоделический транс сфокусировался в одной точке.

В углу студии, в густых чернильных тенях, Сельва Кёрли начала свой обряд. Она нервно сбрасывала одежду, и Себастьяну казалось, что она снимает с себя слои самой реальности. Её движения не подчинялись законам гравитации. Она не шла — она текла, разделяя пространство плечами, изгибая конечности так, будто кости в её теле превратились в гибкие лианы.

— Себастьян? - голос фотографа попытался склеить рассыпающийся мир. — Вернись! В объектив!

И модель взглянула. Но в камеру смотрел уже не Харт Стоун. Из глубины его зрачков на объектив глядело нечто холодное, весьма возбужденное. В этом взгляде была зашифрована целая бездна: Себастьян только что увидел существо, чей танец он захотел прервать лично. Вспышка поглотила его лицо, оставив на сетчатке фотографа лишь очертания хищника, нашедшего свою идеальную аномалию в этом притворном мире.