Похититель тел

1

— Ари, помоги маме перенести коробки!

— Уже спускаюсь!

Последнее, что слышу — отдаляющийся топот ботинок по дряхлой, скрипучей лестнице.

Шон уезжает за оставшимися вещами из нашего старого дома, и тоска мгновенно завязывается узлом в животе. Последние недели я пыталась убедить себя, что всё будет нормально, но реальность оказалась беспощадной.

Я осматриваю наше новое «жилье», и к горлу подступает ком. Квартира выглядит ужасно: обои отслаиваются, в воздухе стоит тяжелый, затхлый запах сырости и старой пыли. На фотографиях в интернете всё казалось просто скромным, но в жизни это место пропитано безнадегой, впрочем, как и моя жизнь.

Примечаю мягкий подоконник, и если бы не сальное пятно на обивке, это вполне могло стать приятным напоминанием о доме.

Перевожу взгляд на кровать и прикроватную тумбочку с облезшей краской. Придётся довольствоваться тем, что есть, ведь большинство моих вещей было продано вместе с домом, чтобы увеличить его стоимость.

— Ари! — слышу ворчливый голос мамы.

— Секунду, — кричу в ответ я.

Кидаю свои сумки на кровать, отчего пыль разлетается по всей комнате, и я закашливаюсь. Иду в сторону шкафа, распахиваю дверцы, осматривая его внутреннюю часть. Он довольно вместительный, и, наверное, единственная вещь, которая не выглядит как антиквариат.

Вырученных за дом денег едва хватило, чтобы Харинги стал нашей последней остановкой — грязный, неблагополучный район на севере Лондона. Этот район не выбирают от хорошей жизни и не ищут уюта — здесь просто пытаются выжить, когда на остальной Лондон не осталось ни фунта.

Единственное окно, которое должно было стать источником света, лишь подчеркивает мрак. Я подхожу к нему, надеясь впустить хоть немного свежего воздуха, и дергаю за ручку. Она не поддается. Я пробую снова, наваливаюсь всем телом, пальцы скользят по грязному стеклу, но рама будто намертво вросла в проем. Сдаюсь.

Глядя на то, как у соседнего подъезда отираются подозрительные типы в глубоких капюшонах, я понимаю, что моя прошлая жизнь окончательно осталась за бортом. Теперь это наш «дом» — среди криков с улицы, вечного шума и давящей, липкой нищеты.

Харинги стал не выбором, а приговором.

Это становится последней каплей. От собственного бессилия и осознания того, что старая жизнь разрушена, я просто опускаюсь на подоконник и плачу. И меня даже не волнует, что он покрыт слоем многолетний пыли и грязи.

Я утыкаюсь лицом в колени, чувствуя, как внутри всё выгорает, а за окном начинает уныло моросить дождь, окончательно стирая границы между серым небом и моей новой реальностью.

— Ари, мне долго еще ждать? — её голос, резкий и дребезжащий, прошивает тишину комнаты, заставляя меня вздрогнуть.

Распрямляюсь и делаю глубокий вдох, пытаясь проглотить ком в горле. Последний раз окидываю комнату взглядом и спускаюсь, не желая испытывать судьбу: я слишком хорошо знаю, что если не выйду сейчас, мама сама ворвется сюда и потащит меня к грузовику за шиворот.

Между нами вечно искрит. Она не просто любит давать указания — она ими дышит, пытаясь контролировать каждый мой шаг, а во мне при каждом её «сделай» тут же вскипает глухое, ядовитое желание сделать всё ровно наоборот. Мы превратились в два оголенных провода, которые бьют друг друга током при малейшем контакте. Даже не помню, когда наши отношения превратились в эту мёртвую точку, где вместо слов остались только претензии.

Единственным моим спасителем был Шон. У него какой-то невероятный талант: стоило ему просто положить руку ей на плечо или негромко что-то сказать, как мама затихала, а густой туман её гнева рассеивался. Без него я остаюсь с ней один на один, и от этого становится почти так же страшно, как от переезда в Харинги.

— Возьми две коробки с буквой ‘г’ и отнеси их в гостиную. А потом ступай к себе уберись и распакуй вещи.

Я послушно киваю и быстрым шагом спускаюсь к грузовику. Эти коробки — последнее, что связывает нас с прошлой жизнью, и их перемещение в этот дом окончательно ставит точку. В животе порхают бабочки, но это не приятное предвкушение, а холодная тревога. С каждым шагом по обшарпанной лестнице в голове бьется одна и та же мысль: «Это навсегда». Ком застревает в горле, когда я пытаюсь представить здесь свое будущее.

Поднимаясь обратно, я замечаю маму — она мечется между тюками, бледная и измотанная. Я предлагаю помочь, чтобы хоть как-то облегчить её состояние, но она лишь резко отмахивается. В такие моменты я отчетливо вижу, в кого я уродилась такой упёртой.

Следующие два часа я превращаюсь в робота. Распаковка вещей становится моим единственным спасением: пока я вскрываю скотч, расставляю книги и развешиваю одежду, мне удается заглушить кричащую тишину в голове. Это единственный способ не думать о том, что происходит снаружи, за грязным стеклом окна.

К вечеру комната наконец начинает оживать. Пыль осела, а мои вещи, расставленные по местам, создают иллюзию уюта, отчасти напоминая мне прежний дом. Я смотрю на результат и чувствую мимолетное удовлетворение — мне удалось создать крошечный островок безопасности в этом океане безнадеги.

Мама и Шон заканчивают чуть позже. Наш новый дом постепенно впитывает частички старой жизни. Больше нет того жуткого запаха промозглости — теперь повсюду расставлены ароматические свечи, а на диване и креслах уютно раскиданы подушки и махровые одеяла. Мама даже добралась до моей комнаты со своими растениями, пристроив в углу два небольших деревца. Стало действительно уютно, но где-то глубоко внутри я знаю: сколько свечей ни зажги, мы всё еще в Харинги. И это наш окончательный приговор.