Пограничье

Пролог

Он шёл по бесконечно длинному коридору с одной-единственной мыслью: «Зачем я здесь?» Не то чтобы он не знал о причине своего сегодняшнего визита в этот забытый всеми богами уголок Пограничья, знал. Знал и заранее переживал по поводу предстоящей головной боли, в сравнении с которой нынешняя тупая иголка в мозгу покажется мелочью.

Гулкие шаги разлетались бесконечно-игривым эхом, распугивая сонных осенних мух. Сколько лет он не был в этой части региона? Пять? Больше? Толкнул дверь с табличкой «Зал совещаний».

Примерно с минуту бессмысленно ждал у порога, пока его заметят, затем прошел к доске для записей и негромко возле нее покашлял. Никакого эффекта. Гул голосов и не думал стихать, пока кто-то случайно не бросил короткий взгляд вперед и не заметил прибывшее начальство.

Волна шепота прошла по нестройным рядам снизу вверх, нарастая для того, чтобы на самом верху взорваться тишиной, которую прорезал неожиданно юный голос:

– А я тебе говорю, что у нашей Яйцедробилки сиськи в два раза больше, чем у вашей секретарши!

– Иди ты в баню! Вашу Яйцедробилку и женщиной-то назвать нельзя. А у Лирки хорошие сиськи, настоящие! Я сам проверял!..

Стоящее у доски начальство издало невнятный звук, больше всего напоминавший совершенно неуместный в данной ситуации сдавленный смешок, а потом, на эльфийский манер растягивая гласные, произнесло:

– Не хотел бы отрывать вас от столь занимательного диспута, господа, но у меня не так много времени.

Спорщики замерли с открытыми ртами.

– К своему неописуемому сожалению я не могу выступить рефери в вашем споре. Но если вы меня познакомите с означенными выше дамами, с радостью помогу определить победителя. М-м-м... победительницу.

Лица юных сыщиков расплылись в пошловатых ухмылках, а говоривший закончил:

– Но сначала, кто мне расскажет об убийстве?

– В этот раз еще и похищение, – проворчал пожилой мужчина, который сидел у окна, закинув обе ноги на стол. – Ребенок пропал.

Значит, эти успели обзавестись ребенком. Как скверно-то! Нет ничего хуже расследования смерти ребенка. Или о смерти рано пока говорить? Все-таки пропал – не значит умер. Не всегда значит...

Из коридора послышался надсадный детский плач, а следом за ним дверь распахнулась с премерзейшим скрипом, и в зал вошла женщина с младенцем на руках.

С задних рядов послышался восхищенный стон и почти сразу за ним удовлетворенный шепот:

– А я говорил!

– У вас, я смотрю, по-прежнему балаган, – женщина заговорила неожиданно знакомым хрипловатым голосом, и Пауль все-таки нашел в себе силы оторваться от разглядывания цветочков на ткани, обтягивающей высокую и волнительно вздрагивающую от быстрой ходьбы грудь, чтобы столкнуться взглядом с насмешливыми зелеными глазами и произнести:

– Ты... как здесь?

Часть первая. Зачарованный лес

Часть первая. Заколдованный лес

Глава 1

Они опять шептались за стеной, боялись войти и, судя по отрывкам слов, долетавших до меня сквозь закрытые двери, бросали жребий. Наконец медная ручка повернулась, и в проеме показался местный дворецкий.

– Ингеборга Евпсиховна...

Ох, ты ж твою... Я с трудом удержалась от того, чтобы передернуть плечами, и посмотрела на вошедшего своим самым любезным взглядом.

– Э... прошу покорнейше... – Он побледнел и загрустил. – Там у нас катастрофа... не посмотрите? Я с Гаврюшей договорился, он за вашей лавочкой приглядит, пока вы...

Окинула тоскливым взглядом упомянутую лавочку. Полки давно надо было поменять, а стена под окном потрескалась от плесени и требовала ремонта.

– Их сиятельство вам очень благодарны будут... – добавил дворецкий, заметив мою нерешительность.

Благодарны. То есть денег опять никто не заплатит.

Гаврюша высунул из-за плеча своего дядюшки лохматую голову и преданно заверил:

– А я вам полочки новые сделал, как вы в прошлый раз намекали... И подставку для зонтиков. Во!

В коридоре что-то загремело, и мальчишка втащил в магазин жуткого металлического урода на трех лапах и со странной загогулиной спереди, больше всего этот предмет был похож на подстаканник безумного великана.

Я даже зажмурилась от такой красоты и обреченно кивнула. Интуиция уговаривала отказаться и прямо-таки вопила о том, что сегодняшняя «катастрофа» затянется не на один день, – раз уж тут и полочки, и произведение искусства в виде подставки для зонтиков.

За окном звякнул ручной колокольчик, и до меня долетели уже давно выученные наизусть слова:

– Дамы и господа! Мы с вами находимся в исторической части Пограничья. По легенде, именно на этом месте стоял первый из отступников, когда Судья явился к нему, полыхая праведным гневом. За ограждением вы можете видеть два выжженных следа. Некоторые твердят, что это отпечатки ног того самого отступника, но мне лично больше импонирует мысль о том, что Вселенная таким образом посылает нам доказательство существования Судии... В сувенирной лавке с той стороны улицы вы можете...

Я схватила под локоток дворецкого, горя наигранным энтузиазмом, кивнула Гаврику и чуть ли не бегом помчалась расследовать замковую катастрофу. Черт с ним, что снова бесплатно. Все что угодно, лишь бы не туристы, которые с недавних пор зачастили в приграничные земли.

– Я смотрю, Ингеборга Евпсиховна, вы холодно к верующим относитесь... – словно между делом заметил дворецкий, вышагивая рядом со мной и непрестанно поглаживая серебряную вышивку на крае своего рукава.

– Я вас умоляю! Вы сами каждый вечер треклятые следы за ограждением заново выжигаете. Не станете же вы после этого читать мне морали о том, как я отношусь к этим фанатикам? И почему вы меня так называете, я же сто раз просила... Чем вам мое имя не нравится?

– Сонья Евпсиховна? Ну уж нет, звучит неблагозвучно...

Ну да, ну да... Ингеборга Евпсиховна гораздо приятнее для слуха, кто ж спорит.

– А нельзя ли вообще без Евпсиховны обойтись? Я очень люблю папу, но...

Мужчина поджал тонкие губы и добавил в голос еще больше льда, хотя куда больше-то:

– Я служу в этом замке последние пятьдесят лет. Мой отец служил до меня. Мой дед следил за тем, чтобы деду нынешнего графа...

О! Старая песня! Знаю я вас, господин дворецкий, вы в таком темпе до десятого колена дойти можете. Или до двадцатого...

– Пусть будет Ингеборга. – Я вздохнула и стремительно поменяла тему:

– Так что там за ЧП?

– Ребенок у наших гостей из восьмого номера пропал. И найти нигде не могут...

В другой раз я бы разозлилась, конечно. Или «залезла бы в бутылку прямо в шляпке и каблуках», как любит обзывать мою вспыльчивость Юлка – лучшая моя подруга. Но ей легко говорить, а я чувствую себя породистой ищейкой, когда ко мне обращаются с просьбами подобного рода.

И пусть среди живущих в наших мирах насчитается всего лишь несколько человек, кто может понять причину таких моих эмоциональных всплесков, все равно – неприятно.

– Может, он заигрался где-нибудь? – спросила я, не особо надеясь на положительный ответ.

– Малышу шесть месяцев.

Засада. Шестимесячный ребенок вряд ли мог убежать с друзьями на реку или потеряться в лесу. Значит, скорее всего, имеет место злой умысел. Детей испокон веков крадут. Хотя в наших местах подобных ужасов пока не случалось.

– Маменька в соседней комнате шапочку вязали, – поведал дворецкий и указательным пальцем немного жеманно смахнул с ресниц невидимую слезу. – А папенька внизу насчет экскурсии договаривались. В номер вернулись, говорят жене, мол, собирайте чадо, дорогая, едем по местам боевых подвигов призрачных демонов, а ребенка-то и нет...

– И что? Мамаша не отлучалась? – Я почувствовала, как знакомо закололо в ладонях, и моментально зачесался кончик носа.

– Не отлучались. И не приходил никто.

– А на каком этаже у нас восьмой номер-то?

– На третьем-с. – Дворецкий посмотрел на меня укоризненно. – Вы же знаете, Ингеборга Евпсиховна. Из этого же номера в прошлом месяце кошечка исчезла, которую вы искать отказались.

Глава 2

Дядюшка Гаюн вышел на крыльцо своей избушки и прислушался к лесу. Острые ушки чутко улавливали звуки леса. Дятел споро долбил кору вековой ели. Береза шептала о зиме, прощаясь с желтой листвой. Ручей щекотал серебристые ветви ивы. Старый лис с недовольным ворчанием пытался достать из норы пищащих то ли от ужаса, то ли от смеха мышей. И еще где-то плакал ребенок. Не лесной, а вполне себе человеческий.

Лесовик недовольно покачал головой и, подхватив подойник, двинулся в загон для коз.

В былые времена не то что ребенок, охотник, молодой и удачливый, не забредал в эти места, боялся. А нынче? Шастают все кому не лень. Косуль пугают и черничник топчут. При старых-то Стражах куда как лучше было. И спокойнее, и тише... А с нынешних что возьмешь? Молодежь, одним словом.

Зойка недовольно покосилась на хозяина и, презрительно мекнув, удрала к дальней стене. Коза была молодой, с норовистым и вредным характером. И неприятностей от нее было значительно больше, чем молока. Однолетка. Чтоб ее.

– Уж я тебе! – привычно погрозил пальцем дядюшка Гаюн и достал скамеечку для дойки, поворачиваясь ко второй своей питомице, красавице и умнице Марте.

– Кызя-кызя... – коза с ленивой грацией повернулась к лесовику левым боком и доброжелательно дернула кончиком белого хвоста.

Лесовик довольно заурчал, когда до его носа долетел сладкий запах молока, смешанный с тяжелым козьим духом, и даже на секунду забыл о раздражающих переменах в призрачном лесу, о неопытных Стражах и толпах зевак и туристов. Рот наполнился слюной, а глаз приятно радовала тугая струя, взбивающая молоко в подойнике в воздушную ароматную пену.

И тот во дворе под чьей-то ногой скрипнула старая доска, а следом за скрипом зазвенел надтреснутым колокольчиком женский голос:

– Хозяин! Принимай гостей!

Марта замерла, выпучив глаза. Зойка ошалело шарахнулась в самый темный угол и там затаилась. Борис Борисыч заорал басом в своем стойле, а дядюшка Гаюн едва не перевернул подойник от неожиданности.

– Совсем совесть потеряли, – проворчал он и снова склонился к козе, чтобы обнаружить ту в состоянии дикого ужаса. Марту трясло, ее просто колотило от ужаса.

– Да что ж такое!? – лесовик уперся ладонями в колени, поднимаясь со скамьи. – Коз моих пугать? Ну, я вам...

Полыхая благородным гневом, хозяин призрачного леса выскочил во двор и замер на пороге сарая, рассматривая свою гостью.

Рыжие волосы собраны на затылке в небрежный узел, лицо бледное, молочное прямо, и ни одной веснушки, что удивительно при таком цвете волос. Платье темно-зеленое в желтый цветочек – неприлично короткое! – открывает ноги, по щиколотки спрятанные в светло-коричневые сапожки на высокой шнуровке, еще более неприличные, чем платье.

И глазищи – огромные, пронзительные, чужие.

«Донесли!!!» Обо всем недовольном бормотании, о нареканиях на молодежь, о тоске об ушедших днях.

«Но кто?» Все указывало на Зойку. И если бы та умела говорить, так ведь нет. Бред!

Дядюшка Гаюн склонил почтительно спину и опустил голову:

– Чем обязан высокому визиту?

Женщина на секунду растерялась, словно она ждала другого приема, нахмурилась и негромко произнесла:

– Мы только гости в доме хозяина леса. Смеем ли мы с моей... воспитанницей надеяться на ночлег и, может быть, легкий ужин?

Борис Борисыч снова заорал дурным голосом, словно боялся, что на ужин пойдет именно его ароматное мясо, а лесовик еще раз удивился такой реакции своих питомцев, но только пожал плечами и сделал приглашающий жест в сторону дома.

Пришедшая замялась на секунду, тяжело вздохнула и нехотя призналась:

– Прежде чем переступить порог вашего дома, я должна признаться в том, что... – зеленые глаза загорелись хищным огнем. – Матерью-хозяйкой клянусь, я никогда не... В общем, я думала, вы сами... Короче, в моих жилах течет волчья кровь. И я пойму, если вы...

Дядюшка Гаюн остановил сбивчивую речь взмахом руки. Молодежь. Ничего-то они не понимают. И дело даже не в том, что гостья оказалась одним из Стражей. Он бы все равно пустил ее под свою крышу. Разве мог он не пустить после почтительной формы, после упоминания Богини Матери. И даже после неприятного признания, которое абсолютно покорило лесовика своей правдивой смелостью.

– Двери моего дома открыты, – проворчал он и насупил брови, скрывая свое истинное настроение: неуместный восторг и недоверчивую растерянность.

Ох, странных гостей нынче пригнал осенний ветер.

Женщина повернулась к крыльцу, а из-за ее плеча на дядюшку сверкнула синим взглядом малышка. Синим, как воды горного озера. Живым. Любопытным. Веселым. И еще более чужим.

Дядюшка Гаюн поспешил опустить глаза и суетливо бросился к избушке.

– У меня там не прибрано... Я сейчас... Я тут... И молока девоньке тепленького, да?

Означенная девонька вдруг громко рассмеялась, обнажив один беленький зубик и, указывая розовым пальчиком за спину лесовика, радостно сообщила:

– Аф-аф!!

Дядюшка испуганно оглянулся. Неужто он так забылся, что не заметил присутствия третьего гостя? Но нет, взгляд уперся в шероховатое дерево сарая, в окне которого маячила любопытная Зойкина морда. И больше никого и ничего.

Глава 3

Мутило от одной мысли, что снова надо будет ловить на себе пошловатые взгляды и слушать сальные шуточки местного рыцарства. Нет, они-то шутили шепотом, не зная о том, что я, "спасибо" сильной волчьей крови, все слышу прекрасно, но мне от этого было не легче. Опять будут строить предположения на тему, как повезло тому, кто меня окучивает, и нашелся ли такой смельчак. Раздевать взглядами будут и пялиться на грудь. Гадко.

А Афиноген не понимал моего недовольства. Он, конечно, ангел, белый и пушистый, но при этом еще и мужик. Поэтому он искренне был уверен в том, что повышенное мужское внимание должно льстить моему самолюбию.

– Любая бы на твоем месте была в восторге и только носик бы заносчиво задирала, скрывая свои истинные чувства, – уверенно заявлял он, а я... А что я? Значит, я не любая. Значит, я вот такая вот неправильная.

Я даже не отвечала ничего на его гнусные предположения. И на Зойке зло не срывала. За два дня пути мы с козой прямо сроднились, и я уже серьезно обдумывала вариант размещения ее в замке. Представляла себе выражение лица графа. И как Гамлет Лирикович выпучит глаза, когда я заявлюсь со своей питомицей. В общем, веселилась, как могла, отгоняя неприятные мысли об эфорате и Ивске, хотя до конечной цели оставалось всего километров пять.

О скором появлении на горизонте городка говорило все: и участившиеся крестьянские телеги, и количество мусора на обочине и, главное, смрад. Пока он витал в воздухе только неприятно зудящим намеком, но совсем скоро, я знала, меня не спасут и фильтры.

Ивск был последним оплотом Света перед Пограничьем. Логично, что там собирался сброд со всего мира. Или, правильнее будет сказать, с обоих из миров, потому что количество темных и светлых бродяг, проходимцев, авантюристов и просто ищущих приключений на свою пятую точку дурачков, здесь почти всегда было равно.

– Красивая женщина должна уметь принимать комплименты! – не отставал от меня Афиноген.

– Генка, отстань! – отвечала я беззлобно, хотя он реально уже надоел со своими поучениями. – Как бы то ни было, словосочетание "сочная бабенка" назвать приятными для женских ушей словами можно только с очень большой натяжкой.

– Может, тебе и в уши затычки, а?.. – выступил он с неожиданным предложением и предвкушающе потер лапки. – А что? Это идея!

– Ага. И на глаза повязку. Ты лучше помолчи. Я готовлюсь морально к встрече со светилами сыскного дела. Мне нужно правильную волну поймать.

– Аф-аф! – за моей спиной радостно взвизгнула Оливка и снова замахала ручками в сторону ангела.

– О, нет! – взвыли мы в один голос, потому что кодовое слово "Аф-аф" означало одно: иди сюда, ангелочек, я буду тебя тискать и выдирать клочьями шерсть из твоей пушистой шкурки, а ты за это будешь называть меня Зайкой и смешно шипеть сквозь зубы.

И все бы ничего, но Оливку-то несла я, а значит, и истязаемого ангела тоже опять придется тащить мне. И после этого Афиноген удивляется, почему я мужиков не люблю. Не вдаваясь в подробности: от них же никакой пользы! Убытки одни.

Скорость движения нашего маленького отряда, конечно же, немедленно снизилась, поэтому до эфората мы добрались только к обеду. Очень не хотелось оставлять Зойку во дворе, но ответственный дежурный по Ивскому эфорскому отделению, а по-простому, местный вахтер, категорично заявил:

– С козлами никак не можно!

И никакие просьбы, обещания всех благ, и даже угрозы не помогли.

Поэтому я привязала вмиг погрустневшую Зойку прямо у дверей вахтерки и, зло сощурившись, предупредила дежурного вояку:

– Если с моей козой что-то случится...

Назидательно подняла вверх указательный палец и оскалилась в недружелюбной улыбке. Вахтер испуганно сглотнул и, кажется, даже пожалел о своей принципиальности. А я потрепала Зойку за ушами и, вздохнув полной грудью, шагнула в серпентарий, именуемый Ивским районным эфоратом, благо ответственный дежурный, не сводя испуганного взгляда с моей козы, соизволил сообщить о том, что весь личный состав в конференц-зале собрался.

– Так указом от первого травня категорически запрещено пьянствовать на рабочем месте! – не поверила я, а вахтер, кажется, обиделся.

– Ничего и не пьянствовать. Начальство к нам новое приехало. Будут под королевским патронажем убийство в Призрачном замке расследовать.

Так что по длинным эфоратским коридорам я шла уверенно и быстро. Развяжусь со всеми делами, заберу Зойку – и домой. А то же страшно представить, во что там Гаврик мою лавку без меня превратил.

На лестнице Оливка начала плакать, а Афиноген вновь завел старую песню:

– Вот не понимаю я, как ты можешь нашу девочку в чужие руки отдать.

Она не наша девочка.

– И не говори мне, что она не наша! Я же вижу, что она и тебя...

Видит он! Я толкнула дверь в конференц-зал и поспешила войти.

В комнате пахло мелом, мокрыми досками, мужскими телами, носками, чесночно-бараньей отрыжкой, пивом и почему-то мятой. Тонкий мятный аромат настолько выбивался из общей картины, что я запнулась на пороге, втягивая в себя воздух полной грудью. Может, показалось?

С задних рядов послышался чей-то стон, а следом за ним восхищенное:

Глава 4

Лошадь закусила удила, заржала испуганно и шарахнулась в сторону вместе с телегой и возницей, когда я только свернула на улочку, где меня ожидали мои спутники: Павлик с Оливкой на руках, Зойка и Афиноген, неожиданно полинявший в рыжий цвет.

– Всем доброе утро! – поприветствовала я и улыбнулась дрожащей кобыле со всей любовью, на которую только была способна.

Кобыла не подвела. Она истошно взвизгнула, словно пугливая сорокалетняя девственница, и понесла.

Вот и славненько. Во-первых, я Павлика сразу предупредила, что лошади со мной не дружат. А во-вторых, я его еще не простила за безобразную выходку в эфорате. Как щит он меня, видите ли, использовал. Еще и лапшу на уши вешал, что о малышке радел. Засранец.

– Сонь...

Укоризненные взгляды на меня не действуют, пусть даже не старается. И потом, я не виновата в том, что лошади лучше всех животных волчью кровь чуют, особенно такую сильную, как у меня.

– И что ты теперь предлагаешь? Пешком идти?

– Я все свои предложения тебе еще вчера высказала, – ворчливо напомнила я.

И не только насчет того, куда новый начальник Ивского эфората может засунуть свои извинения за безобразное поведение.

– Я серьезно.

Я тоже была крайне серьезна, когда возмущенно спрашивала, почему бабушка Оливки не может сама за ребенком приехать. Почему я должна тащить ее чадо через целый мир? На альтруистических началах, между прочим, вместо того, чтобы сидеть в своей лавочке и впихивать фанатикам-туристам гномьи подделки под старину.

– Он на самом деле не может вызвать родственников малышки сюда, – сообщил мне Афиноген, недоверчиво рассматривая свой собственный рыжий хвост, которого у него еще вчера вечером не было. Что-то непонятное творилось с этим ангелом, хоть бы не заболел, а то поди потом, узнай, где и как его лечить, если кроме нас с Оливкой его никто не видит и не слышит. Ну, или почти никто.

– Эльфийские правила приличия, – Афиноген выпустил хвост из лапок и мрачно посмотрел на меня.

И вздохнул тяжело. И Павлик тоже вздохнул, сам по себе, независимо от ангела, а я чуть не взвыла от досады, потому что поняла, что от поездки отвертеться не получится.

– Как ты вообще передвигаешься-то? – нахмурился Пауль.

Я пожала плечами и без особой охоты призналась:

– Есть специальная порода лошадей...

Вот так и получилось, что еще вчера меня заботило только то, за какие шиши сделать ремонт в лавке, а уже сегодня весь Ивск шепчется о том, что я в серьезных отношениях с новым начальником эфората, у нас с ним внебрачная дочь, мы тайно заключили эльфийский брак, потому что родители знаменитого Пауля Эро против такого мезальянса. Действительно, где он, прекрасный и знаменитый, а где я – безумная хозяйка лавки сувениров, авантюристка и дрессировщица диких коз впридачу.

В общем, к тому моменту, когда мы наконец-то покинули стены Ивска, я мечтала только об одном: никогда больше сюда не возвращаться. Настроение было препоганейшее, а довольный вид Павлика только усугублял мои внутренние терзания.

Оливка спала в плетеной корзине внутри повозки, там же обитали и Зойка с Афиногеном, а мы сидели впереди.

– Сонь, не дуйся! – веселился Эро. – Все же хорошо! Отдохнешь.

– Не хочу отдыхать.

– Путешествовать – это же здорово!

– Не люблю путешествовать.

– Это же приключение! – блеснул в меня синим глазом и вдруг положил свободную от вожжей руку на мое колено.

– Будет здорово. Обещаю.

Я почувствовала, как внутри меня зазвенел тревожный звоночек, завибрировали струны паники и вдруг стало нечем дышать. «Это же Павлик Эро, – уговаривала себя я. – Всего лишь Павлик. Я же сильнее его в сто раз, наверное. Он же мне друг. Наверное.»

Ничего не помогало, волна ужаса медленно растекалась по жилам, полностью лишая разума. Я прикрыла глаза, чтобы только не видеть, что его пальцы от моей ноги отгораживает только тонкий слой ткани. Глубоко вздохнула, изо всех сил стараясь не попасть в омут воспоминаний, вырваться, не думать, не...

Смуглая рука легла на мою коленку и сильные пальцы легко и споро потянули подол юбки вверх. Я не плакала и не дрожала. Я знала, что ему нравится, когда я дрожу, что мой страх доставляет ему удовольствие.

– Молчишь? – прохрипел он мне в ухо. – Ты же знаешь, я не люблю, когда ты молчишь.

Я только зубы сжала сильнее, потому что помнила, как он реагирует на мой крик.

– Нет, ты не волк, – треск ткани и прохладный воздух касается кожи. – Ты заяц. Маленький, рыженький, трусливый заяц. Люблю таких. На обед.

Есть ли что-то отвратительнее его смеха? Вряд ли. Молчу. А он, изображая пальцами походку, медленно поднимается от моей коленки вверх, приговаривая:

– Раз, два, три, четыре, пять,

Вышел зайчик погулять.

Вдруг охотник выбегает...

И я не выдерживаю и кричу, обжигая горло осколками слов. Умоляю прекратить. Плачу навзрыд, хватаю за руки в бесплодной попытке прекратить этот кошмар. Бегу куда-то, прекрасная зная, что выхода нет. Его никогда нет, никогда. А в небе хохочет безумная Койольшауки, ослепляя меня молочным светом луны. Задыхаюсь, а потом снова кричу, пока чья-то рука не обрывает мой крик звонкой пощечиной...

Глава 5

Пауль полулежал на расстеленных на земле одеялах и наблюдал за плавными движениями женщины. Она стояла вполоборота к нему, лениво закинула руки за голову и вдруг распустила узел, в который изо дня в день стягивала свои волосы. Рыжая волна хлынула по плечам, ослепив на мгновение своим блеском, и замерла, заманчиво покачиваясь у бедер. У очень аппетитных, надо сказать, бедер.

– Поль... – мягко позвала она, и Эро забыл выдохнуть, потому что Сонья, не отрывая от него колдовских глаз, начала медленно-медленно расстегивать маленькие пуговички на своей блузке.

– Соня? – свой собственный голос показался хриплым и незнакомым.

– Ч-ш-ш! – она приложила пальчик к полным губам и качнула головой, а затем вернулась к пуговицам.

Кровь загустела и продвигалась по венам рывками, то отправляя сердце в сумасшедший бег, то почти останавливая его.

– Поль...

Легким движением отбросила блузку в сторону, оставшись в одной юбке, и Пауль рванул к ней, не выдержав этой медлительности и тягучести движений. Теплые руки покорно легли на его плечи, а губы прошептали, едва касаясь пульсирующей вены на шее:

– Я так хочу...

Пауль распахнул глаза. Звезды игриво подмигивали с ночного неба. Оливка сопела в своей корзине, цепко ухватившись за мягкое Зойкино ухо. Сонья и не думала устраивать никаких эротических шоу. Она мирно спала с другой стороны костра, и ей-то уж точно не снилось неприличных снов.

Откуда что взялось? Ведь никогда же, реально, никогда он не думал о ней в таком... ключе. Это первое. И второе. Как продолжать и дальше не думать ничего такого после подобных снов?

Сон был красочный и реальный, как картины Зиновия Лисовски.

Пауль мельком глянул на расслабленное тело под тонким одеялом и едва сумел побороть желание опуститься рядом с ней, прижаться, проверить так ли мягки эти губы, как ему показалось во сне, так ли упруга грудь...

– Не фантазируй! – безжалостно оборвал себя тихим шепотом и рывком поднялся на ноги.

– Что случилось? – Сонья подорвалась, испуганная со сна, теплая и розовая, и...

Черт!

Пауль скрипнул зубами и почти бегом направился к ручью.

– Искупаться хочу.

Очень сильно! И удивленно приоткрытый рот, и сонные доверчивые глаза, и даже розовая отметина на мраморно-белой щеке только поддерживали в правильности принятого решения.

С разгона уперся руками в песчаный берег и сунул голову в охренеть какой холодный ручей. Зажмурился и с обратной стороны век немедленно нарисовались плавно покачивающиеся бедра и тонкие пальчики, медленно расстегивающие блузку.

Наваждение какое-то! А что? Может, и наваждение? Проклятый котяра вон уже два дня не появляется, а Пауль еще не выжил из ума, чтобы верить в байки о бескорыстных, неопытных, а главное, невнимательных, хранителях.

После мыслей о бескорыстности и неопытности в голове снова мелькнули красочным образом струящиеся по спине рыжие волосы и Эро, проклиная на чем свет стоит свое богатое воображение, снова склонился к ручью.

Склонился и замер, разом забыв о бедрах и пуговичках. Прямо перед глазами четким отпечатком в глинистой почве берега мелькнул след здоровенного волка.

«Или оборотня!» – метнулось в голове испуганно, и сыщик подскочил, стремясь как можно быстрее вернуться в лагерь. Правая нога предательски подкосилась, уводя молодого человека назад и в сторону, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но все равно обрушился в воду вместе с небольшим куском берега.

Дух вышибло сразу, он вылетел из горла красивым многоэтажным слогом и умчался в звездное небо, распугивая ночных птиц.

– По крайней мере, одну проблему я точно решил… – проворчал сыщик, выбравшись на берег и рассматривая порванную снизу и доверху правую штанину.

– Но такими темпами к родному порогу я вернусь вовсе без штанов.

Вернуться бы только к этому порогу. Эро выдохнул раздраженно, отгоняя неприятные мысли.

Светлые эльфы – самый закрытый из всех закрытых народов народ. Поэтому ничего странного и необычного не было в том, что к полукровкам они относились, мягко говоря, снисходительно. Презрительные насмешки, язвительные комментарии, унизительные намеки – вот та особенная приправа, которая придавала детству Пауля исключительно горький привкус. Он стремился во всем быть лучшим. Он не останавливался на достигнутом. Он болезненно относился к каждой своей неудаче не потому, что обладал чрезмерно раздутым самомнением, а только для того, чтобы доказать им всем…

– Тридцать лет на носу, а я все что-то кому-то доказываю, – проворчал Пауль, выходя на полянку, где они разбили лагерь.

Стыдно. Неприятно. Противно, в конце концов. Тем более что он прекрасно знал: доказать эльфам их неправоту невозможно по определению. Упрямые, заносчивые, самовлюбленные…

– Когда ты говорил, что хочешь искупаться, я не думала, что в твои планы входила и постирушка, – вместо приветствия она протяжно зевнула и не забыла сладко потянуться, словно насмехаясь над его внутренними терзаниями. – Надо было предупредить, я бы тебе Оливкины пеленки отдала…

Глава 6

Ночевать в Вечно Зеленых лугах нам не пришлось, потому что эльфийская таможня продержала нас на блокпосту почти двое суток. И дело тут было даже не в моей волчьей крови, а в том, что стоило Павлику вручить остроухому пограничнику свои документы, как тот издал условно приличный звук, посмотрел на нашего с Оливкой сыщика влюбленными глазами и немедленно умчался прочь, не забыв прихватить с собой и мой паспорт. А спустя минут пятнадцать и спутника нашего тоже прихватил.

И осталась я с козой, повозкой и уставшей от долгой дороги лошадью на руках, сама, подобно той лошади, мечтая об одном. Нет, не о красивом и смертельном коновале, но хотя бы о цианистом калии.

Жить не хотелось вовсе. Потому что, во-первых, уже почти сутки шел дождь. А во-вторых, как выяснилось, от дождя растут не только грибы, но и зубы у некоторых капризных и непоседливых детей.

Гостиницы на пограничном переходе не было, но я, если честно, радовалась и тому, что нас разместили в казарме. Нет, сначала-то я отказывалась, надеясь, что Павлик исчез ненадолго, но потом дежурный офицер, расстроенно покрутив жемчужную сережку в бледном ухе, сообщил:

– Леди, вам все-таки стоит перебраться в тепло. Говорят, ночь будет холодная, а у вас повозка отсырела...

– Ночь? – я растерялась. – Откровенно говоря, мы надеялись заночевать уже...

Офицер вздохнул грустно и покачал головой.

– Не получится.

А потом непонятно пояснил:

– Сомневаюсь, что Павликан Ирокезович сможет быстро освободиться... Я бы вас отпустил, мне-то что?.. Но они же четкое приказание отдали: никуда вас не отпускать.

Как будто мне было дело до какого-то их начальства, которому я непонятно зачем понадобилась. И что значит, не отпускать?

– Я нарушила какой-то закон? – поскандалить захотелось со страшной силой. Ну, просто холодно, мокро, Оливка капризничает, Павлика утянули куда-то, а Афиноген сам умчался следом за ним. И еще офицер этот со своим начальством. Заботливого из себя строит... Одни убытки от этих мужиков!

– Пресветлая мать! Нет, конечно... Причем тут закон? Но просто ведь вот... – неопределенно махнул рукой и носом шмыгнул.

Вот так и получилось, что мы нашей маленькой чисто женской компанией – я, Оливка и Зойка – встали на довольствие в пограничной эльфийской казарме.

В первую ночь капризничали все: ребенок, коза и даже я. И если первых можно было простить, то мне не было оправдания. Я лежала на кровати, уставившись в потолок и слушала, о чем говорят местные жители. И разговоры их уж точно не прибавили им в моих глазах бонусов. Им в частности, и всему мужскому населению обоих миров в принципе.

Поначалу, перемежая речь гнусными смешками и унизительными комментариями, они с бегемотской грацией и со слоновьей деликатностью прошлись по моей внешности. Обсудили улетную жопу, знатные дойки и про блядское платье не забыли. Я даже специально встала, не поленилась, сбегала в умывальную комнату к зеркалу, чтобы убедиться, что на мне все то же папино платье, синее, в мелкую полоску, с высоким горлом, без декольте и разрезов.

Извращенцы! Обычное платье! Ничего в нем такого. Я вообще никогда ничего такого не надеваю. Вернулась в комнату расстроенная и злая. И еще было противно, потому что злилась я не на этих дураков из соседней комнаты, а на себя.

Пока я бегала, таможенники закончили с душещипательным обсуждением моей внешности и перешли к предположениям на тему "прет ли ее Жмуль". Я сначала растерялась, соображая, кто такой Жмуль, и почему, по мнению остроухих, я должна состоять с ним в интимных отношениях, но потом сообразила, что Жмулем они обзывали Павлика. Странная кличка, но кто их поймет, этих мужиков...

– Жмуль вообще круто устроился, никогда бы не подумал... – проговорил давешний вежливый офицер. Во время разговора он, судя по звуку, чем-то ковырялся в зубах, поэтому немного шепелявил, но я его все равно узнала.

– Полукровка... – с радостью подхватил второй, которого я ненавидела заочно, за нелестный отзыв о моем платье. – Я бы, на его месте, в детстве утопился... А он ничего, живет себе... Никакой гордости.

– Какая гордость!? – офицер стремительно терял очки. – Ты его папашу видел?

И заржали дружно, а я, задумавшись, случайно матрас когтями пропорола. И испугалась почти до потери пульса, потому что когтям неоткуда было взяться, потому что первое, что сделал офицерик перед тем, как проводить меня в казарму, это запирающий амулет на моей шее застегнул.

Сжала продолговатый кулон в кулаке, а он в ответ приятно и ласково обогрел кожу ладони.

Когти были. И звуки мира не утратили громкость. И запах... Он был на месте, с тех пор, как я избавилась от фильтров на дороге и по сей момент. Я уже успела по достоинству оценить всю прелесть ароматов мужского общежития и слабовольно, как пьяница со стажем мечтает об утренней опохмелке, мечтала вернуть свои магические затычки для носа. Мысль о том, что они лежат на дне дорожного сундука, не давала мне покоя, но я вырабатывала силу воли.

Кулон в ладони послал мне импульс одобрения в виде очередной порции тепла, и я откинулась на подушку, задумавшись о причинах этого странного явления.

Вариант, что запирающий эльфийский кулон сломался, я даже не рассматривала, потому что у них ничего не ломается. Они идеальны по определению. Это аксиома.

Глава 7

Сон и сном-то назвать было нельзя. Так, временное помутнение сознания и никакого отдыха. Но я и этому забвению была рада, потому что веселая и жизнерадостная Оливка в последние тридцать семь с половиной часов вела себя как маленький гнусный монстр. Она хватала Зойку за уши и плакала, швыряла в меня моими же бусами и рыдала, плевалась молоком, сто раз сходила по большому в пеленки, пыталась съесть жуткого черного жука в хрустящем панцире и снова плакала, когда я не позволила ей это сделать.

Короче, я абсолютно выбилась из сил, а приобретенный опыт уверил меня в следующем.

Первое. Все мужики предатели. И Павлик Эро – главный из них. Бросил меня одну с этим маленьким чудовищем!

Второе. У меня никогда не будет детей. Нет, детки славные. В принципе. И особенно, когда чужие и не навсегда.

Третье. Юлка героиня! Ей надо медаль выдать. Я тут от одной с ума схожу. А у нее их четверо!!!! Все мальчики – кошмар! – и трое из них близнецы.

Парадоксально, но после мыслей о Юлке Ясневской мне полегчало. Все-таки есть под луной человек, которому хуже, чем мне.

С этой приятной мыслью я и провалилась в яму сна, чтобы вылететь из нее через непростительно короткий отрезок времени, словно пробка из бутылки шампанского, потому что кто-то навалился мне на грудь страшным грузом и, дыша в лицо рыбой и кислым молоком, потребовал:

– Да проснись же, наказание мое! Уходить отсюда надо! Срочно!

Афиноген почти не изменился с нашей последней встречи. Он по-прежнему был пушист, рыж и толст – последнее я ощущала с, прямо скажем, болезненной отчетливостью – и отличался от себя прежнего только тем, что на голове у него появилась парочка маленьких симпатичных рожек.

– Афиногенушка, дай поспать, а? – попросила я, ощущая себя жалкой и немощной, закрыла глаза и попыталась спрятать голову под подушку.

– С-с-с-сонья, – просвистел он страшным голосом, – я не шучу.

– А я что, по-твоему, смеюсь? И слезь с меня, чудовище!

Спихнула котяру на пол и села на кровати.

– Черт! До чего же спать хочется!

– Выспишься у эльфов. Да шевелись ты, проклятье! Меня из-за тебя на второй... Ты куда собралась?

– В ванную. Надо же мне себя в порядок привести...

– В порядок?.. – Оливкин хранитель задохнулся от возмущения, но когда я потянула на себя дверь в коридор, все-таки нашел в себе силы, чтобы произнести:

– Для кого? Для Гринольва? Тогда ладно.

И добавил, словно выплюнул:

– Говорят, он любит ухоженных сук.

Я замерла у открытой двери. Остолбенела. Только не вожак клана Лунных Волков.

Было холодно и безветренно. Снежинки, медленно танцуя, кружили в морозном утре, неспешно опускаясь на деревья, на крыши домов, на покосившуюся ограду дома старейшин, на столб, на цепь и на меня.

Было холодно, но кожа уже почти не ощущала колючих прикосновений кружащегося в воздухе снега. Просто хотелось спать. Лечь здесь же, у столба, подтянуть колени к груди, скрутиться калачиком – и уснуть. Навсегда. Как же сладко было бы умереть, но кто же мне позволит?! Смерть – это тоже побег. А от Лунных Волков не сбегают.

Хлопнула дверь и снег заскрипел под тяжестью чьих-то шагов. Поднять голову, чтобы посмотреть, кто пришел? Нет сил. Да и желания нет. Какая разница? Кто бы это ни был, ничего хорошего меня не ждет.

– Поднимись!

Цепь звякнула, когда за нее дернули, рана на шее вспыхнула ослепительной болью, и я встала на ноги, стараясь не думать, не чувствовать, а главное, не пытаться угадать, что сейчас произойдет.

Волк был высок и красив. Наверное, красив, для кого-то другого, кто не знал, насколько сильно он похож на моего мучителя.

– Прав был братец, – проговорил пришедший и взвесил в теплой руке мою правую грудь, – красивая и выносливая.

– Жаль, что не моя, – обвел пальцем отметину на левом плече и сокрушенно цокнул языком, а потом потянул за цепь, подтаскивая меня к себе еще ближе.

– Впрочем, когда ты ему надоешь... – тяжелая ладонь легла на спину и медленно поползла вниз по позвоночнику до ягодиц. – Когда надоешь, возьму тебя к себе.

Прижался носом к затылку и тихонько застонал, втягивая в себя мой запах.

– Пахнешь ты просто... изумительно! Ни с чем не сравнимо.

И вдруг отпустил меня, сорвал с себя плащ и решительно накинул мне на плечи, отбросил упавшую на глаза зеленую прядь, оскалился хищно и произнес:

– Все равно моя будешь.

– Все равно моя будешь... – повторил едва слышно, спустя месяцы, когда я стояла у портала для перехода в Школу Добра. – Меня не обманешь.

Он смотрел на меня злыми желтыми глазами, потирал отвратительный ожог на щеке и ухмылялся. Он знал.

Осторожно прикрыла дверь и оглянулась на Афиногена.

– Еще раз назовешь меня сукой, и я скормлю твои кишки бродячим собакам.

Ангел-хранитель испуганно прижал уши к голове и попытался оправдаться:

Глава 8

История о том, как одна проблема иногда помогает решить другую

– Куда он спрятался?

– Сруль, вылезай!

– Должен быть здесь. Не сквозь землю же он провалился…

Маленький мальчик, у которого уши были недостаточно остры для того, чтобы учиться в одном классе с первородными, чье имя было недостаточно благозвучно, чтобы произносить его вслух под сенью деревьев Зачарованного леса, прятался, проклиная вес отцовского кошелька, который справился со всеми этими непреодолимыми проблемами.

– Ты только делаешь себе хуже! – крикнул один из подростков и перекинул за спину длинную белую косу. Традиции его рода позволяли вплетать в каждую из девяти прядей по одному хрустальному колокольчику. Слава и покой умершим предкам и особенно тому, кто сделал это первым! Потому что только благодаря этим колокольчикам маленькому мальчику сегодня удалось избежать побоев.

– Да брось его, Эй! Поймаем в другой раз.

У второго подростка коса была не такой белой и длинной, но зато ее украшали серебряные нити полыни.

– Нет, я хочу найти его сейчас! Он в третий раз уходит от меня здесь! В этот раз я обрею его наголо, клянусь. И если ты трусишь, Нонни, то можешь убираться! Тебя никто не просит ходить за мной хвостом.

Нонни обиженно замолчал и засопел громко. Маленький мальчик не видел его лица, но он точно знал, что у того сейчас покраснели уши, а бездонные голубые глаза наполнились влажным блеском.

– Напрасно ты так говоришь, Эйалгин! – да, положительно, слезы были даже еще ближе, чем он думал. – Мне отец строго-настрого запретил трогать полукровку.

– Вот и не трогай! Мне-то что? Только найти помоги, а дальше я сам, – и без перехода вдруг заорал на всю поляну:

– Жму-у-у-у-у-уль!

Маленький мальчик дернулся от неожиданности и, конечно же, немедленно привлек внимание подростков к своему укрытию.

– Вон он где! – радостно вскрикнул Нонноель, вмиг позабыв и о наставлениях отца, и о его тяжелой руке.

– Попался!..

Беглец дернулся, пытаясь вырваться из жестоких рук, но какое там! Они держали крепко. Нонни держал, а Эй, злобно улыбаясь, разматывал леску бритвы.

Малыш представил себе на миг, как будет выглядеть его голова, полностью лишенная волос, и взвыл, осознав, что спрятать уши будет больше негде, и испугался, поняв, что ситуация абсолютно безвыходная, а потом вдруг взмолился чужому страшному богу. Чужому, потому что здесь все боги были чужими и глупыми, кроме своих. И страшному, потому что отцовскому, а отца мальчик боялся, как боялся всего неизвестного. Взмолился яростно, надеясь только на одно: раз уж Пресветлая, к которой учила его обращаться мама, не хочет слышать просьб незаконнорожденного сына Леса, то, может, хотя бы другие боги будут более благосклонны.

– Мать-хозяйка! – мысленно молился мальчик, не сводя расширенных от ужаса глаз с приближающейся лески. – Спаси! Укрой, Отец-охотник!

И почему-то выкрикнул на эльфийском, не пытаясь скрыть истеричные нотки в голосе:

– Noss Absul!!! Noss!!

Нонноель охнул и выпустил его, с удивлением глянув на свои руки.

– Держи! – взвизгнул его приятель. – Ты чего?

Но поздно. Маленький мальчик уже вырвался из крепкого захвата и со всех ног мчался в глубину леса.

– Он меня обжег… – оправдывался Нонни, преследуя беглеца, – Маленький уро…

Неожиданно голоса подростков растворились в тишине, словно их отрезало звуконепроницаемой дверью. Он пробежал по инерции еще несколько метров, а потом остановился, не веря своему счастью. Неужели отстали? Или, еще лучше, провалились в волчью яму, и теперь их покалеченные тела корчатся в судорогах боли на острых охотничьих кольях?

И немедленно едва не налетел на такую же яму сам. Всплеснул руками, балансируя на самом краю, но все-таки сумел отступить назад.

– С мыслями советую быть поосторожнее, – раздался голос над головой, и мальчик завертелся волчком, пытаясь отыскать говорившего.

– Напрасный труд! – тихий смех разлетелся по лесу.

– Ты кто? – замер на месте, пытаясь определить источник звука.

Из-за сосны. Точно, из-за кривой старой сосны.

– Никто.

Или из оврага? Или в волчьей яме спрятался?

– Это как?

– А вот так… Не думай, голову сломаешь. Скажем так, не только у эльфов есть наследие предков.

– Понятно…

На самом деле, ничего не было понятно, но малыш не любил признаваться в своих недостатках даже себе, что уж говорить про таинственного Никто… Мало ли, а вдруг это очередной розыгрыш Эйалгина и его своры…

– Не розыгрыш. Это просто в тебе проснулась отцовская кровь.

Отцовская кровь… Шмыгнул носом и зло потер кулаками глаза. Он знал, что рано или поздно это случится, знал, что с его везением кровь матери останется только сонным намеком на эльфа. Но теперь-то станет все только хуже. Теперь его точно со свету сживут.

Глава 9

Сказать, что Гаю Ботану приходилось в своей жизни лгать – не сказать ничего. Лгать, умалчивать правду, разбивать сердца и предавать. Всякое случалось. Всякое... И не стоит, наверное, упоминать о том, сколько смертей было на его черной пиратской совести. Сколько предсмертных вздохов он услышал, сколько раз пропускал мимо ушей мольбы о прощении...

И никогда ему не было так плохо.

Он стоял, прижавшись лбом к двери, за которой плакала его жена, и с пугающей искренностью думал о том, что готов на многое, даже на возвращение к прошлому существованию – назвать его жизнью язык не поворачивался – только бы найти нужные слова.

Боцман, наивно полагавший, что старше своего капитана лет на двадцать или около того, и имевший в каждом порту Пограничья по любимой – и тут он не лукавил – жене, советовал с опытностью умудренного жизнью товарища:

– Кэп, слова найдутся. Обождите. Не нужно гнать время.

А время гнать хотелось. Восемь лет прошло, а вкус жизни все еще не наскучил, ее по-прежнему было мало. Красок моря, свежести ветра, аромата утреннего кофе, сладости сонного поцелуя. Поэтому он рвал жилы, наверстывая упущенное, жил на полную катушку и никак не мог нажиться.

Сигни появилась на его горизонте случайно. Воздушным облачком набежала на бирюзовый небосвод, а потом ослепила своей невинностью, своею простотой и безоговорочно покорила преданной любовью.

Сигни... Она смотрела на него доверчивым оленьим взглядом, не зная о том, что это он виновен в том, что случилось с ее родителями. Он и никто другой.

Может, если бы он признался себе в этом раньше, удалось избежать этих двух бессмысленных смертей?

Надо было уезжать из Пограничья. И все они пытались начать новую жизнь по обеим сторонам от Призрачного леса. Пытались, а что толку? Все закончили одинаково: вернулись назад, притянутые непонятным магнитом, который тоской прожигал сердце, не позволяя отлучиться надолго. Четверо из них вернулись, чтобы здесь умереть: Петр, Макс, Вацлав и Лель...

Созвучно болезненным мыслям мужа, Сигни громко всхлипнула, и Гай, не выдержав, постучал в дверь.

– Малыш, открой... Ты заболеешь...

Конечно же она не открыла, но он все равно вошел, потому что для Гая Ботана давно уже не существовало запертых дверей.

Сигни стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в яркое покрывало.

– Детка... – опустился рядом и почти невесомо провел рукой по спине. – Я не знаю, что сказать...

– Не говори ничего, просто...

Она порывисто обняла его и прижалась мокрым лицом к горячей шее.

– У меня больше никого нет!

Нет. Не говорить ей. Просто не говорить. Черная совесть не станет еще чернее, если он не скажет своей юной жене о том, почему умерли ее родители. Ни ей, ни кому бы то ни было другому.

– У тебя есть я.

– Угу, – прижалась тонким станом и на выдохе всхлипнула:

– Га-ай! Мне так плохо...

– Я знаю, малыш...

– Гай, не бросай меня, ладно? Я так тебя люблю...

Предательское сердце дернулось навстречу нежным словам. А может, все-таки сказать? Но замолчало испуганно: нет, ни в коем случае. Не поймет. Не простит. Замкнется в себе или, что еще хуже, бросит. Молчание – золото.

Гай на секунду задумался об оставшихся в живых друзьях, однако немедленно успокоил себя разумной мыслью: ведь он же догадался, а он, когда-то полуграмотный пират без образования был самым глупым из тринадцати. Уж если у него этот ребус сложился, значит, и остальные дойдут до всего своим умом.

Однако утром следующего дня он все-таки отправил вестника Ангелу. Как бы там ни было, но смерть этого человека не переживет даже его совесть.

***

Зачарованный лес был в розовых тонах. Розовые ленточки на деревьях и крышах домов, розовые воздушные шарики, розовые сердечки, розочки, голубки, медвежата и цветочки. И в качестве контраста – зеленый от раздражения Павлик, над головой которого последние два часа играли в догонялки два миленьких розовых мотылька.

Началось все еще в Подлеске. И я бы, наверное, даже не обратила внимания на неожиданно розовую птичку, вспорхнувшую из-под колес нашей телеги, если бы Эро не проследил за ней испуганным взглядом и не простонал так, словно эта птичка ему на любимый парадный китель нагадила:

– Какое сегодня число?

– Четырнадцатое, – без охоты ответила я.

И тут Павлик нарушил установившийся полтора дня назад нейтралитет и задал неудобный вопрос.

– Сонька, ты когда-нибудь целовалась прилюдно?

Я посмотрела на него мрачно и он поспешил уточнить:

– Я помню про договор. И готов ответить на любой твой вопрос.

Договор был заключен позапрошлым вечером. Как выяснилось, тайн у сыщика было не меньше, чем у меня, а желания говорить о них было столько же. И я пообещала Павлику, что отвечу на любой его вопрос, если он ответит на мой.

Глава 10

Праздничная история. День поцелуев

И без того не самый любимый в жизни праздник грозился обернуться полной катастрофой. К своему сожалению, Эро это понял слишком поздно, когда что-либо отыграть назад или попросту удрать из Зачарованного леса, наплевав на и без того шаткую репутацию, уже не представлялось возможным.

Мама встретила их в общей гостиной, вежливо улыбнулась, когда Пауль знакомил ее со своей спутницей, а потом посмотрела на Сонью задумчивым взглядом, словно вела какие-то мысленные подсчеты, после чего спросила:

– Дорогая, у вас славное платье... Из последней коллекции господина Рода, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь...

– Удовольствие не из дешевых, носить вещи подобного рода.

Лорридис из рода Золотого Дракона неодобрительно поджала губы и головой покачала в подтверждение своих слов. И Пауль сделал решительный шаг в ее сторону, собираясь объяснить, что его кошелек уж точно не пострадал от модных пристрастий рыжей красавицы, что у них вообще не те отношения, что Сонья вообще сделала ему огромное одолжение, просто приехав сюда. Но прежде чем он успел открыть рот, девушка улыбнулась довольно и, гордо задрав носик, небрежным тоном произнесла:

– Пожалуй. Но я любимая папина модель, поэтому мне все это достается бесплатно.

Эро не успел облегченно выдохнуть по тому поводу, что одна маленькая проблема разрешилась, как немедленно возникла еще одна. И уже не такая маленькая, судя по блеску материнских глаз.

– Евпсихий Род ваш отец?

– Угу!

– Домовой?!

– Вы что-то имеете против?

– Я? – мама недоуменно посмотрела на Сонью, обиженно прижав правую руку к груди, но ничего не сказала, только головой качнула, а потом вдруг улыбнулась солнечно и лилейным голосом защебетала:

– Что же мы болтаем, девочка? Нам же надо к празднику приготовиться!

– Мама! – Пауль, наконец, смог вставить слово. – Мне надо сказать Сонье пару слов...

Светлые брови нахмурились, и у синих глаз Лорридис появилась мелкая сетка морщин, выдавая ее истинный возраст.

– На празднике наговоритесь, а теперь ступай на мужскую половину! – торопливо обняла свою жертву за талию, увлекая ее в сторону женской гардеробной. – Идем, дорогая, у меня, конечно, нет таланта твоего отца, но я тоже люблю красивые вещи...

Сонья виновато улыбнулась Паулю через плечо и в немом вопросе приподняла брови.

– Иди! – прошептал одними губами и мысленно добавил: «Пожалуйста, пусть это будет что-нибудь скромное и не из любимого маминого шелка».

Потому что танцевать с девушкой, одетой в платье из зачарованного шелка – это воистину испытание для мужчины. Особенно, если эта девушка выглядит как Сонья Игеборга Род, урожденная Унольв.

Скромное. Простенькое. Мешкообразное. И все равно не поможет. Глупая была идея. Самоубийственная. Надо было просто задержать приезд в Зачарованный лес. Но эти сны выбивали из колеи, затуманивали мозг и не давали думать о чем-либо кроме того, как... Как? Если она боится всего, даже взглядов...

Узнать, что за козел сделал с ней это, и убить его.

Но сначала пережить этот чертов праздник, потому то до сводных братьев уже дошли новости о том, что старшенький вернулся не один. И теперь они сокрушенно вздыхали над его коротко стриженной головой, недоумевая, как из волос, которые едва доходят до середины шеи, можно сплести хотя бы намек на традиционную косу.

Они были истинными эльфами, в отличие от Пауля, но старшего брата любили трепетно, наплевав на древние традиции и законы. Глеанир и Легинир втайне ото всех считали его почти полубогом. Тем более сейчас, когда он привел в дом такую девушку!

– Она волчица? – шепотом спросил Глеанир, сверкая любопытным взглядом, когда женщины скрылись в гардеробной.

– У вас уже было это? – задал более важный вопрос Легинир, и тут же получил подзатыльник от старшего брата.

– Тебе одиннадцать лет, Легги! Откуда такие мысли?

– Глеаниру было восемь, когда он спросил у тебя про хвост у русалок. И ты только рассмеялся...

Легинир обиженно сопел и бросал хмурые взгляды в сторону своего близнеца, а Пауль решил под шумок поменять тему и заговорил о предстоящем празднике.

***

Площадь тонула в розовом цвете, а от обилия сладких цветочных ароматов мучительно болела голова и тряслись руки, потому что раздражало все. И приторность праздника, и громкая музыка, и женщины, считавшие себя хозяйками в этом зеленом мирке.

Ему не было никакого дела до эльфийских законов, в каком-то плане они были даже лучше традиций других народов, здесь свято блюли чистоту крови, и за это эльфам можно было простить многое, даже такой глупый праздник, как День поцелуев.

Мужчина раздраженно дернул амулет, висевший на шее бесполезным украшением, и повел носом, уловив пока еще заметный, но все усиливающийся запах. Сладкий, как материнское молоко, одновременно острый, свежий и такой притягательный, что, не выдержав, он развернулся лицом к его источнику.