Пока билось моё сердце

Обращение к читателю.

Дорогие и любимые читатели! Прежде, чем Вы откроете для себя эту историю, я бы хотела поделиться с Вами своими мыслями и, возможно, предупредить Вас о сюжете. Эта история «созревала» довольно долго, но я не решалась браться за неё потому, что не считала свой уровень достаточно высоким, а словарный запас достаточно обширным. На данный момент я по-прежнему так считаю, однако, сюжет жжет пальцы, и я попросту не могу более терпеть, но, обещаю, что вложу в эту историю все свои силы.

Для меня это не просто книга, а возможность показать, чего я смогла добиться в создании целых миров. «Пока билось моё сердце» – не сказка с добрым сюжетом. Да и счастливого конца в ней тоже нет, что, скорее всего, оттолкнет многих читателей (хотя, можно ли так охарактеризовать историю, что начинается с конца?). Но, в свою очередь, я постараюсь создать достойный и захватывающий сюжет с харизматичными персонажами и красивым миром.

Книга написана от третьего лица. 18+ поставлен не только из-за описания любовных сцен, но и из-за сцен жестокости и насилия. Сюжет не построен на одном лишь трауре, однако же, сочувствовать главному герою, полагаю, придется часто, о чем и предупреждаю тех, кому это не по душе. Смысловая нагрузка, безусловно, присутствует, но, уверяю, эту книгу можно читать в свободное время после рабочего дня)).

Если кто-то читал мою книгу «Пустынный океан», то спешу заверить, что в эмоциональном плане я стремлюсь новым сюжетом превзойти её. Ну, что ж, вот и все, что я хотела сказать. Благодарю тех, кто, открыв эту историю, решит дочитать её до конца.

И добро пожаловать в новый мир!

Пролог.

Вечерело.

Теплый красноватый закат укрыли тяжелые тучи, напоминающие черный клубящийся дым. Мрачное полотно, увесившее собой небо, сотрясалось под натиском рокочущего грома, что вздымал за собой сильный холодный ветер, срывающий с крон деревьев зеленую листву. Обычно светлая, наполненная некой святостью поляна потемнела, вобрав в себя краски медленно плывущих туч. Окруженное плотным кольцом деревьев это место походило на алтарь, в центре которого, пугая и восторгая одновременно, стояло надгробие. Напротив него, прикрывая лицо черным порванным капюшоном, сидел путник, что изредка посматривал на тонкие черные шпили расположенного неподалеку замка.

Кружащий вокруг поляны ветер лишь злобно взирал на цветущие в центре пионы безупречного розового цвета, с которых не упал ни один лепесток. Ворваться внутрь пышной и благоухающей идиллии бушующий поток не решался, словно опасаясь возвышающейся на мраморном постаменте статуи. Но бронзовая дева, покрытая зеленоватой патиной, лишь задумчиво смотрела куда-то вдаль, сложив перед собой тонкие руки. Локоны, убранные в незамысловатую, но элегантную конструкцию, спадали на голые плечи и пышную грудь, стянутую корсетом дорогого платья. Ткань словно живая охватывала тонкий стан и струилась от круглых бедер к самым ногам, прирастая к постаменту, окутанному плющом диких черных роз, красящих это место не хуже розовых пионов. Под мелкими изрезанными листьями виднелись изящные, украшенные завитками буквы, сливающиеся в имя бронзовой девы: «Аделаида вэр Нэбулас Круделисская».

Вампирские фамилии, вызывающие лишь дрожь и страх. Но не смотреть было невозможно – бронзовая Аделаида была удивительно красива. Сидевший на мраморной лавке путник не отрывал от лица девы своих глаз, поражаясь ювелирной работе скульптора, создавшего это творение. Пухлые, чуть приоткрытые губы над острым подбородком, ровный тонкий нос и прекрасные миндалевидные глаза, обрамленные длинными ресницами – все это делало из прекрасной статуи первую красавицу, за сердце которой наверняка боролись многие представители сильного пола.

Перед надгробием на вычищенной от вереска земле покоился букет роскошных бордовых роз, окруженных черной лентой. Это не шло ни в какое сравнение с полевыми ромашками, которые крутил в руке уставший путник. Он так спешил сюда, что позабыл о цветах, и сейчас чувствовал себя виноватым перед бронзовой девой, чей спокойный взгляд вдруг показался ему укоризненным. Как провинившийся ребенок, путник долго сжимал в ладони ромашки прежде, чем положить их на землю рядом с бордовым букетом, а после, подняв голову, с удивлением обнаружил за тучами виднеющуюся луну. Она, идеально круглая и ослепительно холодная, пыталась пустить свой свет через темную завесу, чтобы поприветствовать на поляне вторую фигуру.

Путник медленно встал с лавки, совершая вежливый поклон, и, лишь после того, как фигура в ответ кивнула ему головой, он посмел разглядеть её. Сотканная будто из лунного голубоватого света дева с удивлением взглянула на свою собственную статую, а после неожиданно мягко улыбнулась, касаясь пальцами окружающих могилу пионов. Розовые лепестки тут же опали наземь, и дева с виноватым взором прижала к груди свои ладони. Её печальный взгляд коснулся далеких шпилей замка, в высоких башнях которого горел теплый свет. Завороженный её красотой, путник замер, боясь шелохнуться и спугнуть видение, казавшееся ему мимолетным, но дева вновь повернула к нему свою голову, приглашая плавным жестом сесть на лавку.

– Я безмерно рада, – произнесла она мелодичным, убаюкивающим голосом, – что в последнюю для меня ночь я не буду одна.

Путник медленно опустил голову. Видящий её первый раз в своей жизни, он внезапно почувствовал, как сжалось его сердце. Он мог бы рассказать ей всё, вывернуть перед ней всю свою душу, чтобы почувствовать ту легкость, погребенную под грехами и тайнами, которую он страстно жаждал ощутить вновь. И дороже человека не было в мире, чем бронзовая дева для него в эту ночь. Но сегодня путник не хотел говорить. Он желал слушать.

– Историю искажали десятки лет, превратив её в подобие легенды, – начал он, сложив на коленях дрожащие пальцы, – могу ли я услышать то, что было на самом деле, – нерешительно путник поднял голову, внезапно находя свою просьбу грубой, – с самого начала.

Дева улыбалась, ласково разглядывая укутавшегося в плащ путника. И столько доброты было в этом взгляде, что путешественник невольно смутился.

– Моя история, – её улыбка стала такой печальной, что живое бьющееся сердце сжалось вновь, – долгая и отнюдь не весёлая…Но и она наполнена светлыми моментами, что сотни лет грели мне душу, – дева приложила руку к левой груди. – Что почерпнёшь из неё ты? – спросила она словно саму себя. – Оградит ли она твою душу от новых ошибок или останется с тобой подобно тяжелому якорю, что остановит твой путь, когда нужно будет идти вперед?

– Позволь, – начал было путник, но тут же осекся, пытаясь удержать рвущиеся наружу чувства, – позволь мне выслушать тебя. Позволь услышать историю, которая, скопившись ядом, начала отравлять тебя! Пред тем, как ты исчезнешь навсегда…позволь…знать правду.

Плавно опустившись на постамент, дева облокотилась о собственную статую, прикрывая глаза. Сохраняя присущую ей грациозность, она накрутила на палец и без того волнистую прядь, задумываясь на минуту, точно выбирая, с чего начать свой рассказ. И начать она решила с самого начала, как её и попросили:

– Благородная, знатная…Именно таково значение имени Аделаида с не известного мне древнего языка. Должно быть, оно и предрекло мою дальнейшую судьбу. Но родилась я в далекой и заброшенной деревеньке, название которой время нещадно стерло из моей памяти…

Глава 1.

Старая повитуха, чьё лицо всегда казалось угрюмым и злобным из-за исчертивших его морщин, поспешила закрыть окно, стоило ночному ветру задуть одну из трех свечей.

– Плоха примета, – тихо зароптала она, поднося к потухшему фитилю огонек, – плоха примета, – продолжала приговаривать старуха, возвращаясь к тазам с водой. Слабые дрожащие руки с несвойственной им силой отжали тяжелые мокрые покрывала, пропитанные свежей кровью. – Ежели дитё не дано природой, значит, не дано. Взяла бы сиротку на воспитание, чем против судьбины своей идти, – заскрежетала повитуха зубами, вытирая рукавом выступивший на лбу пот.

В дальнем углу, прибирая в маленькие платяные мешочки душистые травы, сидела притихшая ученица лет восьми, что с неприсущим её годам хладнокровием смотрела на наполненные кровью тазы. Строго-настрого запретила ей старуха подходить к разродившейся. Рано девчушке помогать в родах, что черной магией наполнены.

– Аукнется тебе эта малютка, – обратилась повитуха к истощенной, тяжело дышащей женщине, – не гоже магию черную в зачатии использовать, дитё на испытания обрекаешь, а себе жизнь сокращаешь, – сказала она своей ученице, и та тут же послушно кивнула, поспешно одаривая разродившуюся недовольным взглядом, вторя наставнице.

– Посмотри…Какая она красивая. Видела ли ты дитя прекраснее? – словно не слыша укор, женщина с трепещущей нежностью провела пальцами по красной головке, покрытой светлым пушком. Жадно чавкающий у груди комочек бойко высунул из сковывающих его простыней свой крохотный кулачок, который мать, что, казалось, обезумела от любви, поспешила поцеловать.

– Ничего ей эта красота хорошего не принесет, – продолжала бурчать старуха, пытаясь всунуть женщине приготовленный отвар, что наполнил бы её грудь молоком. – Нельзя против природы идти, нельзя…

– Как она похожа на него…Она будет такой же красивой, как он…– прошептала мать, неохотно отрываясь от лицезрения своей дочери. – Самое прекрасное дитя, – продолжала она повторять одно и то же, будто в бреду.

Сидевшая рядом повитуха внезапно замолкла, сочувственно посмотрев на женщину. В её узких глазах читалось неприкрытое волнение и грусть. Ученица удивленно оторвалась от платяных мешочков.

– Твоему мужу наследник нужен, Лира. Как бы ни была она похожа на отца своего, примет ли он дочь от той, что не сможет более подарить ему иного ребенка?

Сжимавшие простынь пальцы дрогнули, и лицо матери внезапно посерело настолько, что повитуха поспешно забрала дитя себе на руки. Укоризненный взгляд ученицы ныне был направлен на свою наставницу. Как можно говорить подобное той, чьи нервы после родов натянуты подобно струне, готовой вот-вот порваться под натиском грубых мозолистых пальцев?

– Господин Аксэль богат, быть может, от того и жесток. Что будет с вами, когда он узнает о дочери?

– Наставница, – умоляюще, но невероятно тихо проговорила ученица, вставая со своего места. Сложив перед собой руки в молитвенном жесте, она с ужасом посмотрела на улицу, будто там мог находиться хозяин дома.

– Лира, послушай меня, – произнесла повитуха своим скрипучим голосом, касаясь жилистой рукой оголенного плеча, – уж сорок лет я роды принимаю и всякого повидала. Возьми себе мальчишку новорожденного в тайне, назови его сыном и наследником да живи счастливо. А девчушку мне отдай, позабочусь я о…

– Нет! – взревела женщина, отбирая из рук повитухи дитя и с ненавистью взирая на морщинистое лицо. – Нет! – закричала она вновь, и её глаза преисполнились ужасом. Черные волосы, прилипшие к мокрым от слёз выступающим скулам, равно как и сине-серые круги под глазами придавали ей схожесть с теми ведьмами, коих изображали на гравюрах и фресках известные художники, преисполненные идеями победы света над тьмой.

– Вот увидите, – задрожала женщина всем телом, склоняясь над недовольно всхлипывающим младенцем, – все вы увидите, какой счастливой она будет! Моя дочь…Это моя дочь! – закричала она, как обезумевшая, и из её глаз потоком полились слёзы…

***

Едва утренний прохладный воздух коснулся голых ног, Аделаида открыла сонные глаза. Сквозь ряды темных ресниц видела она поле блестящей пшеницы, отливающей золотом в первых негреющих лучах восходящего солнца. Тонкие колоски переливались подобно морю и так слепили, что Аида недовольно зажмурилась. Уткнувшись лицом в помятые перины, девушка вдохнула запах своих собственных волос, что длинными волнами струились по кровати и старому пледу, едва прикрывающему щиколотки. В ещё серое, отливающее голубизной небо устремился громкий крик соседского петуха, что всегда громоздился на шатком заборе, привлекая к себе внимание пастушьих собак. Так начиналось утро все шестнадцать лет её жизни.

Приподнявшись на локтях, Аида с нежностью посмотрела на мирно вздымающуюся рядом грудь. Не удержавшись, она бережно убрала со лба растрепанные каштановые волосы, вновь и вновь любуясь гордым спокойным профилем. Её палец, дрожа от переполняющей любви, прошелся по ровному носу в поисках едва заметной горбинки, по волевому подбородку, по остро торчащему кадыку. С трепетом поцеловала она его в сильную руку с выступающими под кожей венами, с улыбкой проследила, как мужчина, нахмурившись, перевернулся на другой бок. Петух за окном выпустил ещё один истошный крик. Пора была вставать.

Сев в постели, девушка опустила ступни на холодный пол, ещё раз оглядываясь на широкую спину и прислушиваясь к мирному сопению. Как хотела бы она лежать в этих теплых объятиях весь день, позабыв обо всем на свете, и вспоминать лишь тот вечер, когда он попросил её руки. Год прошел, а, кажется, будто всего неделю назад вертелась она перед зеркалом в простом белом платье с красными лентами. Без тщеславия и гордыни приняла она славу, что окрестила её первой красавицей, а Биорна самым завидным женихом. Без корысти и сомнений отдала она ему своё сердце, ничего не требуя взамен, и любила так сильно, насколько могла полюбить женская душа.

Глава 2.

Отрывок из «Религиозного сборника», найденного в Грагском храме, ныне не существующем:

«…От слез Богини Плодородия и слез Бога Воды появилась на свет Богиня Орхидея. И была она настолько прекрасна, что едва минуло тринадцать весен, её руки стали добиваться все мужи, в чьих жилах текла кровь Всесильных. Символизирующая невинность Орхидея желала сохранить непорочность на всю жизнь, но была обманута Богом Хитрости и им совращена. Не совладав со своим горем, та сбросилась с Йорнунга – летающего острова, где жили все Боги – и разбилась о скалы. На земле, орошенной её белой кровью, выросли цветы, названные в её честь. Ныне храмов, посвященных Орхидее, не существует»…

Со смущением и недоверием смотрела Аида на большой треножный мольберт, за холстом которого восседал художник. Она не пустила его в дом, и с напущенной важностью заявила о намерении остаться на улице, чем Гриан, впрочем, не был огорчен. Расставив на специальной подставке краски в измазанных и старых тюбиках и вывалив на траву пару десятков карандашей, показавшихся Аиде совершенно одинаковыми, художник принялся напряженно вглядываться в лицо девушки, чем вызвал её смущение. Стоило румянцу тронуть её щеки, как графит тут же коснулся шершавого холста. Размашистыми движениями наносил он первые штрихи, и казалось девушке, что никакого аккуратного рисунка за такими небрежными линиями не получится.

Первые минуты она еле дышала и даже редко моргала, отчего глаза вскоре начали болеть. Натянутая подобно струне спина отзывалась жжением в пояснице, а сложенные на коленях ладони нервно поджимали порядком измятую ткань. Думалось Аиде, что стоит ей двинуться с места, как художник разозлится и назовет её глупой простолюдинкой, подбросив поленья в костер сплетен, которые разносили подслушивающие соседи. Краем глаза видела она торчащую из-за забора косынку старушки, у которой девушка по утрам покупала молоко, видела слоняющихся без дела женщин, что жили на другом конце деревеньки. С грустью и тоской понимала Аделаида, как зависима она от чужого мнения, как со страхом ждет плохих слов о себе, и без улыбки и искренней доброты пыталась угодить всем.

Художник отложил карандаш. И так громко хрустнул графит, что вместе со сломанным стержнем порвалась натянутая струна. Аида сгорбилась и виновато посмотрела на потрепанный подол.

– Ваше лицо прекрасно, – с улыбкой сказал Гриан, довольно осматривая холст, – но, быть может, стоит несколько оголить шею? Ваши ключицы…Позвольте, я непременно должен их изобразить, – с этими словами художник потрепал свою мантию, указывая взглядом на пуговицу, что плотно стягивала ворот женского платья.

Аида поспешно завертела головой, хватаясь пальцами за ворот так, будто её пытались раздеть насильно. Алым цветом покрылись её щеки и даже уши. Как смеет он просить что-то столь неподобающее?

– Ваша скромность завораживает, – взяв в руки другой карандаш, художник продолжил работу, – и все же, почему вы так молчаливы? Расскажите, где вы родились?

– В этой деревне…– тихо ответила Аида, опасливо косясь в сторону, где все ещё виднелась чужая косынка.

– Любопытство берет надо мной верх, поэтому я хочу задать вам один вопрос. Кто ваш отец, красавица? Не поймите превратно, но вы очень похожи на одного знатного господина, что…

– Я бы не хотела отвечать на этот вопрос, – при одном лишь упоминании о ненавистном ей человеке, злость в душе наполнила чашу терпения до краев. Не осталось ни волнения, ни скромности, ни смущения, лишь гневный взгляд и желание выставить напыщенного художника прочь.

– Отчего же? – хитро сузил он глаза, выглядывая из-за холста.

– Мне кажется, что вы чересчур болтливы.

Гриан задорно рассмеялся. От этого карандаши, лежавшие на его коленях, посыпались на траву, где их подстерегал соседский кот. Соскользнувшее с уст оскорбление заставило Аиду понурить голову. Она не чувствовала вины, однако же, гневные слова были брошены лицу знатному, а потому человеку подлому и жадному. Аделаида покорно ждала в ответ скверные выражения, пытаясь убрать из воспоминаний портрет своего отца, что нарочно вновь и вновь всплывал у неё перед глазами.

– Прости меня, милая Орхидея, – утерев выступившие от смеха слезы, Гриан встал из-за мольберта и подошел к девушке, сев на лавку. Съежившись от запаха дорогого одеколона, Аида вновь обернулась в сторону соседского дома. Заметивший это художник начал говорить шепотом. – Вы обладаете даром столь редким, сколько неприятным.

– Что же это за дар?

– Дар говорить людям правду, – улыбнулся Гриан, беря девушку за руки. – Вам не стоит меня бояться. Поверьте, я гораздо ближе к вам, чем кто-либо другой.

Аделаиде эти слова показались слишком громкими. Как может этот богатый человек, довольствующийся роскошью, говорить подобное бедной селянке? В них сходства не больше, чем между ивой и тополем. Девушка плавно вернула свои ладони к себе на колени. Взгляд зеленых искрящихся глаз, направленных на неё, источал добродушие и милосердие, верить которым Аида не желала всей душой.

– Позвольте мне быть вашим другом, не смотрите на меня с таким укором, не разрывайте моё сердце, – ласково улыбнулся Гриан, вытягивая вперед тонкие ноги. Дорогие сапоги, испачканные грязью, словно притягивали богатого художника с роскошных небес на землю к простым людям, и Аида смягчила свой взгляд. – Каждый день слышу я лесть. Знаете, прекрасная Аделаида, поначалу это приятно, но затем начинает надоедать. Возможно, добейся я всего сам, лесть грела бы мою душу гораздо дольше, но ведь дорога из таланта и богатств была вытоптана прежде, чем я на неё ступил. Вы ведь слышали о великом Мэллоте? Все считают его моим учителем, – Гриан стал говорить ещё тише, и Аида даже опустила голову, чтобы слышать лучше, – лишь несколько людей знает, что на деле это мой отец.

Глава 3.

Облегченный выдох вырвался из груди Аиды, когда он появился на пороге следующим вечером. Сложив у груди руки, смотрела она на уставшее и будто осунувшееся мужское лицо, не решаясь сказать ни слова. С трепетом кружила Аида вокруг Биорна, с усердием отгоняла она прочь обиду, когда любимый отказывался от её поцелуев, с тоской наблюдала, как уходит он спать на стога сена. В сердце закралась ещё большая тревога. Он не просто отдалялся от неё, что-то терзало его изнутри, мучило, а она, подобно наседке, могла лишь сновать рядом, даже боясь прикоснуться.

Утром выскочила она во двор прежде, чем Биорн успел уйти. Запивая водой странную мутную жидкость из склянки, он крепко жмурился и шипел в подставленный ко рту рукав. Глаза его стали красными, а на крепких руках виднелись свежие расчесы. Несмотря на утреннюю прохладу, он задыхался от жары, и липли каштановые волосы к мокрому лицу. Отставив склянку в сторону, он внезапно спокойно посмотрел на Аиду. Так спокойно, что в душе её зародилась злость.

– Биорн, – скрестила она на груди руки, подходя к кухонному столу, – прошу, расскажи мне, что случилось…

– Ничего, – резко отмахнулся он, поправив на брюках спадающий ремень, – все в порядке.

– Где ты был прошлой ночью? – разозлилась он ещё больше, идя за ним до самого крыльца.

– В соседней деревне. У друга.

– Ты мог бы сказать мне, чтобы я не волновалась. Почему ушел молча?

– А у нас допрос? – хмуро взглянул он на Аиду, и та послушно остановилась во дворе, чувствуя на себе чужой взгляд. Облокотившись на хлипкий забор, смотрела Биорну вслед дочка пожилой соседки. Изредка приходила та навещать свою мать, оставляя троих детишек под присмотром послушного мужа. И до того была она остра на язык, что Аида встреч с ней избегала. Взглянув ещё раз в сторону быстро уходящего Биорна, девушка поспешила в дом, но с горечью остановилась, услышав, как её окликнули:

– Ты, Аида, за муженьком-то следи. Ты баба податливая, того гляди налево и завернет, – цокнула женщина языком, разводя руками в стороны. Аделаида плотно сжала губы, боясь в порыве злости сказать то, о чем может затем пожалеть.

– Все в порядке, – выдавила она из себя, хватаясь за ручку дверцы.

– Ну, а как же, у тебя все в порядке будет, пока он тебе хворь какую не принесет, – услышала она вслед, а после закрыла дверь.

И так больно кольнуло её сердце, что Аида медленно сползла по стене на крепкую аккуратную лавку. Отдав свою любовь без остатка, с ужасом поняла она, как слепо верила в ответную преданность себе. Не могла найти она больше оправданий, и с жаром опаляла её мысль об измене. Биорн всегда был добр с ней, вежлив и учтив, но любил ли он её так, как любила она его? Матушка всегда учила её быть заботливой и любящей, быть хранительницей очага, какой должна стать настоящая женщина. И она была такой. Так почему же Биорн развернулся к ней спиной? Кого избрал он для своего сердца? Неужели есть та, что смогла полюбить его сильнее, чем Аида? Да ведь нет на свете любви более сильной, чем её.

С волнением подошла девушка к столу, где стояла склянка. На дне её болтался остаток мутной жидкости, скверно пахнущей. Положив его в карман платья, Аделаида подошла к кровати матушки. Та как всегда крепко спала. Еле вздымалась женская грудь под пледом.

В дверь негромко постучали, и Аида тут же бросилась к ней, ловя себя на мысли, как жаждет увидеть там Биорна. Но на крыльце топтался хорошо одетый мальчишка в странной шапке, из которой торчало большое перо. Он вежливо протянул запечатанное письмо, а после быстро убежал, ловко вскакивая на большую лошадь, привязанную у ворот.

Аида вернулась в дом и тут же распечатала письмо с неизвестным гербом, отпечатанным на воске. На желтоватом пергаменте красовались украшенные завитками и черточками буквы, за которыми девушка с трудом разбирала слова.

«Моя прекрасна Орхидея,

Пишу Вам, находясь в имении знатного виконта Фисского. Сюда завели меня поиски, на которые отправился я, чтобы вновь запечатлеть на холсте Вашу улыбку. Сможете ли спать Вы спокойно, зная правду? Сможете ли спать спокойно, не зная её? С искренней горечью и сочувствуем вынужден я сообщить Вам о неверности Вашего мужа, которого давеча я застал в этом имении рядом с юной виконтессой. С предостережением спешу попросить Вас не целовать мужа и не делить с ним ложе. Узнал я, что юная виконтесса больна, что пьёт она микстуры, дурно пахнущие, чтобы болезнь свою срамную подавить. Как бы больно ни было Вам, Орхидея, прошу вытерпеть нанесенное Вам предательство. Я вернусь вечером следующего дня, мне хотелось бы дописать Ваш портрет, хотя Вам очевидно не до этого, но прошу простить мою вдохновленную натуру,

Ваш Гриан. »

Склянка с приглушенным звоном выпала из кармана хлопкового платья. На пергаменте расплывались кругами падающие из глаз слезы. Выскользнуло из похолодевших пальцев и помятое письмо, и душила изнутри невыносимая стискивающая боль. Полюбив всей душой, позабыла она о превратностях судьбы, наносящих удары по кажущемуся счастью. Позабыла она, как поучала её матушка быть сильной. Неужели Биорн такой же, как и её отец? Нет, Биорн всегда был с ней рядом, всегда был готов протянуть руку, и она сочла это за любовь. И сейчас больно только ей. Быть может, это расплата за наивную веру в людей.

Поднявшись с лавки, Аида подошла к матери, вытирая на ходу слезы. Женщина, смотревшая до этого в потолок, медленно повернула к дочери свою голову, вглядываясь своими тусклыми глазами в её лицо. И таким внимательным был этот взгляд, что Аида понурила свою голову. Видимо, это действительно единственный человек на всем свете, которому можно без сомнений вручить своё сердце, кому можно довериться даже в самые трудные времена. Матушка научила её быть счастливой, всегда сжимала руку, когда в детстве Аиде становилось грустно. Матушка всегда улыбалась, несмотря на горести, которые повстречались на её пути. И всегда была теплой и искренней эта улыбка, всегда теплой была протянутая рука, и теперь старательно, сквозь слезы, давила Аида улыбку в ответ, не в силах ничего сказать.

Глава 4.

Аида застелила пустую постель, коснувшись дрожащими пальцами пледа. Прерывистый выдох вырвался из её груди, и она, почувствовав слабость в ногах, плавно опустилась на стоявший рядом табурет. От постоянных слёз её красивое лицо опухло, и легли бессонные ночи под её глаза темными кругами. Постоянно клонилась на грудь тяжелая голова, с трудом поднимала Аида веки, чтобы невидящим взором осмотреть завешенные зеркала и черные скатерти, отражающие блики от слишком яркого солнца. Дом опустел. Днями напролет запиралась она внутри, берясь то за вязание, то за шитьё, но не было ей радости, покуда смотрела она на открытую ширму и пустую кровать.

Присматривали соседи за огородом, понимая чужое горе, и собирались вечерами у самовара заработавшиеся селянки в темных косынках, пытаясь речами своими вернуть Аиде блеск в глазах. Да только сильнее травили девушку сочувственные взгляды. Всё больше хотелось ей проливать слёз, стоило лишь посмотреть на счастливые улыбки пожилых матерей, всё больше хотелось закрыться внутри при виде любящих друг друга сердец и их милых детей, непослушно снующих по двору. И медленно потянулись дни, в которых не было ни радости, ни света, и застыл когда-то свежий воздух, не трогая более белоснежных занавесок.

С недоверием смотрела она теперь на Биорна, с сочувствием подавляла вдох при виде мутных микстур, с благодарностью принимала она помощь от него, понимая, что хотя бы доброта эта искренняя. Но с трудом поддавалась ей мысль об одиночестве. Окруженная людьми, понимала Аида, что некому ей открыть своё сердце, а потому, закрыв свою душу, отбросила она этот ключ в старый угол, куда, должно быть, не повернется более в этой жизни. Давила на неё мысль о счастье, которого так рьяно добивалась её матушка, отравляла тело безысходность, в которой не видела Аида своего будущего. Лишь лежащее на столе письмо, принесенное все тем же смешным мальчишкой неделю назад, изредка притягивало к себе её взгляд. Нерешительно брала его девушка, раз за разом перечитывая одни и те же слова, будто пытаясь найти что-то новое.
Вернувшийся в город Гриан, протягивал ей свою ладонь. Просил дать ответ как можно скорее, но дрожала рука Аиды, когда бралась она за письмо. Жаждущая найти счастье, боялась она ступить на путь, что приведет её к ещё большему горю. Со страхом вчитывалась она в приглашение художника стать его помощницей, с неоправданным ужасом представляла она высший свет, пропитанный завистью, жадностью и жестокостью. И со странным сожалением откладывала Аида присланное письмо, возвращаясь к нему на следующий день. Так было до тех пор, пока в один из жарких дней работавший на огороде Биорн не рухнул наземь без сознания.

Его принесли в дом рыбаки, что шли поутру со стороны реки, и, увидев бледное измазанное землей мужское лицо, впервые за недели траура почувствовала Аида, как быстро от волнения забилось её сердце. Ни на минуту не отходила она от, казалось, исхудавшего Биорна, и с завидным усердием меняла холодные компрессы на его горячем лбу. Лекарь подошел к их дому лишь к вечеру, и, пожав плечами, заключил о солнечном ударе, после чего видела она его пьяным с деревенскими гончарами.

С грустью вглядывалась Аида в неестественное белое лицо. Коснувшись осторожно широких карманов, не нашла она в них склянок с микстурами, и, задумавшись на мгновение, поняла, что уж как неделю ночует Биорн дома и нет в руках его лекарств. Её сердце заболело вновь. Разворошив стога сена, где всегда спал муж, не нашла она склянок, и с великой горечью вернулась к его кровати, решив завтра же отправиться к виконту Фисскому.

Присматривать за Биорном согласилась соседка, которой строго-настрого запретила Аида лишний раз прикасаться к мужу, сославшись на и без того липучую болезнь. Сама же, не став снимать черного платья, отправилась девушка в путь вместе со старым конюхом, что направлялся к замку за седлами. Побитые колеса подскакивали на каждом камне, на каждой ямке, отчего у Аиды сильно разболелась голова. С добротой смотрела она на жалеющего лошадь конюха, что изредка дотрагивался до крупа животного тонкой хворостинкой. Молчаливый по натуре, редко поднимал он на Аиду свои старые глаза, прикрытые густыми седыми бровями, лишь похлопал её по плечу единожды и сочувственно кивнул головой.

Дорого до замка была недлинной. Уже к обеду усеянные подсолнухами поля сменились аккуратными владениями виконта. Копыта лошади зазвучали по вымощенной камнями дороге, небольшой мостик, перекинутый через бурлящую речушку, приводил к хвойному лесу, дурманящему своим запахом. Виконт Фисский был очень богат. Украшали его владения и небольшие озёра, и великолепные сады, и красивые конюшни с дорогими чистокровными скакунами – и так все это не вязалось с простой деревушкой, что чем ближе были ворота замка, тем беззащитнее чувствовала себя Аида. Махнув на прощание рукой конюху и условившись с ним вместе вернуться обратно, скромно ступила она на небольшую площадку, осматривая кованые лавки и пробивающуюся через камни траву.

Сложив перед собой ладони, девушка неуверенно подошла к двум стражам, стоящим у дверей, но стоило ей лишь приоткрыть рот, как на пороге появилась немолодая служанка в строгом сером платье и с белым передником. Осмотрев Аиду с ног до головы, она смягчила свой взгляд, признав в непрошенном госте такую же простую селянку.

– Что вам угодно? Виконта на данный момент в замке нет.

– Я…Я бы хотела встретиться с виконтессой.

Служанка удивленно изогнула брови. Молча приоткрыла она дверь шире, негласно приглашая Аиду войти внутрь. И она вошла.

С восхищением девушка осматривала обитые дорогой тканью кресла, столы из черного дерева, на которых покоились причудливые статуэтки из других стран. Длинные шкафы простирались вдоль стен, неся на полках покрытые пылью книги, а рядом с ними распускались в фарфоровых вазах красивые красные цветы. Множество дверей уводили прочь из этой комнаты, и в одной из них уже стояла служанка, призывая Аиду подождать немного здесь.

Глава 5.

На въезде в город Аида соскользнула с повозки, отдавая медяк подвезшему её старику. Корзинка с несколькими платьями и взятыми в дорогу сухарями, не тяжелила тонкую руку, и, положив плетеную ручку себе на предплечье, девушка направилась к храму. Величественное белоснежное здание с золотыми вставками радушно открывало свои двери и простым людям, и знатным родам, так, как этого желали Всевышние, перед которыми все были равны. Боги тысячелетия назад явили себя, представ пред людьми в темные времена, и часто упоминались их деяния в легендах, оставшихся на старых рукописях. Однако же, как ни крепка была вера в них, все молчаливее становились Боги, все больше отдалялись они от людей, внимая лишь редким молитвам, и все тоньше становилась нить, связывавшая Йорнунг с землей. Храмы пустели. Величественные и потрясающие своей красотой, наполнялись они лишь тихими голосами монахов и монахинь, искренне несших свою службу. Жаждущие узреть Богов и не видящие их предавались аристократы праздностям, забывая о том, что свято. Забывали о Богах и простые селяне, ропщущие на судьбу и ищущие помощи лишь у тех, кто рядом. Но оставалась в сердце та легкость, то умиротворение после молитвы, и замолкал в храмах недовольный люд, ищущий спокойствия.

Крепка была вера Аиды в Богов. И вот, поднимаясь по ступеням к раскрытым настежь вратам, чувствовала она, как легче становится её шаг, как поднимаются тяжелые от горя плечи. Часто посещали они с матушкой этот храм, и с сожалением отмечала девушка, как пустеют белоснежные покои Всевышних. Войдя внутрь, Аида глубоко вдохнула в себя царствующий запах пряных трав, что с дымом окутывал огромное помещение, посреди которого стояла удивительная статуя. Две мраморные девы, удерживая руками большой кувшин, умиротворенно смотрели на вытекающую из него воду, что неспешной струей падала в расположенный у подножия статуи бассейн. Одна из них, высеченная из белоснежного мрамора, как и весь храм, благосклонно улыбалась. Украшал голову Богини жизни венок из женьшеня, что в народе чудодейственным считался. Другая же дева, высеченная из мрамора черного, была копией стоявшей рядом сестры. Но печально было её лицо, украшал красивую голову венок из черных роз, и символизировала она собою смерть. Так и шли две сестры по свету, рука об руку, и поила младенцев из кувшина Богиня жизни, и давала его же умирающим Богиня смерти.

Поставив рядом с собой корзинку, Аида встала перед статуей на колени, сложив перед грудью ладони. Молилась она за спокойную жизнь матушки в загробном мире, молилась за то, чтобы не посчитали Боги Биорна себя самого убийцей, тихо просила она защиту для себя. С трудом приняла она приглашение Гриана, но не могла более в доме оставаться, где каждая мелочь приносила воспоминания болезненные и отравляющие. Не могла более видеть она сочувствующих взглядов, больно ранили её опустевшие комнаты, и не снимала Аида с себя черного платья. Что даст ей жизнь в городе? К чему приведет её путь, на который встала она, чтобы смиренно идти позади человека знатного, но милосердного? Все лучше, чем оставаться в одиночестве с терзающими душу мыслями. Поспешно собрала она вещи и, сказав соседям о новой работе в городе, отправилась в путь.

И теперь, дыша полной грудью, Аида вышла из храма, смотря в сторону большого яркого города, в котором кипела совершенно иная жизнь. Со стыдом и благодарностью приняла она работу, понимая, что совершенно ничего о той не знает. Даже, будучи простым помощником, боялась она ошибиться и навлечь на себя злобу, но и со стороны Гриана был это поступок сколь благородный, столь и корыстный. Известные художники часто брали в помощники люд или талантливый, или красивый, чтобы выйти с ним в свет. И, не было бы у Аиды её красоты, не встретила бы тогда она художника, не получила бы она новый билет с неизвестным концом. Взяв удобнее корзинку, девушка отправилась в путь, смотря на маленькие белые ступени, по которым, кроме неё, никто более не поднимался…

– …и из чего же делают акварельные кисти? – не отрываясь от работы, спросил Гриан. Стоило увидеть ему натуру, как не отводил он от неё взгляд, пока рисунок не казался ему законченным. Ныне на постаменте перед его мольбертом красовалось то, что называли художники натюрмортом – лежащие в корзине яблоки да пустой флакон из-под использованного зелья.

– Из беличьих хвостов, – ответила Аида, откалывая от деревянной палитры засохший слой масляных красок, – и из собольих. Но они дороже.

– И с чего мы начнем, делая кисть лично?

– Для начала хвостики надобно лишить жира…

– Без «надобно», Аида, – строго отметил он, и девушка послушно кивнула, пускай художник этого и не видел.

– Нужно лишить хвостики жира. Для этого омываем их в квасцовой воде, а затем погружаем в теплую воду, но только на сутки, а после…

– Хорошо, – сказал Гриан не то Аиде, не то самому себе. На приколотой к мольберту бумаге уже сиял изображенный натюрморт, которым, девушка знала это, художник как всегда будет недоволен. С удивлением обнаружила Аида в Гриане натуру излишне самокритичную, и часто приходилось ей собирать по полу порванные в порыве отчаяния работы, складывая их в толстую папку, которую художник нещадно пускал на палитры. – Ты действительно быстро учишься, это похвально. Однако же, как плоха твоя память на фамилии, Аида. Знаменитых художников нужно знать, и позор для помощника не ведать таких основ.

Со спокойствием вспомнила девушка, как задевали её эти слова несколько недель назад. Как с трудом давалось ей чтение и как медленно разбирала она страницу за страницей, чтобы узнать о полотнах, кистях, красках и различных зельях, которыми не брезговали художники. Все казалось ей новым, незнакомым и оттого таким захватывающим, что померещилась вдали новая заветная мечта. Быть может, и ей стоит взяться за краски? Целые вечера посвящала она себя мольбертам и эскизам, однако, не поддавалось искусство селянской руке. Со смехом сравнивал Гриан нарисованных ею детей с живущими под землей гоблинами.

Глава 6.

Гриан был рад, узнав о богатом клиенте, и поутру, выдавив из себя улыбку, Аида укрылась в своей комнатке вместе с Вашли. Привыкший к искусству в тишине художник очень не любил, когда кроме него и неподвижной натуры кто-то ещё присутствовал в мастерской, нарушая тонкую, едва уловимую идиллию. В эти несколько часов девушка выбиралась в город посмотреть на пестрые магазинчики с удивительными одеждами, сладостями и украшениями, которые купцы привозили из далеких стран, но сегодня с неким страхом на сердце осталась она в своей комнатке, приготавливая чай и слушая рассказы мальчишки, жадно поедавшего сахар, купленного вместо дорогих конфет. С некой завистью смотрела Аида на барышень с белоснежной кожей, покупавших бруски сладко пахнущей халвы, кубики разноцветной яркой пастилы и плитки завернутого в фольгу шоколада. В ярком городе оставалось ей лишь наблюдать издалека на манящие к себе аристократические удовольствия, и без сожаления складывала она в платяной мешочек отложенные деньги на что-то, безусловно, важное, на что-то, что однажды сделает её счастливой.

Брошенные вчера слова принесли с собой как легкость, так и волнение. Решив вести себя в городе тихо и неприметно, сама подняла она над своей головой яркий флаг, привлекая внимание графа знатного и ненавистного. Отчего же сердце гложет страх? С уверенностью посмотрит Аида в лицо этому человеку, без сомнений назовет она его недостойным и отвратительным, но не сойдет ей это с рук, и заплатит, быть может, она за слова ценой куда большей, чем может помыслить. Не был Олеар её врагом, однако же, выместила Аида на нём свою злость, и ныне не хотела более смотреть в его глаза. С наивной глупостью чувствовала она вину там, где не должна была её чувствовать, и искала девушка в себе затаившуюся злобу, чтобы обвинить весь род в свершенных горестях, и становилось ей легче, когда представал пред ней граф Аксэль, как причина всех бед.

– У сестры моей матушки есть даже две лошади! – продолжал Вашли, слизывая с блюдца остатки прилипшего сахара, что застрял даже в его растрепанных рыжих волосах. – Но она никогда матушке не помогала. Очень она жадная. Матушка говорит, что жадных людей судьба сама накажет.

– Верно, ты ведь упоминал как-то, что тетушка твоя от маркиза детишек понесла. За это отдал он ей хозяйство небольшое? – вдруг вспомнила Аида, разглядывая веснушчатое лицо мальчишки. Тот шмыгнул носом и потянулся за небольшим грязным чайником, оттереть который девушка не могла, как ни старалась.

– Тетушка у меня злобная. Со слов матушки, начала та маркизу угрожать, мол, расскажет все жене его, что изменяет муж её с селянкой обычной. А он, чтоб угомонилась тетушка, обещался содержать её в обмен на молчание.

– Вот так тетушка, – улыбнулась девушка, пытаясь представить себе внешность особы яркой и злобной. Показалась она ей полной и краснощекой, с толстой косой и пухлыми губами, с ярким передником и громким голосом, которым погоняет она идущий с лугов скот. Была на её стороне правда, но не поощряла Аида того, как зазналась тетушка, как позабыла она о своей сестре. Вновь слышала девушка историю, где опьяняет богатство людей незнающих, и с улыбкой взирала она на свой платяной мешочек, на дне которого болталось несколько серебряных монет.

– А ты, сестрица, точно из деревни? – сощурился Вашли, растирая по штанам разлитый чай. И так смешно сморщил он свой курносый нос, что не сдержала Аида тихого смеха.

– Всю жизнь в деревушке росла. Честно-честно, – поспешно добавила она, видя на лице мальчишки сомнения. – Не уж-то совсем на селянку я не похожа?

– Не похожа, сестрица. Хоть и одежды на тебе простые, хоть и речь твоя, как у нас, деревенских, а все ж, другой у тебя взгляд, другое лицо, – ответил юный художник, явно пытаясь подобрать подходящие слова. Но не мог объяснить он своих сомнений, оттого и морщился его лоб, пока удивлялась Аида мальчишеской проницательности. Хотелось девушке рассказать ему, что богатый граф на деле её отец, что благородных кровей её покойная матушка, но молчала Аделаида, не желая себе знатного статуса.

Пока молчала она, достал мальчишка из кармана плаща маленький потрепанный блокнот с набухшими от воды страницами. Видела Аида однажды, как пролил на него Вашли кипяток из чайника, как бережно пытался высушить он листы. Делал в этом блокноте мальчишка зарисовки. Все, на что падал его взгляд, непременно оставалось на помятых страницах, и любила девушка смотреть на нарисованные цветы, магазинчики и даже лица простых прохожих, что и не подозревали о том, как остались портретом в чужой памяти.

– Вашли – ты настоящий талант! – в очередной раз воскликнула Аида, разглядывая умную морду лошади, рядом с которой виднелись отпечатки маленьких пальцев, измазанных графитом. – Я уверена, что однажды и ты откроешь свою мастерскую, и будут к тебе приходить знатные люди.

– А я не хочу их рисовать, – гордо заявил мальчишка, краснея от похвалы, – я хочу люд простой рисовать.

– Что ж, когда станешь великим художником, нарисуешь мой портрет по старой дружбе?

Вашли стушевался и заерзал на стуле. С удивлением посмотрела Аида на мальчишку, не ожидая заметить на его лице неуверенность и волнение.

– Пробовал я уже рисовать тебя, сестрица, – проговорил он смущенно, опуская голову так, будто он в чем-то провинился, – но совсем у меня ничего не получается. Даже мастер Гриан до сих пор над портретом твоим возится. Сложный взгляд у тебя, сестрица, трудно нарисовать его.

Невольно посмотрела Аида в маленькое зеркальце на стене. Взирали оттуда на неё глаза темные, да такие, что и зрачка было не видать. Странно смотрелись они с золотистыми волосами, будто и не ей принадлежали вовсе. И казалось Аиде, словно отвернется она, но продолжит смотреть на неё девушка из зеркала, и укоризненным будет её темный взор. Но шелохнулось отражение вместе с ней, стоило дверце в комнату отвориться. Удивленно посмотрела Аида на бесшумно поднявшегося Гриана. Вновь перепачканный краской, был он чрезмерно доволен, и такой искренней была его радость, что не сдержала улыбки и сама девушка.