Пока цветёт багульник (о тайге, судьбе и печке)

Дорога к корням

Дорога радовала. Больше сотни километров от города, и пока без приключений. Запаски в целости. Мостики не разрушены. Водитель не болтлив. По сопкам полыхает багуловый костёр. Все местные просто повёрнуты на этом багуловом цветении. Весной в соцсетях каждый считает своим долгом отметиться возле сиреневых зарослей. И это странно. Багульник растёт по всему миру. Можно сказать, повсеместно. Как сорняк. Но только в наших краях его превратили в бренд. Для меня это время — цветение багульника — важно. Есть одна важная примета, которая открывается лишь во время цветения.

Мысленно уж в который раз проставляю галочки, не забыла ли чего, не упустила. Это моя первая экспедиция. Наверняка что-то недодумала. Жизнь покажет. Где тонко, там непременно порвётся.

Я мечтала об этом много лет. Да чего там много. С детства. Школьницей услышала взрослые разговоры о спрятанных иконах и книгах. Спрятал Епишка. Так бабушка называла своего дядю, отцовского брата. Епишку расстреляли в тридцать седьмом. Политический. Об этом уже говорили шёпотом. Прям смешно! Ну чего шептаться, если в нашем посёлке одни политические и их потомки. Стройка первой пятилетки. Часть ГУЛАГа.

После войны населения в посёлке сильно прибавилось за счёт бандеровцев и прочих прислужников фашизма.

В разговорах среди подвыпивших стариков запросто можно было услышать и такие перлы:

— А я ему говорю, господин обер-лейтенант...

Стало много бывших военнопленных, как мой дед. Он тоже шёл под расстрел как американский шпион. Да, сам признался, всё подписал где надо. Шпионил, ага, каюсь... Жить очень хотелось.

— А кто бы не подписал, — мрачно уточнял дед. — Посмотрел бы я... Кто не подписал...

То ли Епишка всё же не подписал. То ли ему и не предлагали. Но его расстреляли. А самое ценное Епишка спрятал где-то в их деревне, скорее всего в своём доме, может, братовом... Их там три брата было. Епишка средний. Ещё Макар старший. Единственный коммунист в нашем роду. И старший Лука. Отец моей бабушки. Он в политику не лез. Но оставил самое большое потомство, все девчонки, кроме одной.

У Епишки своих детей не было. Только один приёмный.

— Непутний! — Рубила бабушка все расспросы про него.

Как так вышло, что единственный брат остался без своих детей? Думаю, дело в свинце. Епишка был иконописцем. Старовером-иконописцем. Писал по старинным канонам, а значит, использовал свинцовые белила, приводящие к бесплодию.

В семье не осталось ни одной его иконы. Да и о иконописце вспоминали редко и тайно. Чего боялись? Что ещё могли сотворить с нашей семьёй? По маминой линии — раскулаченные и высланные. По отцовской — осуждённый по печально знаменитой 58-й статье «американский шпион», чудом уцелевший на рудниках Колымы. Власть «простила» моих предков. Разрешила мантулить хуже негров-рабов, добывать уголь в подземной шахте. Там обвал за обвалом — взрывался метан. Шахтёров заваливало целыми бригадами. У заключённых жизнь куда как спокойнее. У негров так и вовсе чистый кайф на свежем воздухе.

— Леночка Борисовна, может, почпокаемся? — Возвращает меня в день сегодняшний напарник.

Тьфу, озабот членистоногий! Натерплюсь я ещё от него. На крайний случай у меня заточка в берце. Стальная спица в чехле. Острая. Хуже бритвы. Бритвой можно лишь полоснуть по открытой части тела. А заточка пройдёт одежду как масло. Но это на самый крайний случай. Я помолилась перед дорогой отдельно, чтобы случай тот не случился.

— Засиделся? Кровь прилила куда не надо? Давай остановимся, разомнём ноги. — Проявляю «заботу». Пусть не думает, что меня можно как кисейную барышню смутить.

У нас с Денисом чисто деловые отношения.

У меня идея-фикс отыскать семейный схрон. Иконы и старинные староверские книги в тяжёлых металлических окладах. Долгая работа в архивах. Карты.

У Дениса опыт поисковика, металлоискатели, оборудованная под таёжные дороги машина — маленький джип.

Мне его просто судьба послала. Сосед по гаражу. После развода я перевела свою машину в новый гараж, и вот, познакомилась. Присмотрелась. Мудак, конечно. А в то, что бывают мужчины не мудаки, я не верю. Недообследованные — да, бывают. Но вот чтоб совсем не мудак — нет, не верю. Этого сразу было видно — мудак. Неженатый. Бездетный. Скачет по бабам. Познакомил меня со своей подружкой. Что не помешало ему время от времени предлагать мне почпокаться.

Да мне-то что. Мне с ним не жить и детей не крестить. А для дела вполне годный мужик. Если не запьёт. Но тут бояться не стоит. У нас бутылочка хреновухи, моего собственного изготовления из доморощенного хрена. На случай простуды. Продирает организм внутри от простудной вирусятины лучше антибиотиков. Но её больше стопочки не выпить. Жестковато идёт! А больше никакого алкоголя с собой.

Одна я бы поиск не потянула.

Просто страшно одной.

Тайга вообще одиночек не любит. Схавает и не подавится. Растащат дикие звери по кусочкам.

Одинокая женщина — ещё опаснее. Она пробуждает зверя в любом мужике. Даже совсем старый и хилый считает себя сильнее любой женщины. А если сильнее — то вправе напасть.

Денису я основные вводные выложила как на духу. И название деревни тоже. Не побоялась, что кинет меня и сам отправится на поиск. Не рискнёт. В деревне, конечно, людей почти не осталось. Но те, что есть, считают места своими собственными. Раньше смеялись, что в таких таёжных углах советской власти нет. Так и было. Сейчас там тоже власть одна — тайга. И люди, которые там живут, сами и закон, и судьи, и палачи. Чужаки соваться не решатся. Потому как это вам не город, где затерялся среди людей и твори что хочешь. В таёжных углах каждый как на сцене. Под прицелом не только взглядов, но и оружейных прицелов местных охотников. Не понравишься — даже прикапывать не будут. Тайга всё скроет.

Меня в деревне поджидают. Через знакомую бабушку, старожилку, всего пару лет как переехавшую к детям и внукам в город, я навела мосты. Предупредила. Еду как своя. На историческую родину. Прикоснуться, так сказать, к земле предков. Тут и падь есть наша фамильная. Её наш прадед очистил от леса.