Пока цветут звезды

Пролог

На планете Элиан никогда не бывает холодно.

Два солнца — большое Золотое и малое Голубое — заливают её мягким, вечным светом, и даже в ночные часы, когда одно из них уходит за горизонт, трава продолжает светиться изнутри, словно впитав весь дневной жар. Воздух здесь густой и сладкий, как нектар, и если закрыть глаза и просто дышать, кажется, что пьёшь само время.

В Священной Роще, где земля теплее, чем где-либо, и где даже камни помнят песни первых фей, рос цветок.

Он был огромен — выше человеческого роста, с стеблем толщиной в руку взрослого мужчины. Его лепестки, плотно сомкнутые в упругий бутон, переливались всеми оттенками зари: у основания — тёмно-пурпурные, почти чёрные, выше — густо-розовые, а к самому кончику — прозрачно-золотистые, будто их выдули из солнечного света. Тысячи мельчайших ворсинок покрывали каждый лепесток, и на них, как на ресницах спящей красавицы, дрожали капельки росы, не желая падать вниз.

Цветок жил. Он дышал.

Ритмично, едва заметно, лепестки вздымались и опадали, словно внутри билось сердце. От него исходило тепло — не то, что дают звёзды, а иное, глубинное, идущее из самой середины бутона. Вокруг него трава росла гуще и ярче, а мужские цветы, что жались к его стеблю, тянули свои головки вверх, словно хотели дотронуться, защитить, полюбоваться.

В то утро Голубое солнце только показалось из-за холмов, когда по лепесткам пробежала первая дрожь.

Медленно, мучительно медленно, верхушка бутона начала светлеть изнутри. Сквозь плотную ткань пробивалось сияние — нежное, перламутровое, живое. Лепестки дрогнули, разошлись на миллиметр, и наружу вырвался вздох. Первый вздох новой жизни.

Воздух вокруг зазвенел. Миллионы пыльцевых зёрен, спавших на соседних цветах, вдруг поднялись в воздух и закружились в медленном, торжественном танце. Ветер, вечно гуляющий меж стволов светящихся деревьев, стих, словно даже природа замерла в ожидании чуда.

Лепестки раскрывались медленно, как занавес в самом главном театре вселенной. Один, второй, третий... Они отгибались назад, обнажая сердцевину, полную золотистой пыльцы, и в этой сердцевине, свернувшись, как дитя в утробе, лежала Она.

Сначала показалась рука. Тонкая, почти прозрачная, с длинными пальцами, на которых ещё держались капли сладкого сока. Пальцы шевельнулись, сжались в кулачок и потянулись к свету, словно проверяя, настоящий ли он, не обманет ли.

Потом — волосы. Они хлынули наружу потоком, тяжёлым и живым, переливаясь оттенками спелого меда и молодой листвы. В них запутались лепестки, и на мгновение показалось, что это сам цветок пытается удержать своё сокровище, не хочет отпускать.

И наконец — лицо.

Его невозможно было описать словами, потому что слова слишком грубы для такого совершенства. Кожа светилась изнутри ровным, тёплым светом, и на ней не было ни единой поры, ни единой складочки — только лёгкий, едва уловимый перламутровый отлив, словно её вылепили из лепестков белой лилии и обмакнули в звёздную пыль. Глаза открылись не сразу — сначала дрогнули веки, длинные ресницы, на которых ещё блестела роса, взметнулись вверх, и в мир посмотрела сама вечность.

Глаза были огромными, чуть раскосыми, цвета тёплого янтаря с золотыми крапинками, и в них ещё не было ни мыслей, ни знаний, только чистое, безграничное удивление. Она смотрела на небо, на два солнца, на зелёные верхушки деревьев и не понимала, где она и кто она, но уже знала одно: этот мир прекрасен, и она — его часть.

Она села в своём цветке, и лепестки, словно нехотя, выпустили её, опав вниз тяжёлым шёлковым платьем. Тело её было совершенно — тонкое, гибкое, с длинной шеей и узкими бёдрами, и вся она напоминала только что распустившийся бутон, который ещё не привык к тому, что стал отдельным существом.

Она подняла руки к небу, поймала в ладони луч Голубого солнца и улыбнулась. И от этой улыбки в Священной Роще запели все цветы сразу.

***

Так рождаются феи на Элиане.

Их не носят в утробе, не ждут девять месяцев, не считают схватки и не боятся за жизнь младенца. Они зреют в цветах двадцать долгих лет, питаясь светом двух солнц, голосами старших и соками тёплой, влажной земли. Всё это время матери поют им — каждый день, каждый час, каждую минуту, пока спят сами или бодрствуют. Они поют о мире, в который те придут, о ветрах, что будут ласкать их кожу, о мужских цветах, что опылят их, когда придёт время, о дочерях, которых они родят точно так же — из семени, из лепестка, из песни.

Потому что мужчины на Элиане — это цветы.

Они не ходят, не говорят, не берут за руку. Их удел — стоять на полянах, тянуть головки к солнцу и ждать, когда ветер или крылья пчёл перенесут их пыльцу на раскрывшиеся бутоны фей. И в этом нет печали, потому что они — часть целого, такие же нужные, как земля или вода. Когда приходит время, они отдают себя без остатка, и в этом их счастье.

А феи... Феи приходят в мир уже носящими в себе семена.

Это великая тайна и великое бремя. Едва покинув цветок, каждая из них чувствует внутри лёгкое, томительное тепло — зов будущих детей. Они не выбирают, когда это случится. Тело само знает срок. И когда приходит час, они идут в Священную Рощу, ложатся на тёплый мох и отдают земле то, что носилли под сердцем, — три, иногда четыре светящихся семени, из которых через двадцать лет раскроются новые бутоны с новыми девочками внутри.

И снова двадцать лет пения. Двадцать лет защиты. Двадцать лет ожидания.

Это их предназначение. Их радость. Их проклятие.

Никто не знает, откуда пришли первые феи. Говорят, они упали с Голубой луны миллионы лет назад, и там, где упали, проросли первые цветы. Говорят, их создал сам свет, чтобы было кому петь этой планете. Говорят, они — души умерших звёзд, нашедшие покой в зелени.

Но правду не знает никто. Даже Мира, самая старая из фей, которая помнит ещё те времена, когда роботы не следили за рощами, а небо было чистым от железных птиц.

Да. Роботы.

Они появились не сразу. Сначала было только небо, трава и пение. Потом в небе вспыхнули огни, и с них спустились железные люди в блестящих шкурах. Они не причиняли вреда, не трогали фей, только смотрели, записывали, ставили свои приборы. А потом оставили роботов — неуклюжих, медлительных, с добрыми светящимися глазами, — и улетели.

 Глава 1. Шёпот в бутоне

Мне тепло.

Это первое, что я помню. Не мысль, не слово, а ощущение — густое, тягучее, бесконечное. Тепло обволакивает меня со всех сторон, оно мягче самого мягкого мха и нежнее первого вздоха. Оно внутри меня и снаружи, оно пульсирует в такт чему-то далёкому, ритмичному, как сердцебиение огромного зверя, спящего глубоко под землёй.

Я не знаю, где мои руки и где мои ноги. Я не знаю, есть ли они у меня. Я просто есть — маленький сгусток тепла в бескрайнем, уютном мире, который зовётся «внутри».

Здесь пахнет мёдом.

Не тем мёдом, что позже я научусь есть, а другим, первозданным — сладким, густым, с горчинкой молодой листвы и терпкостью только что раскрывшегося бутона. Этот запах проникает в меня сквозь каждую пору, он течёт по жилам вместе с тем светом, что заменяет мне кровь.

Я не вижу глаз — они ещё закрыты, да и нужно ли видеть, когда всё тело видит лучше любых глаз? Я чувствую, как надо мной смыкаются лепестки. Тысячи, миллионы лепестков — хотя откуда мне знать это число? — они укрывают меня, баюкают, защищают от мира, к которому я ещё не готова. Они плотные, упругие, но при этом живые. Они дышат вместе со мной.

И сквозь них, сквозь эту толщу живой плоти, до меня доносится звук.

Сначала он кажется частью тепла — просто вибрацией, дрожью в той жидкости, что меня окружает. Но потом вибрация складывается в голос.

Голос идёт откуда-то издалека, из такого далёкого далека, что у меня нет слов, чтобы измерить это расстояние. Но при этом он рядом. Он внутри меня. Он льётся прямо в ту часть моего существа, где ещё нет мыслей, но уже есть память.

Голос поёт.

Слова незнакомы, но я понимаю всё. Так, наверное, понимают птицы песню ветра или рыбы — язык воды. Это не язык, это чистое знание, которое впитывается без усилий, как свет впитывается листьями.

Голос поёт о том, как возник мир.

...Сначала была только тьма. Не пустота, а тёплая, плотная тьма, похожая на ту, что окружает меня сейчас. И в этой тьме плакал Первый Цветок. Он плакал от одиночества, и слёзы его падали вниз, становясь землёй. Он плакал от тоски, и вздохи его становились ветром. А когда он устал плакать, он раскрыл лепестки, и из его сердцевины вышли первые феи...

Голос поёт долго. Я не знаю, сколько времени проходит — минуты, часы, годы. Времени здесь нет. Есть только голос и тепло, и запах мёда, и тихое, ровное биение жизни где-то глубоко внутри моего собственного тела.

Иногда к первому голосу присоединяются другие. Они звучат ближе, но тише — это матери поют своим детям, тем, кто растёт в цветах рядом со мной. Я слышу их сквозь сон, сквозь толщу лепестков, сквозь разделяющую нас землю. Они поют о солнце, о траве, о том, как прекрасны будут дочери, когда раскроются. И каждая песня — как прикосновение, как обещание.

Я не знаю, кто поёт мне. Та, что звучит громче всех, главнее всех — я чувствую в ней древность, такую глубокую, что захватывает дух. Она старше этих холмов, старше рощи, старше, наверное, самой земли. Её голос чуть хриплый, чуть уставший, но в нём столько любви, что мне хочется плакать.

Но я не умею плакать. Я только слушаю и впитываю.

И однажды я слышу в её песне своё имя.

— Лерая... — поёт голос. — Ты будешь Лераей. Та, что приносит свет.

Имя ложится на меня, как второй слой кожи. Я примеряю его, поворачиваю так и этак, и понимаю: да. Это я. Это моё.

С этого момента я начинаю чувствовать себя отдельной. Не просто частью тепла и голоса, а кем-то, у кого есть имя. Я начинаю шевелиться.

Сначала просто пробую, есть ли у меня пальцы. Оказывается, есть. И руки. И ноги, поджатые к животу. Я лежу, свернувшись калачиком, в самой сердцевине цветка, и вокруг меня — золотистая, чуть липкая жидкость, пахнущая так сладко, что кружится голова. Я делаю глоток — и понимаю, что это и есть моя еда. Мой нектар. Моя жизнь.

Я расту.

Я не знаю, как долго это длится. В темноте нет смены дня и ночи, есть только песни и сны. Я вижу сны о том, что будет: зелёная трава, огромные деревья, светящиеся в темноте, сёстры, с которыми мы будем водить хороводы. Я вижу лица — пока размытые, без черт, но я знаю, что это лица тех, кого я полюблю.

А потом однажды я просыпаюсь от того, что что-то изменилось.

Тепло стало другим. Оно больше не обволакивает, оно подталкивает. Оно говорит: пора.

Я слышу голос Миры — теперь я знаю, что так зовут ту, древнюю, главную. Она поёт громче обычного, и в её песне нет больше колыбельной нежности. В ней есть приказ, зов, почти мольба.

— Просыпайся, дитя. Солнце ждёт. Мир ждёт. Твои сёстры ждут. Раскрывайся.

Я хочу спросить: «Как?» — но не умею говорить. Я только сжимаюсь в комок сильнее, и вдруг чувствую, что стены вокруг меня начинают дрожать.

Свет.

Впервые за всё время я вижу свет.

Тонкий, острее иглы, луч пронзает темноту где-то далеко вверху. Он золотой, горячий, живой. Он касается моей щеки, и щека начинает зудеть, гореть, требовать продолжения.

Я тянусь к этому свету.

Сама не понимая, что делаю, я разжимаю кулачки, распрямляю пальцы, толкаюсь ногами. Тепло внутри меня становится жаром, жар — огнём, огонь — нетерпением. Я должна выйти. Я должна увидеть то, о чём пела Мира.

Лепестки надо мной начинают расходиться.

Сначала медленно, мучительно медленно. Я слышу, как они трутся друг о друга, как с них капает сладкий сок, как где-то рядом щебечут проснувшиеся пчёлы. Щель становится шире, и в неё врывается уже не лучик, а целый поток золота.

Я зажмуриваюсь — слишком ярко. Но даже сквозь сомкнутые веки я вижу этот свет. Он красный, горячий, он пульсирует в такт моему сердцу.

Я толкаюсь сильнее.

Лепестки разлетаются в стороны, и я вываливаюсь наружу — неуклюже, мокро, всем телом, ещё не привыкшим к пустоте.

Я падаю.

Но падение длится лишь мгновение — мягкая, упругая трава ловит меня, принимает в свои объятия, и я остаюсь лежать, раскинув руки, глядя в небо.

Оно бескрайнее.

Голубое, с золотыми прожилками, с двумя солнцами — одно большое, тёплое, почти белое, второе маленькое, ласковое, синеватое. Они висят рядом, как две матери, склонившиеся над колыбелью.

 Глава 2. Встреча с опекунами

Рука робота была тёплой.

Я почему-то ожидала холода — он же из металла, из тех блестящих штук, что я мельком видела во снах, — но его пальцы, покрытые мягким эластичным материалом, оказались почти живыми. Они сомкнулись вокруг моей ладони, и я почувствовала, как внутри механизма что-то тихо зажужжало, словно он проверял мои жизненные показатели.

— Добро пожаловать, новая, — произнёс он голосом ровным, без интонаций, но почему-то не пугающим. — Ваш индекс: Лерая-Семь-Восемь-Двенадцать. Я — Страж Ростка, модель семь-бета. Моя функция: сопровождение и защита в первые циклы.

Я смотрела на него снизу вверх, всё ещё сидя в траве, и пыталась понять, что из его слов — важное, а что — просто шум. Глаза робота горели мягким зелёным светом, и в их глубине, кажется, крутились какие-то цифры, слишком быстрые, чтобы их можно было уловить.

Он помог мне подняться. Ноги дрожали, подкашивались, отказывались держать тело, ставшее вдруг таким тяжёлым. Робот придерживал меня за локоть, и я висела на нём, как стебель, который ещё не научился стоять прямо.

— Первые шаги будут затруднены, — сообщил он. — Это нормально. Через три-четыре цикла координация восстановится.

Я хотела что-то ответить, но не знала, как складывать слова в предложения. Я вообще не была уверена, что умею говорить. Внутри цветка я только слушала, но никогда не пробовала издавать звуки сама.

Я открыла рот, и из горла вырвался странный, сиплый выдох.

Робот склонил голову набок, словно анализируя.

— Речевой аппарат функционирует. Первые попытки вербальной коммуникации могут быть несовершенны. Рекомендуется практика.

И тут я услышала крики.

Они донеслись со стороны рощи — звонкие, радостные, похожие на птичий гомон, только громче и ближе. Я обернулась и увидела, как из-за светящихся грибов, из-за высоких стеблей цветов, из-за деревьев вылетают... нет, не вылетают, а выбегают, выпархивают, вытанцовывают — существа, похожие на меня.

Феи.

Их было много. Четыре, пять, шесть — я сбилась со счёта, потому что они двигались слишком быстро, переливались слишком ярко, смеялись слишком заразительно. Они неслись прямо к нам, и их волосы развевались за спинами, как живые плащи — золотые, медные, серебристые, цвета спелой вишни и утреннего неба.

— Смотрите! Новая! Ещё одна!
— Какая красивая! Волосы — как мёд!
— Идём скорее, идём!

Они обступили меня плотным кольцом, и робот вдруг оказался оттеснён куда-то на край этого круга. Я почувствовала, как его рука отпускает мой локоть, как он делает шаг назад, повинуясь какому-то невидимому приказу. Он не сопротивлялся, просто отъехал на пару метров, замер у толстого ствола светящегося дерева и уставился на нас своими зелёными огнями. Следил.

Но мне было не до него.

Меня окружили.

— Ну-ка, ну-ка, покажись, — сказала самая старшая из них, с волосами цвета тёмного серебра и глубокими синими глазами. Она взяла меня за подбородок, повернула моё лицо к свету, и я замерла под её взглядом. — Прекрасная. Сильная. Цветок был здоров?

— Мира говорила, этот бутон пел громче всех, — ответила другая, рыжеволосая, с россыпью веснушек на переносице. — Я слышала. У неё голос будет — заслушаешься.

— А ты чего молчишь, новая? — наклонилась ко мне третья, совсем юная, почти девочка, с глазами цвета молодой травы. — Испугалась? Не бойся, мы все тут свои. Я — Илли, я родилась сорок циклов назад. А это — Райна, — она кивнула на синеглазую, — она наша старшая в этой части рощи. А это Вейя, а это Трисса...

Имена сыпались на меня градом, я не запоминала, только смотрела на их лица, такие разные и такие прекрасные. У каждой кожа отливала своим оттенком — у кого перламутром, у кого лёгкой позолотой, у кого едва уловимой розоватостью. У каждой в волосы были вплетены живые цветы, и цветы эти не вяли, а продолжали жить, раскрывать бутоны, дышать.

— Тише, тише, — Райна подняла руку, и все замолчали. — Напугаете ребёнка. Дай ей осмотреться.

Она снова повернулась ко мне, и её лицо стало мягче, добрее.

— Ты как? Головокружение есть? В глазах не двоится?

Я помотала головой, не зная, как ответить словами.

— Хорошо. Тогда давай подниматься. Стоять на земле — это только начало. Ходить — вот что тебе теперь нужно.

Она кивнула, и все четверо принялись хлопотать вокруг меня. Кто-то поддерживал под спину, кто-то поправлял волосы, убирая с лица прилипшие лепестки, кто-то гладил по руке, согревая своим теплом.

Я смотрела на них и чувствовала что-то странное. Они были добры. Они были заботливы. Они улыбались мне так, как улыбаются долгожданному ребёнку. Но...

Я не чувствовала среди них ту, чей голос слышала внутри цветка.

Та, чей голос был моим самым первым воспоминанием, самым главным теплом, самой важной песней — её здесь не было. Я вглядывалась в каждое лицо, прислушивалась к каждому голосу, и понимала: нет. Это не она. Это другие. Чужие. Хорошие, добрые, но чужие.

Где моя мама?

Я не знала этого слова — «мама». У нас не было такого понятия. Та, что поёт, та, что дарит голос — мы называли её просто «Та, кто пела мне». И я не видела Её среди этих четверых.

— Ты чего загрустила? — спросила Илли, зелёноглазая. — Всё хорошо. Сейчас мы тебя оденем, и пойдём пробовать ходить. Это весело, вот увидишь.

— Падать будешь много, — хихикнула Вейя, та, что с веснушками. — Я первые три цикла только и делала, что шлёпалась. Вся в синяках ходила.

— У неё не будет синяков, — строго сказала Райна. — Мы же рядом.

Она достала откуда-то из-за пазухи свёрток — лёгкий, почти невесомый, сотканный из чего-то прозрачного и мерцающего. Когда она развернула его, я увидела, что это одеяние — длинное, струящееся, с рукавами, похожими на крылья стрекозы.

— Это из паутинок горных ткачих, — пояснила Райна, накидывая мне на плечи эту невесомость. — Самые первые феи научились их плести. Паутинка лёгкая, но тёплая. И красивая, смотри.

Она подвела меня к лужице воды, оставшейся после утренней росы, и я впервые увидела своё отражение.

Глава 3. Знакомство с миром

Райна отпустила меня, но осталась рядом — тёплая, надёжная, готовая подхватить, если я снова рухну в траву. Рядом кружили Илли, Вейя и Трисса, переглядывались, пересмеивались, и их смех звучал как колокольчики, рассыпанные по ветру.

— Пойдём, — сказала Райна, беря меня за руку. — Покажем тебе мир. Ты ведь ещё ничего не видела, кроме этой полянки.

Я послушно шагнула за ней, и мы двинулись сквозь высокую траву. Трава доходила мне до пояса, её стебли были мягкими, шелковистыми, они раздвигались перед нами и смыкались за спиной, словно живые. На каждом стебле дрожали капельки росы, и когда солнечный луч попадал в них, они вспыхивали тысячами крошечных радуг.

— Это трава-шёлк, — пояснила Илли, обгоняя нас и поглаживая верхушки растений. — Из неё можно плести постели. И ещё она пахнет, когда заходит солнце. Ночью здесь весь воздух будет сладкий, ты потом почувствуешь.

Я шла и вертела головой во все стороны, боясь пропустить хоть что-то.

Слева от нас возвышались светящиеся грибы — такие огромные, что под их шляпками могла бы укрыться целая семья. Они росли группами, как деревья в лесу, и излучали мягкое голубовато-зелёное сияние, которое делало всё вокруг немного сказочным, немного нереальным.

— Светлянки, — кивнула на них Вейя. — Их споры лечат лихорадку. Если кто-то заболеет, мы приносим споры Светлянок и кладём под подушку. К утру болезнь уходит.

— А если не уходит? — спросила я, удивляясь своему голосу. С каждым разом слова давались легче, будто язык вспоминал то, что всегда знал.

— Не бывает такого, — улыбнулась Вейя. — Элиан лечит всех.

Мы вышли на открытое место, и я ахнула.

Перед нами раскинулась поляна, усыпанная цветами. Их было так много, что глазу не за что было зацепиться — только бесконечное море лепестков, красных, синих, золотых, фиолетовых, переливающихся, мерцающих, живых. Цветы тянулись к солнцу, покачивались на ветру, и над ними кружились сотни существ, которых я видела впервые.

— Это пчёлы, — сказала Трисса, указывая на золотистых мохнатых созданий, деловито перелетавших с цветка на цветок. — Смотри, какие толстые. Они собирают пыльцу и делают мёд. Мы его едим.

— А это бабочки, — добавила Илли, и в этот момент огромная, размером с мою ладонь, бабочка опустилась ей на плечо. Её крылья переливались всеми оттенками синего, от небесного до почти чёрного, и на них были узоры, похожие на глаза. — Красивые, правда? Они не кусаются, не бойся.

— Я не боюсь, — прошептала я, заворожённая.

Бабочка перебралась с плеча Илли на мою протянутую руку. Её лапки были невесомыми, щекотными, а крылья, сложенные вместе, тихонько подрагивали. Я смотрела на неё, и мне казалось, что я вижу чудо.

— Она чувствует, что ты добрая, — сказала Вейя. — Бабочки не садятся на злых.

Бабочка посидела ещё немного, потом раскрыла крылья и упорхнула, растворившись в цветном море.

Мы пошли дальше. Илли то и дело наклонялась, срывала травинку или цветок и давала мне понюхать.

— Это мята. Чувствуешь, как холодит? Если голова заболит, приложи к вискам.

— А это — сон-трава. Её нельзя нюхать днем, а то уснёшь и не проснёшься до следующего утра.

— А это — плакун-цветок. Видишь, на лепестках роса даже в сухую погоду? Говорят, это слёзы первой феи, которая потеряла дочь.

Я слушала и впитывала, как земля впитывает дождь. Каждое слово ложилось в память, каждое название прирастало к образу.

И вдруг я услышала звук, от которого всё внутри замерло.

Тихий, едва уловимый шелест, а потом — хлопок, похожий на то, как лопается перезревший стручок.

Я обернулась.

Шагах в пятидесяти от нас, среди цветов, раскрывался бутон.

Он был чуть меньше моего, розовато-золотистый, с лепестками, которые расходились медленно, величественно, словно знали, какое зрелище готовят миру. Изнутри бил свет — тёплый, молочно-белый, и в этом свете угадывался силуэт.

— Смотри, — прошептала Райна, останавливаясь. — Ещё одна.

Мы замерли все, даже робот, следовавший за нами на почтительном расстоянии, остановился и уставился на бутон своими зелёными огнями.

Лепестки опали.

Из цветка, так же как я совсем недавно, вывалилась в траву девушка. Она была темноволосая, с волосами цвета спелой вишни, и кожа её отливала лёгкой розоватостью, будто она впитала в себя цвет своего бутона. Она моргала, щурилась от солнца, и на лице её было такое же растерянное, детское выражение, как у меня всего несколько часов назад.

И тотчас же откуда-то из-за деревьев выбежали феи. Две, три, пять — они окружили новорождённую, заслонили её от нас, засуетились, заохали, запричитали.

— Осторожно, не трогайте резко!
— Дай воды, воды несите!
— Какая красивая, посмотрите, какие волосы!

Я смотрела, как они хлопочут вокруг неё, и вдруг услышала сквозь их голоса тоненький, дрожащий вопрос:

— А где... где моя? Та, что пела мне? Где она?

Голос новорождённой был таким же неуверенным, как мой всего час назад, но вопрос прозвучал отчётливо. И от него у меня самой что-то сжалось внутри.

Феи вокруг неё замерли. Переглянулись. И одна из них, высокая, с волосами цвета спелой пшеницы, опустилась перед ней на колени и взяла её руки в свои.

— Милая... твоей матери здесь нет.

— Почему? — в голосе девушки послышались слёзы. — Она же пела мне. Двадцать лет. Я помню её голос. Где она?

Старшая фея погладила её по щеке.

— Она пропала. Несколько циклов назад. Мы не знаем, где она. Это случилось внезапно, никто не успел ничего понять. Одним утром её дом опустел, она пропала и больше не вернулась.

— Но кто же теперь... кто будет моей матерью? — прошептала темноволосая, и слёзы покатились по её щекам, оставляя на розоватой коже мокрые дорожки.

— Мы все, — ответила старшая, и остальные феи согласно закивали, загудели. — Мы все будем тебе матерями. А ещё есть Мира. Самая старая из нас. Она поёт всем. Она заменит тебе ту, что потерялась. Ты всегда будешь слышать её голос.

 Глава 4. Сердце в бутоне

Прошло несколько дней. Или обращений, как говорили здесь. Я ещё не научилась считать время, но уже знала, что утро начинается, когда Голубое солнце выползает из-за дальних холмов, а вечер — когда Золотое уходит спать за Радужный лес.

Я уже лучше держалась на ногах. Уже почти не падала, когда ходила, и даже пробовала бегать — смешно, неуклюже, как детёныш, впервые ощутивший скорость. Илли смеялась надо мной, но смеялась добро, а потом учила ставить ноги правильно, чтобы не заплетались.

В этот день Райна позвала меня с собой.

— Пойдём, — сказала она, протягивая руку. — Я покажу тебе кое-что важное.

Мы пошли через рощу, туда, где светящиеся грибы росли особенно густо и где воздух был плотным, влажным, пахнущим мёдом и чем-то ещё — живым, дышащим, сокровенным. Я чувствовала этот запах кожей, и от него внутри разливалось странное тепло, похожее на то, что я испытывала, когда слушала песни Миры.

— Куда мы идём? — спросила я, когда грибы расступились и мы оказались на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз.

Райна не ответила. Она только указала рукой вперёд.

И я увидела.

Посреди поляны, залитой мягким светом двух солнц, пробивающимся сквозь кроны, стоял цветок. Он был огромный — выше меня, выше Райны, выше даже самых высоких цветов, что я видела у Сладкого Озера. Его стебель толщиной в мою руку уходил глубоко в землю, а бутон — плотно сомкнутый, ещё не раскрывшийся — переливался всеми оттенками синего: от нежно-голубого у основания до густо-синего, почти чёрного, на кончиках лепестков.

Я замерла, боясь дышать.

— Подойди, — тихо сказала Райна. — Не бойся. Он ждал тебя.

Я сделала шаг, другой. Подошла к цветку вплотную и несмело протянула руку, касаясь лепестков кончиками пальцев.

Они были тёплыми. Живыми. Под моими пальцами лепестки чуть дрогнули, словно цветок почувствовал моё прикосновение и отозвался.

— Кто здесь? — прошептала я.

— Здесь моя дочь, — ответила Райна, и голос её дрогнул. — Моя единственная. Она спит внутри уже тринадцать циклов. Осталось ещё семь, и она раскроется.

Я обернулась к ней. Глаза Райны блестели — не то от света, не то от слёз, которые она не позволяла себе пролить.

— Твоя дочь? — переспросила я. — Та, что родится из цветка?

Райна кивнула и подошла ближе. Она встала рядом со мной, положила обе ладони на бутон и закрыла глаза. Её губы беззвучно шевелились — она пела. Я не слышала звука, но чувствовала вибрацию, которая шла от её рук, проникала в цветок и, наверное, добиралась до той, маленькой, что спала внутри.

— Хочешь послушать? — спросила она, открывая глаза.

— Можно?

Райна взяла мою руку и прижала моё ухо прямо к тёплому, чуть подрагивающему боку бутона.

— Закрой глаза и слушай.

Я закрыла.

Сначала было только тепло. Оно обволакивало щёку, затекало под кожу, разливалось по всему телу. Потом — тихий, едва уловимый шум, похожий на дыхание. Ритмичный, спокойный, бесконечный.

А потом я услышала сердце.

Оно билось глубоко внутри цветка — маленькое, быстрое, настойчивое. Тук-тук-тук-тук. Как птичка, которая пытается вырваться из клетки, но не хочет улетать, потому что здесь тепло и безопасно.

— Это... — выдохнула я, не веря.

— Это её сердце, — кивнула Райна. — Она живая. Она растёт. Она слушает мои песни каждый день и уже знает мой голос лучше любого другого. Двадцать циклов я буду петь только ей. И никому больше.

Я слушала это сердцебиение и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не понимала, почему плачу, но слёзы лились сами, и я не могла их остановить.

— Ты плачешь? — удивилась Райна, заглядывая мне в лицо. — Отчего?

— Не знаю, — всхлипнула я. — Просто... это так красиво. Там внутри кто-то есть. Кто-то живой. И ты его мама.

Райна улыбнулась и обняла меня одной рукой, не отрывая второй от бутона.

— Да, я её мама. И через семь циклов она выйдет наружу, такая же, как ты. Будет учиться ходить, говорить, есть нектар. А я буду рядом. Все двадцать лет я ждала этого момента.

— Ты будешь её учить? — спросила я, утирая слёзы.

— И я, и другие. Как мы учим тебя сейчас. Так у нас заведено: все матери помогают той, кто родилась. Мы все друг другу сёстры. А для неё я буду самой главной. Той, чей голос она слышала до рождения.

Я прижалась щекой к бутону, слушая это удивительное, живое тук-тук-тук. И вдруг почувствовала, как внутри моего собственного тела отзывается что-то похожее.

Тёплое. Живое. Требовательное.

Я отдёрнулась и положила руку себе на живот.

— Что это? — прошептала я, испуганно глядя на Райну.

Она мягко улыбнулась и присела передо мной на корточки, положив свою ладонь поверх моей.

— Ты чувствуешь их, да?

— Их?

— Своих детей.

Я замерла, боясь дышать.

— Там... там тоже кто-то есть?

— Не кто-то, а три кого-то, — рассмеялась Райна тихо, чтобы не потревожить спящую в цветке дочь. — Разве ты не знала? Ты родилась уже с ними. С тремя семенами внутри.

Я знала. Где-то глубоко, на самом дне памяти, голос Миры пел мне об этом. Но знать и чувствовать — совсем разные вещи.

— Они... они живые? — спросила я, прижимая ладонь сильнее.

— Пока нет, — покачала головой Райна. — Сейчас это только семена. Маленькие, тёплые, готовые к тому, чтобы ты отдала их земле. Когда придёт время — а оно придёт скоро, твоё тело само подскажет, — ты пойдёшь в Священную Рощу, отыщешь самое мягкое место и отложишь их в землю. Так же, как когда-то та, что пела тебе, отложила твоё семя.

— А потом?

— А потом ты будешь петь. Двадцать циклов, каждый день, каждый час. Ты будешь петь своим дочерям, и они будут расти внутри цветов, слушая твой голос. А когда раскроются — узнают тебя по голосу.

Я смотрела на свой живот и пыталась представить, что там, внутри, спят три маленьких семечка. Таких крошечных, что я их даже не чувствую по-настоящему — только тепло, только лёгкую тяжесть, только обещание.

— И у меня будут три дочери, — прошептала я. — Сразу три.
— Если повезёт, — кивнула Райна. — Иногда семена не прорастают. Иногда цветы слабеют. Но если ты будешь петь хорошо, если земля будет тёплой, если солнце будет светить — они раскроются. Все три.

Глава 5. Тайна в воде и на берегу

Я вынырнула из воды и рассмеялась — тихо, довольно, запрокинув голову к небу. Капли стекали по лицу, по шее, запутывались в волосах и падали обратно в реку, и каждая такая капля вспыхивала на солнце крошечной радугой.

Вода была тёплой. Не той обжигающей теплотой, что у Сладкого Озера, а мягкой, ласковой, будто сама река обнимала меня, уговаривала остаться подольше. Я откинула мокрые пряди со лба и нырнула снова, открыв глаза под водой.

Мир там, внизу, был совсем иным.

Сквозь золотистую толщу воды пробивались лучи двух солнц, и они рисовали на песчаном дне причудливые узоры — световые дорожки, которые двигались и переливались в такт течению. Песок был мягким, бархатистым, и стоило опуститься на него пальцами ног, как он взвивался лёгким облачком, кружился и оседал обратно.

Ракушки лежали повсюду.

Одни — крошечные, витые, с перламутровой изнанкой, которая светилась даже в тени. Другие — огромные, размером с мою ладонь, раскрытые, будто приглашали заглянуть внутрь и увидеть жемчужину. Я подплыла к одной, провела пальцем по краю — гладкий, прохладный, живой. Ракушка чуть дрогнула и захлопнулась, обиженно выпустив облачко воды.

Я засмеялась под водой, выпустив пузырьки, и поплыла дальше.

Рыбы сновали между моих ног — маленькие, юркие, чешуя которых переливалась всеми цветами Радужного леса. Одна, золотая с алыми плавниками, ткнулась носом мне в колено, словно здороваясь, и умчалась прочь, сверкнув хвостом. Другая, полосатая, как пчела, замерла напротив моего лица, уставилась круглым глазом и вдруг раздулась, став похожей на колючий шар.

— Ой! — выдохнула я, выпуская воздух, и шар метнулся в сторону, прячась под большой камень.

Я вынырнула снова, жадно глотая воздух, и в этот момент услышала:

— Лера-а-ая!

Голос Райны летел над водой, разрезая утреннюю тишину, и в нём было столько тревоги, что я сразу почувствовала себя виноватой.

Я быстро поплыла к берегу, разгребая воду руками. Ноги нащупали дно, я выбралась на отмель, ступая по прохладному песку, и тут же накинула на себя одеяние из паутинок — оно висело на ветке прибрежного куста, сохло после прошлого купания.

— Лерая! — Райна выбежала из-за поворота, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками. Её синие глаза метали молнии, серебристые волосы растрепались, выбившись из косы. — Сколько раз я тебя просила? Сколько?

Она подлетела ко мне, схватила за плечи и начала ощупывать — руки, плечи, голову, будто проверяя, цела ли я.

— Я... я просто купалась, — пролепетала я, пряча глаза. — Вода такая тёплая, а на дне...

— Молчи! — перебила она, но голос её дрогнул. Она прижала меня к себе, крепко-крепко, и я почувствовала, как колотится её сердце. — Ты хоть понимаешь, что я подумала? Что ты пропала. Как те... как другие.

Последние слова она почти выдохнула, и я поняла.

Пропавшие феи. Те, о которых шептались в роще, которых искали, но не нашли. Моя мать, мать той темноволосой новорождённой, что плакала на поляне.

— Прости, — сказала я, обнимая её в ответ. — Прости, Райна. Я не хотела, чтобы ты волновалась. Просто... дно такое красивое. Там ракушки, рыбы, одна даже раздулась, как шарик, когда я на неё посмотрела! И песок мягкий-мягкий, и вода тёплая, и я думала, что ненадолго, что ты не заметишь...

— Не заметишь? — Райна отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я пол-рощи оббегала, все поляны, все тропы. Думала, уже к Мире бежать, чтобы она пела поисковую песню.

Она сердито смахнула с моего плеча прилипший листок и принялась расправлять моё одеяние, одёргивая складки, поправляя пояс, словно через эти заботливые движения выплёскивалось её беспокойство.

— Я больше не буду, — пообещала я, глядя ей в глаза. — Честно. Никогда не уйду одна.

— Смотри мне, — погрозила она пальцем, но в глазах уже загорались тёплые искорки. — А ну-ка повернись. Волосы отжать надо, простудишься.

Я послушно повернулась, и Райна взяла в руки мои мокрые пряди, ловко скручивая их, выжимая воду. Капли закапали на песок, и я смотрела, как они впитываются, оставляя тёмные следы.

— Я правда не хотела тебя пугать, — тихо сказала я. — Просто... там, под водой, целый мир. Ты бы видела! Ракушки — они живые! Когда я тронула одну, она захлопнулась и обиделась. А рыбка ткнулась мне в колено, как будто поздоровалась.

Райна вздохнула, и её пальцы на мгновение замерли в моих волосах.

— Знаю, — сказала она уже мягче. — Я сама в твоём возрасте целыми днями в реке пропадала. Только тогда ещё не было этих...

Она не договорила, но я поняла, что она имеет в виду нечто другое. Не пропажи. Не опасность. А что-то, что появилось позже.

Я огляделась, и взгляд мой упал на берег.

Там, чуть поодаль, метрах в десяти от воды, стоял он.

Камень.

Я видела их и раньше, но как-то не задумывалась — просто часть пейзажа, просто очередная диковинка Элиана. Но сейчас, после купания, после разговора о пропажах, я вдруг посмотрела на него по-новому.

Он был огромный, овальный, выше меня ростом, и стоял вертикально, будто его кто-то вкопал в землю с великой тщательностью. Поверхность его была гладкой, неестественно гладкой — ни одной трещинки, ни одного выступа, только ровный серый камень, который... светился.

Светился едва заметно, внутренним, глубинным светом, и от него исходили волны. Я не видела их глазами, но чувствовала кожей — лёгкую вибрацию, похожую на ту, что бывает, если приложить ухо к цветку с растущей внутри феей.

— Райна, — перебила я её ворчание. — А что это?

Я кивнула в сторону камня. Райна проследила за моим взглядом, и лицо её стало серьёзным.

— Ты про менгиры?

— Менгиры?

— Мы их так называем. Пошли, покажу.

Она взяла меня за руку, и мы подошли ближе. Песок под ногами сменился травой — жёсткой, колючей, будто не желающей расти рядом с этим предметом. Я протянула руку и коснулась поверхности.

Камень был тёплым. Не горячим, а именно тёплым — как живое тело. Под пальцами я ощутила ту самую вибрацию, только сильнее, отчётливее. Она шла откуда-то изнутри, ритмичная, ровная, как пульс.

Глава 6. Зов предков

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Что-то мешало — не боль, не страх, а странное, зудящее беспокойство глубоко внутри, там, где жили мои семена. Они словно ворочались, напоминая о себе, просили внимания. Я ворочалась с боку на бок на мягком мхе, который Илли называла «постелью», прислушивалась к своему телу и никак не могла найти удобное положение.

Рядом, под соседними светящимися грибами, спали другие феи. Илли свернулась калачиком, подложив ладонь под щёку, и её зелёные волосы разметались по мху светящимся ореолом. Вейя посапывала, уткнувшись носом в сгиб локтя. Трисса что-то бормотала во сне — наверное, пела своим ещё не рождённым дочерям.

А я смотрела в небо.

Два солнца давно ушли за горизонт, и теперь Элиан освещали только звёзды — миллионы, миллиарды звёзд, таких ярких, что казалось, до них можно дотронуться рукой. Они мерцали, перемигивались, складывались в причудливые узоры, о которых Мира пела в своих древних песнях.

Где-то там, среди этих звёзд, жили терранцы. Смотрели ли они сейчас на нас? Видели ли меня, маленькую фею, ворочающуюся на мху?

Я зевнула, прикрыла глаза и сама не заметила, как провалилась в сон.

***

Сначала была тьма. Густая, плотная, как та, что окружала меня в цветке до рождения. Но тьма эта была не пустой — она дышала, она ждала.

А потом вдали зажёгся свет.

Голубой. Мягкий. Он рос, приближался, и вдруг я поняла, что это не просто свет — это феи. Вереница фей, идущих через ночной лес.

Я смотрела на них откуда-то сверху, со стороны, и не могла отвести взгляд. Они шли медленно, плавно, будто танцевали даже на ходу. Их тела светились изнутри тем самым голубым сиянием — не ярким, а нежным, лунным, от которого всё вокруг становилось сказочным, нереальным.

Я насчитала семь, потом двенадцать, потом сбилась — их было слишком много. Они выходили из-за деревьев, из-за светящихся грибов, из-за высоких цветов, и каждая несла в себе свет. Свет жил в их глазах, в их волосах, в их пальцах, и самое главное — в их животах.
Там, внутри, пульсировали маленькие звёздочки. Одна, две, иногда три. Они переливались, подрагивали в такт шагам, и я вдруг поняла: это семена. Это их дети, которых они ещё не отдали земле.

Феи шли молча. Вокруг не было слышно ни песен, ни шелеста травы, только тихое, ритмичное дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох, как пульс самой планеты.

Они вышли на поляну.

Я узнала это место — Священная Роща. Та самая, куда мы приходили с Райной слушать сердце её дочери. Но сейчас роща выглядела иначе. Грибы светили ярче обычного, их сияние смешивалось с голубым светом, идущим от фей, и воздух вокруг искрился, звенел, жил.

Феи встали в круг.

Медленно, торжественно, они взялись за руки. Их пальцы переплелись, и в месте соприкосновения вспыхивали крошечные голубые искры. Круг сомкнулся, и тогда началось движение.

Сначала едва заметное — покачивание, как у цветов на ветру. Потом быстрее, ещё быстрее. Феи кружились в хороводе, их волосы взлетали вверх, одеяния из паутинок развевались, открывая светящиеся тела. Они кружились, и их голоса — беззвучные, но такие отчётливые — сливались в одну общую песню, которую я слышала не ушами, а сердцем.

Песня звала. Песня просила. Песня обещала жизнь.

Я смотрела на это кружение, и внутри меня что-то отзывалось, вторило, хотело сорваться и закружиться вместе с ними. Я чувствовала, как мои семена — три маленьких звёздочки внутри живота — начинают пульсировать сильнее, громче, настойчивее.

Хоровод ускорялся. Лица фей стали размытыми, только голубой свет оставался — одно большое светящееся кольцо, вращающееся с невероятной скоростью.

И вдруг — стоп.

Они замерли все разом, как по команде. Тишина повисла в воздухе, такая плотная, что её можно было трогать руками.

Феи подняли руки к небу.

Их пальцы тянулись вверх, к звёздам, к тем самым далёким огням, что мерцали над рощей. Каждая фея запрокинула голову, закрыла глаза, и на лицах их застыло выражение такого блаженства, такой полноты, что у меня перехватило дыхание.

А потом от них отделился свет.

От каждой феи, от её живота, отделялась одна, две, три маленькие звёздочки. Они выходили наружу легко, без боли, без усилия — просто отделялись и взмывали вверх, вращаясь, переливаясь всеми оттенками голубого и золотого.

Звёздочки взлетали высоко-высоко, почти к самым верхушкам грибов, а потом начинали медленно опускаться вниз, кружась в плавном танце. Они падали на землю, на мягкий мох, и там, где они касались почвы, происходило чудо.

Земля вздрагивала. Из неё, из той самой точки, куда упала звёздочка, начинал пробиваться росток. Тонкий, зелёный, он тянулся вверх прямо на глазах, крепчал, толстел, и вот уже на нём появлялся бутон — плотный, упругий, налитый жизнью.

Бутоны росли, раскрывались, и внутри каждого я видела тусклый, едва уловимый свет — свет будущей феи, что будет спать там двадцать лет, слушая песни матери.

Я смотрела на всё это, затаив дыхание, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Это было так красиво, так правильно, так неизбежно, что сердце разрывалось от счастья и тоски одновременно.

И тут одна из фей в кругу повернулась ко мне.

Она посмотрела прямо на меня, туда, где я парила над поляной невидимой наблюдательницей, и улыбнулась. Её глаза светились, и в них я увидела себя — свою собственную голубизну, свой собственный свет, свои три звёздочки внутри живота.

— Пора, — сказала она беззвучно, одними губами. — Твоё время пришло.

И я проснулась.

***

Я села на мху, хватая ртом воздух, как после долгого бега. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а внутри живота...

Внутри живота горел огонь.

Не больно. Совсем не больно. Но тепло, что последние дни жило там глубоко-глубоко, вдруг поднялось, разлилось по низу живота горячей волной, и я почувствовала... движение. Словно три маленьких звёздочки из моего сна проснулись и заворочались, требуя выхода.

— Лерая? — сонный голос Илли донёсся откуда-то сбоку. — Ты чего?

 Глава 7. Танец жизни

Мы шли молча.

Райна вела меня за руку, но я почти не чувствовала её прикосновения — всё внимание было обращено внутрь, туда, где три маленьких огонька пульсировали в такт моему сердцу. Они звали. Они торопили. Они пели мне ту самую песню, которую я слышала во сне, и теперь этот зов заполнял всё моё существо.

Грибы-светлянки расступались перед нами, словно знали, куда мы идём. Их голубоватое сияние стелилось под ноги мягким ковром, и казалось, что мы ступаем не по земле, а по самому свету. Воздух становился всё плотнее, всё гуще, пропитанный запахом влажной земли, цветов и ещё чем-то неуловимым — древним, священным, тем, что живёт только здесь.

— Мы пришли, — тихо сказала Райна.

Я подняла глаза.

Священная Роща встречала меня утренним полумраком. Голубое солнце только начало подниматься над горизонтом, и его лучи пробивались сквозь кроны светящихся деревьев тонкими, призрачными нитями. Грибы здесь были выше, чем где-либо, их шляпки уходили высоко в небо, а стволы светились ровным, спокойным серебром. Вокруг, куда ни глянь, росли цветы — тысячи цветов, больших и маленьких, раскрывшихся и ещё спящих, и в каждом из них, я знала, спала будущая жизнь.

А в центре поляны, куда мы вышли, была земля.

Самая мягкая, самая влажная, самая тёплая земля, какую я только видела. Она дышала — я чувствовала это кожей, каждой клеточкой своего тела. От неё поднимался лёгкий пар, и в этом паре танцевали золотистые искры, похожие на тех светящихся пчёл, что собирали нектар у Сладкого Озера.

— Здесь, — выдохнула я, и мой голос прозвучал глухо, как сквозь толщу воды.

Райна кивнула. Она отпустила мою руку, отступила на шаг и посмотрела на меня долгим, тёплым взглядом.

— Я останусь рядом, — сказала она негромко. — Спрячусь вон за теми грибами. Если захочешь, чтобы я была рядом — просто позови. Я услышу.

Я покачала головой.

— Нет. Я хочу сама. Это только моё.

Она улыбнулась — той улыбкой, какой улыбаются мудрые матери, когда дети делают первые, неуверенные шаги.

— Я знала, что ты так скажешь. Я буду ждать.

Она коснулась пальцами моей щеки, задержалась на мгновение и бесшумно исчезла за стеной светящихся грибов. Я осталась одна.

Ну, почти одна. Со мной были они — три маленьких огонька в моём животе, которые теперь пульсировали так сильно, так настойчиво, что я чувствовала их биение каждой клеточкой тела.

Я сделала шаг в центр поляны.

Земля под ногами была мягкой, как мох, в котором я спала все эти дни. Она податливо прогибалась под моими ступнями, и от каждого шага по ней расходились лёгкие, едва заметные волны, будто я ступала не по твёрдой почве, а по живому, дышащему существу.

Я опустилась на колени.

Трава здесь была особенной — низкой, шелковистой, с крошечными голубыми цветочками, которые раскрывались прямо на глазах, приветствуя новый день. Я провела по ним ладонью, и они сомкнулись за моими пальцами, словно целуя их.

— Я здесь, — прошептала я. — Я пришла.

Внутри толкнулись — громко, радостно, нетерпеливо.

Я опустилась на мох и закрыла глаза.

Сначала я просто дышала. Глубоко, ровно, впуская в себя запахи рощи, тепло земли, свет двух солнц, что теперь поднимались всё выше. Я чувствовала, как моё тело становится частью этого места, как границы между мной и землёй стираются, как я перестаю быть просто Лераей и становлюсь чем-то большим — звеном в бесконечной цепи жизни, что тянулась от первых фей до моих ещё не рождённых дочерей.

А потом я запела.

Это не было похоже на те песни, что я слышала от Миры или других фей. Это был не голос даже — это был звук, идущий откуда-то из самой глубины моего существа, из того места, где жили мои семена. Он поднимался снизу вверх, проходил через грудь, через горло и вырывался наружу тихой, тягучей мелодией, у которой не было слов, но было одно-единственное послание:

Я здесь. Я готова. Я люблю вас.

Моё тело начало раскачиваться. Медленно, плавно, в такт той мелодии, что лилась из меня. Я не управляла этим движением — оно происходило само, как дышат или как бьётся сердце. Раскачивание становилось всё глубже, всё ритмичнее, и вместе с ним уходили мысли, уходил страх, уходило всё, кроме этого чистого, первозданного чувства.

Я проваливалась в транс.

Это было похоже на тот сон, что приснился мне ночью, только теперь я не наблюдала со стороны, а была внутри. Я была той феей, что кружилась в хороводе, и той звездой, что отделялась от живота, и той землёй, что принимала в себя семена.

Всё вокруг исчезло. Не стало рощи, не стало грибов, не стало солнца. Осталась только песня и три маленьких огонька, пульсирующих в такт этой песне.

Пульс учащался. Огоньки разгорались ярче, требуя выхода. И вдруг я почувствовала, как внутри что-то сдвинулось, освобождаясь.

Это не было больно.

Совсем.

Это было похоже на то, как раскрывается бутон после долгой зимы, выпуская на свет лепестки. Как река принимает в себя упавший лист и несёт его дальше по течению. Как ветер подхватывает семя одуванчика и уносит в небо.

Это было освобождение.

Я чувствовала, как три тёплых комочка один за другим отделяются от меня, выходят наружу легко, естественно, будто так и должно быть. Каждый выход сопровождался вспышкой света — такой яркой, что даже сквозь закрытые веки я видела золотистое сияние.

А потом всё стихло.

Песня оборвалась сама собой. Раскачивание прекратилось. Я открыла глаза.

И замерла.

На мху, прямо подо мной, лежали они.

Три семени.

Они были размером с крупный лесной орех — такие же гладкие, такие же округлые, но при этом совершенно иные. Они светились. Изнутри, мягким, тёплым золотистым светом, и этот свет пульсировал в такт дыханию — моему дыханию, я почему-то знала это точно.

Скорлупа их была не твёрдой, как у орехов, которые мы иногда находили в лесу, а мягкой, бархатистой на вид, покрытой тончайшим узором, похожим на лепестки ещё не раскрывшихся цветов. Каждое семя было чуть разным: одно отливало розоватым, другое — голубоватым, третье — золотистым, и в каждом, глубоко внутри, угадывалось едва заметное движение.