Пока кукует над Рессой кукушка...

Предисловие к роману "Пока кукует над Рессой кукушка..."

                          Предисловие к  роману "Пока кукует над Рессой кукушка..."

     Мой дед по отцу умер в возрасте 76 лет, когда мне было всего девять. Спустя год умерла бабушка. И всю историю рода нам с братом рассказывали, как могли и как запомнили, наши  родители и родственники.
     И хотя я родилась на Северном Кавказе, с раннего детства знала, что родина предков -- это центр Русской равнины, берега Рессы, впадающей в Угру, не просто так названную Поясом Пресвятой Богородицы, которая несёт свои воды в Оку. А это центр Руси, места исконного проживания  славян-вятичей.
 Это была самобытная культура, разительно отличающаяся от западной. Предки жили своми уставами, своими представлениями о добре и зле и со своими богами. Наверное, потому так и стремились многочисленные захватчики всех мастей не просто поработить народ, а уничтожить его под корень. В последнее время им это почти удалось. Сколько осталось тех, кто помнит свои корни, кто знает своих предков хотя бы до седьмого колена? Из нас выбивали эту память, уничтожали и вытравливали само желание узнать, кто были предки, чем занимались, о чём думали, как жили.     Иногда истинные знания подменяли суррогатными, конъюнктурными, соответствующими требованиям и представлениям того или иного правителя страны. Единственное, что приветствовалось во все времена, это насаждение представлений о том, что именно этот народ, мой народ, является рабски покорным, неспособным к выдвижению из своих рядов ярких предводителей, и что ему требуется твёрдая рука пришлых инородцев, хитростью и лестью  захватывающих власть над страной. Потому что любую вооружённую агрессию  народ всегда отражал. Сколько их было, таких битв. И почти все они  прокатывались по просторам родины моих предков.
     Прошлый век был самым губительным для коренных жителей центра России. Сколько разрушено деревень, сколько уничтожено древних крестьянских родов, держателей истории страны и рода и продолжателей дела предков. Такое впечатление, что это был целенаправленный геноцид народа. Его словно намеренно изгоняли с родовых мест, разными способами заставляя уезжать в города и на дальние окраины страны,  преднамеренно спаивая, а потом сочиняя мифы о том, что именно русские самые пьющие в мире. А я помню ещё своих двоюродных бабушек, которые до конца жизни ни разу не взяли в рот спиртного, потому что это был грех, и рассказы их о некурящих в довоенное время стариках, потому что в деревне это было опасно и считалось табу.
     А ещё  помнятся их сказания о древних богах местных, которых чтили наравне с Иисусом Христом, которого всё-таки считали не совсем своим. И воспоминания родителей об их довоенном детстве и смутные предания о богах, которые обитали в лесах, в болотах, в омутах, и рассказы о знахарках и ведуньях. Всё это был огромный мир народа с тысячелетней историей, которую преподавали старики своим внукам, приучая их жить в ладу и мире с природой, в почитании своего рода и предков. Всё это утеряно, вытеснено пришлой западной культурой разрушения. И ведь действительно почти всё разрушено. Редко где ещё остаются носители этих древних народных знаний и традиций и считаются удивительными и уникальными чудаками, в рассказы которых сложно поверить.
    Нас превратили в "Иванов, родства не помнящих", вбили в головы, что потомки крестьян все поголовно бездарны и должны трудиться лишь в низовом уровне социальной иерархии государства, а управлять ими будет элита, благодаря родству с когда-то захватившими власть инородцами, предъявляющая претензии на господство над страной и народом.
Не просто так ведь сейчас стало уделяться столько внимания  истории становления нашей страны,  возрождаться самобытное народное  творчество, искусство. Но сколько безвозвратно утрачено.
     Я хочу, чтобы мои потомки не были подобны безродному Ивану, чтобы знали историю жизни своих предков, чтобы не считали себя согласно западной пропаганде людьми без роду без племени, а помнили о своих корнях и своей родине.
    Потому и решила написать историю своего рода, уже полностью утратившего свою самобытность, но как говаривал мой предок:  "Пока кукует над Рессой кукушка, не переведётся наш род", так что кукушки по-прежнему кукуют в тех местах, а у меня уже есть внуки, а значит, наш род продолжается. Вот только родовых деревень уже нет на просторах страны -- их, как и тысячи таких же деревень и сёл, стёрла с лица Земли Великая Отечественная, а потом и непродуманная аграрная политика и разорение страны в лихие 90-е, которые забрали больше жизней наших сельчан, чем та страшная война.
    Мои предки были  одними из многих миллионов крестьянских родов, живших и работавших на просторах Руси не одну сотню лет. Земли в этих местах малоплодородны, а потому в руках у крестьян всегда был побочный промысел, который позволял сводить концы с концами, в голодные неурожайные годы кормить детей, учить их мастерству. И если бы не Великая Отечественная, если бы не полное уничтожение деревни, наш род так бы и остался в родных местах.
     Мой прадед по материнской линии жил верстах в десяти от прадеда по отцовской, и скорее всего они встречались на ярмарках, где один продавал гончарные изделия, а второй, сапожник, сделанную на продажу обувь. Ни тот, ни другой и не помышляли о великом богатстве, поднимались в достатке разве что до уровня середняков. Для обоих главным было сохранить детей, помочь им в становлении, дождаться появления внуков и передать им свои знания.
     Война разрушила их самобытный мир, вышвырнула с родных просторов в неизвестность, а жизнь провела проверку на их родовую  выживаемость. О том, что их ждало на этом пути, я и рассказываю в этой книге, в память о предках и в назидание потомкам. Хочу только отметить, что все совпадения по именам участников событий второго плана чисто случайны и события, рассказанные в книге, взяты из воспоминаний родственников и мною доработаны.
Юхнов 2016 г.

Часть первая. Глава первая. Герасим и Лизавета.

            
                                                              Глава первая.
                                                          Герасим и Лизавета.


  --  Тять, а что дальше? – прерывает затянувшееся молчание нетерпеливая восьмилетняя Ариша. Она с младшими сестрами Дуняшей и Маняшей устроилась на палатях.

    Герасим аккуратно снимает с гончарного круга только что сделанный глечик, ставит на полку, потом берет очередной ком глины, разминает его привычными движениями рук.

   -- И в самом деле, отец, не томи, -- поддерживает свою дочь Лизавета. Она вышла из печного угла, где готовила к завтрашнему дню в квашне тесто для хлебов. Проворно вытерла руки передником, присела на скамью с закрепленным гребнем прялки. Крутанула веретенце, потянула кудель. Между пальцами побежала тонкая скрутка нитки.

    Лизавета залюбовалась слаженными, отточенными движениями мужниных рук. Только что на станке лежал бесформенный ком глины. Вот Герасим смочил руки в воде, толкнул ногой приводной круг. И сразу запел свою нескончаемую песню гончарный станок. А из-под рук мужа из только что бесформенного комка глины вдруг стал вырастать удивительный сосуд. И чем быстрее вертится круг, тем удивительнее  выплывающее, кажется, прямо из пальцев чудо. Но вот руки замерли на мгновение, потом хищным движением мгновенно сломали только что сотворенный горлач.

   -- Вы что, тять? – удивленно подал голос десятилетний Андрейка. Он сидит рядом со старшим братом  на мужской половине избы, на конике, и очень этим гордится.  – Ведь так красиво было.

   -- Кривобокий получился. Не рассчитал, -- поясняет Герасим.
   Двенадцатилетний  Николка, первенец, родительская надежда и опора в старости, приглядывается к действиям отца и между делом лепит из глины свистульки. Он дает и брату комок глины, учит его, как вылепить собаку, петушка, потом показывает, как сотворить медведя…

   -- Не балуй, -- предостерегает отец. – К образам животных надо с почтением относиться. Особенно, к хозяину леса. Он наш дальний родич. Предки ему всегда поклонялись и уважали. За силу. За хитрость. За мудрость. Недаром на Руси-матушке его по имени-отчеству кличут. Как мы его величаем?

   -- Михайлой Потапычем, -- живо откликается Андрейка.

   -- Верно. А еще медоведом зовем. Потому что он ведает, что в его лесу деется. Следит, чтоб в его хозяйстве был порядок. Чтобы пчелки мед в колоды собирали, да хозяина угощали…

   Поет  станок, выплывают из-под пальцев Герасима крынки да глечики для молока, горлачи для квасов и горшки для похлебок. Чтоб они не были безликими, Герасим на каждом выводит свой узор, где с помощью гребенки, где отточенной щепкой, где пальцами. Рисунки эти в семье передаются из поколения в поколение.
 
   Герасим помнит, как учил его, тогда мальца не старше Андрейки, отец всем премудростям гончарного ремесла. И как метить посуду  показывал. И как украсить ее, чтобы хозяйке было в радость в руки ее брать да похлебку варить. Трудное это ремесло. Не всем оно по силам. Кто-то всю жизнь сидит за станком, а не лежит душа к нему. Оттого и посуда кривобока и быстро бьется.

    Герасим любит свое дело. И навыки, и умение гончарное передает сыновьям, присматривается, кому оно лучше дается. Радует старший Николка. Вдумчивый, въедливый, пока не поймет, что к чему, не отступит. Но больно любитель до лепки фигурок разных. Они у него как живые получаются. Вот баба с коромыслом, а то гармонист растянул меха. Смешно. Забавно. Николка и в грамоте впереди всех. Лизавета уговорила отдать в церковно-приходскую школу в соседнее село. Молодец, хорошо учится.
 
   Отец с гордостью поглядывает на старшего, склонившегося над лавкой. Он-таки вылепил Топтыгина с гармошкой в лапах. Теперь, думая, что отец не видит, изображает, как хозяин леса выплясывает на ярмарке. Надо бы одернуть, но больно смешно выходит. Лизавета подхватывается с места, хлопает рушником по спине своего первенца:

   -- Охальник, что творишь? Отец говорил тебе, что к родичам почтительно надо…

   -- Будет тебе, мать, -- посмеивается Герасим. – Он же в школе закон божий читает. Там другому обучают. Богов наших и родичей чтить не велят. Сама же хочешь, чтобы грамоте учился.



   Поет гончарный станок. И под его песню неторопливо, но споро творится беседа об окружающем деревню мире. О живности, что заселяет окрестные леса. В сказочной, быличной форме повествует Герасим детям о делах давно минувших лет, о том, что в детстве слышал от своего отца, а тот в свое время от своего…

    -- Тятя, -- напоминает опять Ариша, -- вы же обещали рассказать, как наш предок победил одной оглоблей сорок французов…

    -- Похвально, похвально, что ты так интересуешься своими предками, --  посмеивается Герасим. Он доволен. Вот так, в неторопливой беседе за работой передает он знания о своих предках, о корнях рода. Где еще дети почерпнут известия о том, чьего они роду-племени, как жили пращуры, и почему грешно покидать свою землю, оставлять отчие места…

    -- Ну, о французах,  так о французах. Было это давно. Еще мой прадед Никита был мальцом. Вот таким, как наш Андрейка.

    Ариша на эти слова отца смешливо фыркает. Хочет что-то сказать, но раздумывает. Зачем перебивать тятю, который всегда так интересно рассказывает.

    -- Так вот, навалилась на землю-матушку сила темная, страшная. Порешили супостаты завладеть землей нашей. Началась война ужасная. Со стороны  захода солнечного двинулась на нас армия французская. Решили заполонить наш народ православный, поработить люд русский. Многих тогда в солдаты забрали. А кто дома остался, в дружины добровольные собирались. И все шли на супостата. Крепко ему досталось от наших воинов. И крестьяне подмогли армии. По лесам, по глухим местам переходили в тыл ворогу, чтобы не допустить их на просторы родимой сторонки, бить их и в хвост и в гриву. Как погнал  батюшка Кутузов французов тем же путем, как они пришли к нам, так те и оголодали. Стали рыскать по деревням окрестным. Заглянули как-то и в наши места. В Красном в то время почти что и мужиков не было. Кто воюет в армии, кто в добровольной дружине. Из крепких мужиков только что наш пращур Димитрий был. Как полезли французы в деревню, увидали, что в ней только бабы да старики и дети, так и стали озоровать. Скотину резать, птицу бить. Не выдержал  Димитрий, выхватил оглоблю из телеги и пошел на супостатов. Ох, и побил же он их. Те и оружие ухватить не успели. Да и куда им было. Оголодали. Больше думали о том, как насытиться. Говорят, сорок французов наш предок один положил. С остальными справились бабы деревенские.

    -- Как же он не испужался? – таращит глазенки Ариша, представляя в уме, как расправляется прапрапрадед Димитрий с врагами.

    -- На Димитрии деревня держалась. Он был старшим в роду, должон был защищать, -- авторитетно заявляет Николка, поглядывая на отца. Одобрит ли его, не осудит, что влез в разговор. Но Герасим сегодня благодушен. Выводы сыновья из рассказа сделали верные. Не усомнились в том, что уж больно число большое побитых врагов называется. Так и должно быть. Дети должны вникать, что землю-матушку защищать надо в любом случае, не оглядываясь на число ворогов.

   Такие вечерние посиделки в зимнее вьюжное время греют душу, наполняют дом благодатью и радостью. За беседой и дело спорится, и дети учатся.



 
   Приближалось Рождество, а вместе с ним разговенье и веселые Святки. Перед праздником всей семьей собрались ехать к заутрене в Гороховский храм.

   Лизавета открыла сундук, что стоял в горнице, бережно извлекла сарафан-борчатку, который когда-то под присмотром матери любовно расшивала к свадьбе, вынула душегрейку со складчатой баской и расписную шаль, всю в розах, что прошлым летом купил ей Герасим на ярмарке. Принарядилась, расправила платок, заглянула в зеркальце: не дай бог, волосы выбились из-под кички.

   Старшая Ариша с восторгом наблюдала за движениями матери. Ахала, видя, как та преображается. Наконец, не сдержав восхищения, воскликнула:

   -- Мамушка, какая вы… красивая.

   Лизавета в смущении зарумянилась. Вот и дочь уже выросла, замечает красоту. Как быстро время летит. А кажется, вот только вчера Димитрий Наумкин, отец  Герасима,  заслал сватов к своему артельному Ивану Шураеву, с которым не первый год летом ходили в Москву на дорожные работы. Жили Шураевы  в Есипове. Деревня большая, добротная, до сих пор в душе вспоминается с любовью. Там ведь родители, братья, сестры. Но все одно, Красное лучше. Здесь ее дом, ее семья, ее Герасим.

    Вспомнилось, как в первый раз увидала суженого. Отца  его, дядьку Димитрия, часто наблюдала, когда тот к отцу приходил, а вот Герасима…

    Впервые пришел в дом со сватами. Высокий, поджарый, не в отца чернявый, с яркими голубовато-серыми глазами, опушенными длинными стрелами ресниц. Такие бы девице сгодились. На голове кудри крупные, словно завитые. Лизавета из баловства пыталась как-то из своих прямых, цвета пшеничной соломы, косм  сотворить витые кудри, да куда там. Такой нагоняй от матери получила: мол, гордись тем, что богом дадено, не гонись за внешней красотой, это все от лукавого.

    Лизавета вначале стеснялась своего нареченного. Какой-то он был неулыба, неразговорчивый. Пока сваты вели свой обычный, заведенный издревле обряд сватовства, разок-другой взглянула из-под опущенных ресниц на нареченного. Тот тоже глаз не поднимал на девицу, словно и не интересно было, кого ему на дальнейшую жизнь сватают.

   Это потом, когда отшумела свадебная суета, когда молодой муж привел ее в свою семью, поняла, что дальновидный батюшка сыскал своей донюшке настоящее сокровище. Семья Димитрия Наумкина не из богатых, но и не нищенствовали. В семье четверо сыновей. Всю зиму мужики занимались гончарным ремеслом, а на лето в отход  собирались. На свекрови и невестке, жене старшего брата Герасима Семена, лежали все  заботы о доме, о скотине, об огороде. И Лизавета сразу впряглась в работу. Все ей было знакомо. Недаром матушка с малых лет гоняла, наставляя, что должна делать молодая жена в семье мужа.

   Лизавета помянула добрым словом свою свекровь, машинально перекрестившись. Недавно та покинула этот мир, оставив в душе Лизаветы  воспоминания о том, как с ласкою приняла новую невестку в свою семью, наставляла на первых порах, учила тому, как вести себя, что и как делать в доме. Везде ведь свой уклад…
Вздохнув, Лизавета вернулась мыслями из воспоминаний в день действительный. Улыбнулась дочери. Ариша на удивление удалась в мать. И повадки ее перехватывает, и внешностью схожа. Вот Дуняша, та пошла в свекровь, такая же светленькая, с небольшими серыми глазками и кудрявыми льняными волосами, которые с трудом и слезами дочери Лизавета прочесывала после бани и заплетала в тугие косицы. А Маняша еще совсем крошка, в кого пойдет, бог ведает.

   За окном послышался звон колокольчика: Герасим запряг в сани Гнедого и вывел на улицу. Пора выходить. Распахнулась наружная дверь, в ней показалась голова Андрейки:

   -- Мамушка, тятя зовет…

   На санях, крытых рядном, уже устроились Дуняша с Маняшей, обе закутанные в большие клетчатые шали. Сыновья в овчинных полушубках, подпоясанных кушаками, заячьих шапках и валенках, притопывали в нетерпении у саней. Герасим о чем-то разговаривал со своими братьями. Наконец все собрались, Семен первым тронул своего сытого и равнодушного ко всему свету серого мерина, которого кликали Зайчиком, явно в насмешку, потому что заставить бежать его еще  никому не удавалось.
 
   В розвальнях Семена сидел батюшка свекор Димитрий Николаевич, рядом с ним старшая невестка и близкая подруга Лизаветы Степанида с долгожданной дочкой Настенькой.

   Так и поехали друг за другом, на зависть соседям и дальней родне.

  В Гороховском храме было не протолкнуться. Народ собрался со всех окрестных деревень. Еще когда подъезжали к Гороховке, большие часы на звоннице радостно и мелодично отзвонили время.

  У входа в храм все перекрестились, даже трехлетняя Маняша, сидящая на руках отца,  добросовестно провела ручкой  со сложенными пальчиками ото лба к поясу и от одного плечика к другому. Лизавета глянула на мужа. Тот усмехнулся и тоже перекрестился.

   Все в Герасиме Лизавете любо. Одно тревожит: не верит он в Христа. Говорит, что на этой земле правят свои боги, прародители живущих здесь людей, и негоже их забывать ради заморского божества. Но открыто об этом никому никогда не вещает. В храм он изредка наведывается, что положено, исправно исполняет, даже к причастию ходит, но делает это не от души, а чтобы не обижать Лизавету. Правда, детей ереси не учит, говорит, что они сами до всего своим умом дойдут.

   После службы у храма встретилась Лизавета с родными матушкой и батюшкой. Давно не виделись, все недосуг было. А тут свиделись, обговорили, что на святки посетят родню.



   Святочная пора накатила морозами и забавами.

   В канун Рождества старшие дети собрались колядовать. Николка вырядился в старый отцовский полушубок, вывернутый овчиной наверх, Андрейка  взял шест со звездой, с ними увязалась и Ариша. Младшие тоже собирались на гуляние, но, сморившись от усталости, не дождались времени. А на улице началась беготня детворы. В дома стучались то и дело группы колядующих. Лизавета всех привечала, в ответ на пожелания добра и здоровья каждому совала заготовленный пирожок.

   Потом за окнами зазвучали уже взрослые голоса, на улицу, не усидели, выбрались и старшие жители деревни.

   Лизавета проверила спящих дочерей и накинула тулуп на плечи. Вышла следом за Герасимом из дома. Во всех домах в окнах теплился свет. На улице гулял народ, слышался говор и смех. В небе сияли крупные звезды, мороз чувствительно щипал нос, проникал под одежду, напоминая, что пора возвращаться в теплое и уютное жилье. Но на улице было так весело.

   Лизавете вспомнилось свое детство. Но оно не было таким радостным и веселым, как у ее детей. Не во что было одеться, чтобы с другими вот так беззаботно бегать по морозу с колядами, да и давали тогда колядующим разве что горсть вяленой репки или сушеной малины, редко кто сунет печёную рогатую козюлю.

    Сейчас у неё в доме было в достатке зерна, во дворе стояла корова-кормилица, были овечки и даже куры квохтали в хлеву, как раз над овечьей закутой. Все это благодаря неустанному труду Герасима. Тот минуты не сидел без дела. Весь день занимался мужской работой. То ремонтировал полевой инвентарь, то правил сани, то готовил дрова для обжига посуды, то столярничал… А в трудные годы уходил в отход в Москву, с артелью тестя занимался мощением дорог. Но в дом стремился принести денег, чтобы и с податями рассчитаться, и на житье оставить. Не каждому такое по силам…
Неустанно возносила Лизавета благодарность богу и родителям, которые уготовили ей такого мужа.



    На Святки принято принимать гостей. Это время общения с родичами, время радости и веселья. В один из таких разудалых дней в дом Герасима пришли его отец и братья с семьями. Лизавета проворно накрыла на стол для мужчин в красном углу, спровадила детей кого на печь, кого на лавки, сама с невестками скрылась в печном углу. Нечего мешать мужским разговорам. Тем более, что там шло серьезное обсуждение предстоящих полевых работ. Прошлый год был с недородом. Хлеба хватало в самый обрез. А кое-кому пришлось идти занимать до новины у гороховского мельника и кабатчика Емельяна Жгутова.

   Старый Димитрий молча слушал рассуждения сыновей. Кому одобрительно покачивал головой, на кого сердито посматривал. Все сыновья пошли по прямому пути предков и занимались гончарным производством. У каждого в доме была своя мастерская и печь для обжига. Ремесло приносило определенный доход, но не такой большой, чтобы платить государству подушные подати, выкупные за землю, налоги и жить в достатке. Надо было выезжать с гончарными изделиями на ярмарки, хорошо бы в уездный город, а еще лучше в губернский. Но и там было много соперников, и выручка от продажи была невелика.
 
   Семен по праву старшинства считал, что надо каждому ехать в свой край, чтобы с товаром не соперничать, тогда, мол, и выгода будет. Никита, как самый молодой и азартный, предлагал всем гуртом отправиться в Первопрестольную и там уж расторговаться. Но на него зашикали, мол, куда нам деревенским да в калашный ряд.

   -- Думаю, браты, надо нам опять в отход собираться, в артель мостовщиков али землекопов прибиваться, -- обронил до того молчавший Герасим. – С товаром в Москве-матушке нам не потянуть. Там такие ушлые да хитрые есть купцы, что в раз вокруг пальца обведут. А не поддадимся, так весь товар переколотят. Нет, не умеющим торговать да хитрить, там делать нечего. А вот землю копать да мостить дороги наши мужики испокон века в Москву ходят.

   Долго судили-рядили, но лучше предложения Герасима не придумали. Потом стали определять, кому на этот раз оставаться в деревне да приглядывать за хозяйством. Одни женщины со всеми полевыми работами не управятся.

   А в печном углу у женщин свой разговор. Кому очередь пришла стан ткацкий устанавливать. По всему выходило Лизавете. Та уже и пряжи на полотно заготовила и  рвани набрала на половики. После святок, как только закончатся праздничные гулянья, сразу и перенесут стан в избу.

   Детвора, что помельче, на печи щебечет под присмотром Ариши, постарше мальцы на лавке у печи сидят, тихонько играют фигурками, что Николка вылепил, ждут, когда отцы наговорятся и о них вспомнят.

   Наконец все серьезные дела обсуждены, жены вышли из печного угла, расселись на лавках, достали припасенные прялки с куделями, завертелись  веретена. Степанида, как  старшая из женщин, затянула песню, другие подхватили. Скоро в песенный хор вплелись и мужские голоса. Лизавета подала угощение детворе. Начиналось самое интересное: воспоминания о том, как жили раньше наши предки, какие нравы были.

   Димитрий Николаевич, по праву старшинства обратился к своим внукам:

   -- А ну-ка, ребятки, кто знает, как и откуда наше прозвание  пошло? Пошто нас всех так кличут на деревне?

   Старшие, хоть и слышали этот рассказ уже прежде, сразу отложили игры, повернулись к деду.

   -- Так вот, было это давно. Напали на нашу деревню страшные вороги…

   -- Это которые французы? – непочтительно перебила старика дочь Семена Настя.

   Семен строго взглянул на ослушницу, Степанида погрозила пальцем дочери, но Димитрий благодушно продолжил:

   -- Нет, это было еще задолго до той войны. Давно было. Страшное было нашествие.  Всадники налетели на деревню, дома пожгли, мужиков перебили, стариков – кого живьем сожгли, кого убили, а женщин и детей в полон забрали. Остались от всей деревни только двое мальцов. Их услали родители на дальний покос шалаш ставить для косцов. А те забедокурничали, решили проверить колоды, что в лесу отец расставил, да заблукали.  Вот их и не нашли захватчики. А когда уж парнишки вернулись в деревню, от той только головешки да убитые родичи остались. Звали старшего Наумкой, а младшего Шаликой. Думаю, не хрестиянские это имена, а прозвища деревенские. Так вот, парнишки эти собрали всех убитых родичей и схоронили их  на месте сгоревшей деревни, а сами сдвинулись далече, к глубокому оврагу, где ране глину брали, и вырыли там себе землянку. Вот от них и пошли два рода деревенских: наш – Наумкины, как мы все происходим от старшего Наумки, а другие – Шаликины, они от Шалики. Помните, не забывайте, внучики, историю своих предков.

   -- Потому и в деревне теперь  только Наумкины и Шаликины проживают? – робко уточнил Колюшка, сын Василия.

   -- Все наши сродственники и проживают. Пришлых нет. А ране, до побоища, деревня наша была большая, домов было много. Да от них только память осталась…

   -- Это Селибы, деда? – прерывает повествование на этот раз дочь Василия Груша. Девчушка ладная, красивая, а главное, умница и мастерица. Уже сейчас, в свои десять лет, она заслужила право сидеть среди женщин и наравне с матерью прясть из льняной кудели удивительно тонкую и ровную нить.

   Димитрий взглянул из-под бровей на ту, что прервала его, потом на Василия, но не одернул. Груша его любимица, она одна из внуков пошла ликом и повадками в деда. Потому для виду он посупился, поиграл бровями, показывая недовольство, что его перебивают, не чтят старости. Потом ответил:

   -- Нет, доня.  Раньше деревня стояла там, где теперь наш погост. Не гоже было селиться в тех местах, где упокоились наши родичи.
 
   -- Но там же лес растет, и к речке неудобно добираться…

   -- Дак, сколько лет с тех пор прошло. Земля-матушка не терпит пустоты. Все должно быть засажено. Вот и деревня наша,  та, порушенная, затянулась лесом, чтобы никто не видел того сраму, что сотворили с людьми вороги. Предки наши – Наумка и Шалика – мудро поступили, ушли от старой деревни, поставили дома на новом месте. Здесь спуск к Рессе попроще, да добыча глины под боком. А капустища наши остались с тех времен…

   -- Деда, а Селибы? – вновь осмелилась напомнить Груша.

   -- Селибы… -- старик помолчал в раздумье, -- Селибы – это капища истинных богов наших предков. Мне, такому же мальцу, как вы, бабушка рассказывала, что на том месте в старину было городище, где жили пращуры и наши, и лазинские, и гороховские, и карповские, может, и другие какие. Там чтили других богов, древних. Теперь про это запрещают говорить. Потому и жизнь становится такая злая, жестокая… Нельзя предавать свою веру, своих богов. Отступников боги лишают разума, насылают мор, засуху, голод и жадных и завистливых чужаков, которые готовы содрать с нас последние порты, чтоб самим разбогатеть… Бойтесь пришельцев, которые рассказывают красивые сказки о том, как в дальних странах хорошо да сытно. Лучше всего в родной сторонке. Нашими богами испокон веку определено, как нам жить, что делать. И надо соблюдать их заветы…

   Старик замолчал. Примолкли и дети. Только шуршали веретена в проворных женских пальцах. Никто не отваживался прервать затянувшееся молчание. Наконец Димитрий вернулся из своих дум в реальность и встряхнул головой:

   -- Что приуныли, пострелята? Нагнал на вас мороку старый дед? Все пройдет. Вернутся наши боги. Они добрые. Вот скажите, какие сейчас деньки?

   -- Святочные, деда… -- осмелилась ответить сестра Груши Анюта.

   -- Правильно. А кого мы прославляем в закликаниях-колядах?

   -- Ярилу-солнышко… -- дружно ответили внуки.

   -- Вот про него я вам и скажу сказку… Слушайте…



   Спустя несколько дней приехали навестить родню Лизаветины родители. Пока хозяйка привечала матушку, у Герасима с тестем состоялся обстоятельный разговор о предстоящем лете. Тесть  сам уже в летах, но отходным промыслом еще занимался, так как без этого выжить в деревне становилось невыносимо. Выкупные государству за землю не уменьшались, а там еще набегали весенние подати, налоги… С урожая всего не погасить. Оставалось одно – отходный промысел. Не всем он под силу. Многие ломались от непосильной работы за гроши, но на их место приходили новые. Просто потому что неоткуда больше было добыть средств на погашение долгов. В отходе непривычные к городским порядкам крестьяне порой привыкали к разгульной жизни  местных бродяг, почти мгновенно спивались, оставляя в кабаках все свои нехитрые пожитки, пополняли число пропойц, воров, в большей части нищих на папертях многочисленных московских храмов.

   Герасим последние лет пять в отход не собирался, обходился тем, что выручал с урожая, с продажи посуды… Но прошлое дето выпало дождливым, хлеба не уродились, да и народ обнищал, спрос на гончарные изделия упал. Не хотелось бросать Лизавету одну с детьми на все лето, но без этого, как ни крути, не вытянуть оплату податей. А попасть в кабалу Герасим ох как страшился. На глазах дальние родичи превращались в голытьбу, уходили на работу в город, отвыкали от крестьянского хлеборобного труда, бросали землю-матушку, забывали обычаи…

   Лизавета с матушкой в печном углу обговаривали свое, женское. Матушка вновь советовала принять на постой дальнюю родственницу, вдовую бездетную тетку Груню. Той в одиночку не справиться с прожитьем, а в семье она будет помощницей Лизавете, и в доме, и в огороде, и за детьми присмотрит.

   Дочь соглашалась с доводами матушки, что это лучший выход из положения, но как на это посмотрит Герасим. Тот не любитель был привечать посторонних. Хотя какая же посторонняя тетка Груня?

   О предложении  матушки Лизавета завела с мужем осторожный разговор уже после отъезда родителей. Но Герасим неожиданно признался, что и сам уже подумывал найти помощницу жене. Все-таки  пятеро детей, да пока еще малых, с ними тяжело будет одной управляться. Порешили на том, что на масленую неделю об этом и поговорят с теткой Груней.



   На Крещенье морозы чуть спали. Детвора высыпала кататься на санках и ледянках с высокого склона  Рессы. Под окнами загомонили ребятишки. Они то и дело слетали по раскатанной горке вниз, тащили свои ледянки наверх, падали, хохотали, растирали замерзшие пальцы, дышали на руки, чтобы согреть их, и вновь катились вниз.

   Младшие Дуняша и Маняша долго уговаривали мать и отца разрешить и им покататься со старшими. Но в таком многолюдье малюток могли и покалечить. Герасим, занимавшийся изготовлением горшков, поставил очередной на полку для просушки и снял рабочий фартук.

   -- И то, мать, пойдем на горку. Гляди, уж вся деревня собралась…
За окнами, сквозь заиндевевшие стекла было видно, как веселится на улице народ.

   Старшие дети катались на самом крутом склоне берега. Оттуда раздавались крики и подбадривания саночников.

   Дуняша вывезла санки, которые сделал для них с Маняшей отец в эту зиму, еще не шибко обкатанные, и поглядела на вышедших родителей. Ей боязно было идти на большую горку.

   Герасим понял страх дочери и повернул к оврагу. Здесь катались младшие. Да и склон здесь был самый пологий.

   -- Вот тут, доня, мы и попробуем, -- произнес он успокаивающе, уселся в санки, посадил впереди себя Дуняшу и уверенно оттолкнулся от утоптанного снега. Санки споро покатили вниз, туда, где летом плещется вода Рессы,  а сейчас ее покрывает плотный лед.

   Дуняша в восторге завизжала.

   Потом настал черед Маняши. Потом с дочерьми скатилась Лизавета, вспоминая время своего детства. Увидев на горке родителей, к ним присоединились и старшие дети.

   Герасим стал на краю берега, оглядел окрестности. Красота! Сверху как на ладони все окрестные места. Все занесено снегом. И от этого вокруг необычно и сказочно. Поля и леса скрылись в сугробах. На противоположном  берегу вьется проторенная дорога к соседней деревне Лазино. Вон и дома едва виднеются в бескрайнем снежном море. Детвора оттуда частенько приходит покататься с высокой и крутой краснинской горки.

   Вскоре в праздничном веселье на горке приняли участие почти все молодые жители деревни. Девки на выданье, парни, только входящие в возраст, молодые семейные пары, у которых период жениховства еще не перебродил, а то и почтенные отцы и матери семейств собирались на высоком берегу Рессы, наблюдали за тем, как веселится на горке молодежь. А некоторые отчаянные головы из старшего поколения, забыв свое положение отцов семейств, забирали санки или ледянки у своих отпрысков и вспоминали свои молодые годы, скатываясь с самой крутой части берега. Детвора бегала вокруг, хохоча от восторга, подбадривая родителей, толкаясь и сваливаясь с горки вниз.

    К Герасиму подошли братья Семен и Никита.

    -- Што, братик, не тряхнуть ли стариной? – спросил Никита  и как был, прыгнул на раскатанную ледяную дорожку катка, следом за ним сиганул Семен, ухватив за полу тулупа и Герасима. Мгновение спустя они, хохоча и оббивая друг с друга снег, уже поднимались наверх.

    Более приземленный и степенный Василий от предложения скатиться с горы, категорически отказался. Он стоял об руку со своей женой Аксиньей и лишь наблюдал за тем, как другие веселятся.

   -- Не прокатиться ли нам с тобой, как раньше, Лизаша? – предложил Герасим, когда вместе с братьями выбрался на горку. В порыве нежности он обхватил жену за плечи, развернул к себе лицом, потерся о ее румяную щеку своей жгуче-черной бородой. Та засмущалась, уткнулась мужу в плечо и согласно кивнула. И вот уже они катятся в санках с горы, и у Лизаветы захватывает дух от восторга и страха. Но она знает, что ничего не случится, потому что ее крепко держит в объятиях ее муж и защита…



    Сразу после праздников в избе установили ткацкий стан. С этого дня у Лизаветы прибавилось работы. Она стала приучать к ткацкому ремеслу старшую дочь. Ариша уже помощница по дому, знает, как убраться в избе и хлеб замесить, и лепешки испечь. Пора и к ткацкому стану приучать.

   Начали с половиков. Дело это нехитрое, движется быстро, а рука у ткачихи набивается, так что когда придется холсты ткать, уже будут руки сами знать, что делать. Ариша кидает уток между натянутых нитей основы, потом прибивает прокинутую бечеву, нажимает на педали, меняя местами нити основы, и так весь день. Накручивается на барабан сотканное полотно половика. С каждым движением все увереннее ее руки…

   Тонкое  льняное полотно ткала уже сама Лизавета. Она заготовила в достатке льняной пряжи и теперь почти круглые сутки стояла за станом, монотонно переставляя нити основы и быстро пробрасывая уток. Глубоко за полночь слышался равномерный стук подбиваемой нити. Надо было наготовить ткани и на одежду ребятишкам, которые подрастали, и себе, и Герасиму, и хотелось выгадать на продажу. Лишняя копейка всегда пригодится.

   Герасим тоже работал, не покладая рук. Днем он пересматривал инвентарь для весенних работ в поле, обихаживал скотину, вывозил навоз на овощник, а потом и в поле, на свою полосу, подлатывал тын, готовил дрова, а как завечереет, садился к гончарному станку. И при свете лучины под монотонный стук ткацкого стана вертел приводной круг станка и вытягивал из глины крутобокие крынки, носатые рукомои, широкие миски, кружки… А чтобы работа не была в тягость, запевал песню. Ее тут же подхватывала Лизавета своим глубоким грудным голосом. Глядишь, в их голоса начинали вплетаться и Николкин, и Андрейкин.

    Мальчишки старались не отставать от родителей. Николка уже допускался к украшению выполненных отцом изделий. Особенно ему рукомои удавались. Оба носа рукомоя он украшал зверушками, а то и сам носок превращал в разверстую пасть чудища.

   Герасим посмеивался над чудачествами сына, но не оговаривал. Знал, что с такими зверушками рукомои берут лучше. А между делом старший сын лепил фигурки и свистки. Это тоже подспорье в гончарном деле. Вот уже и Андрейка пробует творить свистульки. Пока они еще неказисты, но придет время, наловчится, благо, что от старшего брата навыки перенимает.



    На Масленой неделе на тещины вечерки Герасим отвез Лизавету с детьми в Есипово к родителям. Теща загодя приготовила встречу зятьям, как и принято по обычаю. Выставила на стол медовуху, наливки, закуски. А уж как с блинами расстаралась! Каких только прикусок к ним не было!

    Пока мужчины в красном углу угощались, женщины собрались своим кружком.
Сестры и невестки завели разговоры о своем женском житье-бытье. У кого кто родился за прошлый год, кто преставился, какие новости у дальней родни. Словом, о том, что обычно волнует женщин.

    Хозяйка меж тем послала старшую внучку за теткой Груней, что жила на другом конце деревни. Лизавета давно не видела тетку и не знала, как пройдет встреча. Вдруг они друг другу не глянутся. Еще тяжелее будет, если тетка не глянется Герасиму.

    Лизавета украдкой взглянула на мужа. Тот сидел в кругу мужчин, ее братьев и зятьев, и что-то увлеченно рассказывал. Она заметила, что хмельное он предпочитал не пить, под благовидным предлогом отказывая угощавшим родственникам.

   Тесть обсудил с Герасимом предстоящую работу в отходе. Дело в том, что по некоторым сведениям, на предстоящее лето требовались землекопы на строительство железной дороги на Урале, где обещали хорошую плату. Тесть со своей артелью уговорился ехать туда.

   Герасим согласно кивнул головой. Делать нечего, куда скажет артельный, туда и отправятся. Самим братьям прибиваться к чужой артели не с руки. Непривычных к работе в отходе мужиков запросто могут обмануть ушлые вербовщики. А тут все ж таки сродственник. Чай не обманет.

   Незаметно вошла тетка Груня. Еще не совсем старая, но какая-то изможденная, с потухшим взором. Тяжело на деревне одинокой вдове, потерявшей не только мужа-защиту, но и детей. Приходится по любому пустяку идти кланяться к родне да соседям. Оттого и спина гнется под тяжестью горя и нужды. И ждет такую вдовицу горькая участь или на паперть идти, или отдавать себя в руки общины, что там решат. Или наниматься в поденщицы к помещику. Да вот только силы уже не те.

   Матушка Лизаветы молча провела новую гостью в горенку, кивнула дочери. Та направилась следом.  В горенке, подальше от посторонних ушей и состоялся договор. Тетка Груня переезжает жить к Лизавете. Будет помогать по хозяйству, за детьми присматривать, а за это племянница обязуется досмотреть за теткой до скончания дней. На том и порешили.

   Герасим вопросительно взглянул на вышедшую из горенки жену. Та согласно кивнула головой.

   Тем же днем, пока Наумкины гостили у родни, тетка Груня собрала нехитрые пожитки в узлы и перенесла их в сани. Так что назад возвращались уже с пополнением.

   Вскоре Лизавета поняла, что матушка опять помогла своей донюшке, приискав той хорошую помощницу.
 
   Тетка Груня была немногословна, но понятлива. Она сразу включилась в жизнь семьи, стараясь не особо мозолить глаза, но своевременно и ненавязчиво помогая во всех работах. Дети, особо младшие, с ней быстро нашли общий язык. Теперь она спала с ними на печи, перед сном рассказывала сказки, которых знала несметное множество, рано вставала, растапливала печь, обихаживала скотину. И все это с улыбкой, в удовольствие. Она и внешне стала приятнее. Ушла из глаз тень обреченности и печали. Дети, даже старшие, стали звать ее нянькой Груней, спокойно приняли в члены своей семьи на место умершей бабушки, которой им явно не хватало.

   Теперь Герасим был спокоен за семью. У Лизаветы появилась помощница, которая присмотрит за детьми, поможет по дому и в поле. И Лизавете не станет так одиноко в те долгие месяцы, пока он будет работать в чужих краях.

   Тетка Груня, намаявшись в одиночестве и нищете, тоже ощутила тепло новой семьи. Здесь было небогато, но, по  крайней мере, сытно. Муки  было в достатке, и пока не приходилось в хлеб добавлять  ни желуди, ни мякину.
Раз в неделю заводили квашню, замешивали тесто, потом протапливали печь и сажали хлебы на капустных листьях. Для этого у Лизаветы в погребе всегда хранились капустные кочаны. Когда уже испеченные ковриги раскладывали на столе, смачивали водой корку и покрывали полотном, по избе растекался восхитительный аромат, которого тетка Груня не вспоминала уже много лет.


   Весна выдалась дружная и быстрая. Только что лежали снеговые сугробы. А тут вдруг засветило, заиграло солнышко, потекли ручьи, лед на Рессе потемнел, вспучился и однажды ночью сошел. Лишь кое-где по берегам виднелись небольшие заломы, но и они быстро исчезали. Спорые дожди согнали с полей последний снег, и земля  покрылась легкой зеленой вуалью. Чернеющий еще недавно лес вдруг забурел, стал одеваться зеленоватой дымкой набухающих и проклевывающихся почек.

   Герасим с братьями каждый день ходил на земельные наделы. Ранняя весна радовала тем, что успевали до отъезда на работы посеять зерновые, но и беспокоила непредсказуемостью погоды летом.

  Разлив этот год не удался, был скудным и  краткосрочным. Заливные луга  не получили того запаса влаги, как обычно по весне. Капустища, что располагались под крутым берегом, хоть и заливались, но тоже не ощутили в достатке воды.
Лето обещало быть сложным. И это огорчало Герасима. Опять возможен неурожай, а это серьезно отзовется на достатке. Тяжело придется Лизавете без мужской помощи. Но и оставаясь в семье, значило обречь детей на полуголодное существование. Как не раскладывай, а выходило одно – ехать зарабатывать деньги.

   Перед отъездом братья успели вспахать и засеять свои наделы. Герасим помог Лизавете привести в порядок семейный участок на капустном поле, а  в овощнике она уже управлялась без него, с детьми и теткой Груней.

   После Пасхи старый Димитрий отвез сыновей в Юхнов. Там и собралась артель землекопов. Под руководством вербовщиков отходники отправились к местам работ.


  Лето пришло с сушью и пожарами. Горели леса за рекой. То и дело сообщали о погорельцах в соседних деревнях.
 
  Тетка Груня каждое утро брала девчонок и шла в лес собирать ягоды,  травы для чая. Все, что только можно, заготавливалось к предстоящей зиме.

  А  Лизавета с сыновьями носила воду из обмелевшей реки на полив овощника в надежде, что это поможет вырастить хоть что-то на грядках.

   Это было тяжелое время. Травы погорели, на заливных лугах, где были основные покосы, растительность побурела раньше времени и рассыпалась в прах. Николка с Андрейкой вечерами уходили в лес и готовили ветки, на болоте резали осоку и все несли к дому.

   Однажды Лизавета сходила на свои наделы. Зерновые не радовали. Она остро ощутила, что ее семью ждет беда. Без зерна придется отказаться от скотины, а это голод и нищета. В бессилии добрела она до берега Рессы, прилегла под ракитой. Сердце щемило тоской и отчаянием. Слезы градом покатились из глаз.

   Рядом опустился незаметно подошедший свекор Димитрий Николаевич. Положил свою тяжелую руку невестке на голову.

   -- Ничего, дочушка, ничего. Все будет ладно…

   -- Ах, тятюшка, как же мне тяжко. Как сердце беду чует…

   -- Окстись, дочушка. Все наладится… Пока  кукует над Рессой кукушка, не пропадет наш род. Она нам лета считает, вон как кричит, надрывается. Долго нам всем жить обещает. А тяготы, они всегда у нас на роду написаны. Будем работать, глядишь, все наладится. Терпи, дочушка, тебе растить мальцов надо. Скоро вернется Герасим, станет полегче…

   Свекор поднялся с земли и побрел в сторону деревни. Лизавета внезапно заметила, как сгорбилась его спина, словно огромный груз тревог и беды придавил его плечи к земле.



   Во второй половине лета, когда уже и не нужно было, зарядили дожди. Урожай зерновых собрали мизерный. Лизавете помогал свекор. Под его руководством Николка и Андрейка свозили снопы сжатого хлеба в овин, там сушили, а потом молотили. Собрали зерна разве что на посев следующего года. А себе на еду только вприглядку.

  Зато тетка Груня с девчонками натаскали грибов, которые, словно на пожар вдруг стали выскакивать на свет божий, хоть чем-то радуя поселян. Грибы солили в бочонки, чтобы потом, осенью продать на ярмарке. Пришлось сыновьям вместе с дедушкой и заготовкой дров заняться.
 
   Осенью появились в деревне на своих тележках прасолы, приехали собирать долги. По весне они щедро раздавали деревенским серпы и косы, другой потребный инвентарь, ссуживали деньги под возврат новым урожаем, а теперь требовали расчета.

    В большинстве  дворов заголосили женщины, расставаясь с последним. Многим предстояло идти по миру, наниматься в поденщики, уходить в города на фабрики. Селян это несказанно страшило. Зато прасолы опять обогащались, обманывая в основной массе своей неграмотных крестьян.

    Семьи братьев Наумкиных  эта беда миновала. Инвентарь  Димитрий Николаевич заставлял сыновей приобретать загодя,  еще когда отправлялись торговать на ярмарки своими гончарными изделиями.

    Все подати и налоги братья погасили в кредит под оплату  работы в отходе. Потому наступающая зима хоть и страшила голодом, но перетерпеть его можно было.
 
  Осень порадовала овощами. Пусть и поздние дожди, но позволили запасти кормов и для скота.

   У Семена вдруг прорезалась торговая жилка. Он с гончарными изделиями братьев и своими отправился в соседний уездный город и удачно  там расторговался, привез хорошую выручку.

   В ноябре, уже по снегу, вернулись из отхода братья. Привезли зерна, муки, кое-чего из мануфактуры. Ну и денег немного. Жить  теперь было можно.

   Герасим с тоской осматривал заколоченные досками окошки некоторых изб – свидетельство того, что дальняя родня не смогла справиться с подступающим голодом и ушла из деревни. Кто-то отправился в первопрестольную, кто-то недалече, на Юхновскую фабрику, или в Вязьму, или в Калугу. А кто-то решил двинуться далече – в теплые края Новороссии или на Кубань, а то и вовсе на Дальний Восток.
 
   Сколько таких горемык повидал за этот сезон Герасим, работая на строительстве железной дороги. Шли они целыми семьями, со своим скарбом, с детьми и скотиной. Порой, не выдерживали трудного пути и складывали свои головушки в чужой стороне. И вдоль дорог появлялись деревянные кресты.

   Пройдет какое-то время, сгниют кресты, и уже никто не вспомнит о том, что здесь завершили свой земной путь крестьяне такого-то уезда, такой-то деревни.
 
   Однажды Герасим в тяжелом раздумье отправился на Селибы. Взобрался на один из холмов, уже основательно укутанных снегом, уселся, опершись на ствол березы, и задумался. Отчего так выходит? Там, где ему довелось работать все лето, погода была благодатной, хлеба уродились на славу, селения добротные, жители многочисленные, а здесь, в родной сторонке, мало того, что идут неурожай за неурожаем, земли скудные, наделы мизерные, а поборы, что там, что здесь, одинаковые. Из местных все соки выжимают, силком заставляют бросать свои родовые места и уходить в неизвестность. Почто так-то? Чем не угодили здешние жители? Может, плохо к своим богам относились, не почитали их, как должно? Но ведь власть неустанно требует чтить единого бога, пришлого. Вот и праздники старинные под него подстраивают. А душа все одно другого требует. Понимания древних обычаев, праздников и уставов, заповеданных пращурами на житье в этих местах…






 

Часть первая.         Глава вторая.    Беда не приходит одна

                                                                 Глава вторая.
               

                                                         Беда не приходит одна

    Перед Рождеством Герасим подготовил к обжигу новую партию посуды. За домом была вырыта в склоне оврага и оборудована  гончарная печь. Туда перенесли всё, что  заготовили для продажи на предстоящей праздничной ярмарке. Николка с Андрейкой расстарались, налепили свистулек, зверушек, забавных фигурок людей.

    Герасим не упускал случая поучить ребят таинству укладки горшков, чтобы не побились при обжиге, чтобы все они получили в достатке жара и не потрескались. Вновь и вновь показывал, как укладывать дрова в печи, как замуровывать жерло и начинать растопку.

    Обжиг вроде бы дело нехитрое и рутинное, но стоит чуть отвлечься, и все может пойти насмарку. В это время обычно гончары другой работой руки не занимали. Все внимание было приковано к печи. И только когда старший оповещал словами «ну, всё, заяц выскочил», остальные облегченно вздыхали. Основной процесс завершен.

   На предрождественскую ярмарку Герасим отправился в уездный Мосальск вместе с обоими сыновьями.
 
   Затемно, когда все еще спят, только мамушка да нянька Груня растапливают печь и готовят в квашне тесто для праздничных пирогов, жуть, как не хочется вылезать из-под тулупа и ехать куда-то в неведомую даль. Андрейка до последнего остается на лавке. И только когда Николка ехидно замечает, что так можно и царство небесное проспать, нехотя спускает ноги на ледяной пол, тут же сует их в старые валенки.

   Мамушка дает сыновьям в руки по куску хлеба, плескает в кружки молока. Благо кормилица Зорька уже отелилась, и есть чем закусить горбушку. Собирает в торбочку дорожный перекус. А на улице тятя уже торопит сыновей. Дорога каждая минута.

   Гнедой запряжен, нервно перебирает ногами в предчувствии дальней дороги. Герасим в последний раз проверяет, надежно ли увязана поклажа. Сыновья усаживаются в розвальни, укрываются старым тулупом, и Герасим трогает вожжи. Гнедой послушно тянет тяжелые сани. Вначале осторожно, подчиняясь команде хозяина, потом все увереннее. И вот уже остались позади дома родной деревни, возница правит к накатанному большаку.

   Привалившись к брату,Николка закидывает голову, смотрит вверх. В морозном ночном небе ярко и маняще мерцают звезды. Словно стремясь добраться до их высот, из труб всех домов поднимаются дымы. Под полозьями саней поскрипывает снег. И так хорошо думается под это поскрипывание, шумное дыхание Гнедого, шорох ворочающегося рядом брата.

  Николка в новом году заканчивает церковно-приходскую школу. Уроки преподает в ней барыня из соседнего поместья Наталья Марковна. Она постоянно хвалит Николку за сообразительность и усердие, говорит, что надо ему поступать в реальное училище в Юхнове.  Тятя обещал отправить его туда. Дай бог, чтобы лето выдалось урожайным, и было чем заплатить за учебу.

   Дорога в Мосальск долгая. Она то спускается в ложбину, то поднимается на холм, и тогда как на ладони вся дальняя округа, поросшая заснеженными лесами с проплешинами полей и лугов. Но сегодня ничего не видно, только крупные звезды в безоблачном черном небе. Мороз заметно крепчает, щиплет за нос, за пальцы рук, хоть и упрятанные в шерстяные вязенки. Николка ближе придвигается к брату, с головой укрывшемуся под тулупом. Потом не выдерживает, соскакивает с саней, подпрыгивает несколько раз, некоторое время  бежит за санями. Тятя тоже периодически соскакивает с облучка, торопко идет рядом с Гнедым, разминая ноги.

   Мосальск расположился на холмах, домики усыпали склоны. Ярмарка традиционно на рыночной площади. Там уже собрались со своим товаром загодя приехавшие крестьяне из дальних мест.

   Герасим направил сани в гончарный ряд.

   Несколько  гончаров уже раньше прибыли и теперь распаковывали свою поклажу. Герасим глянул на разгорающуюся зарю и заторопился. По рядам уже пошли первые покупатели. Эти не будут бездумно разглядывать товар, они пришли за нужной вещью, и если не поторопиться, можно лишиться удачного покупателя.
Вместе с сыновьями он разложил на устланном рядном сене фигурные рукомои, широкие чашки с зубчатыми краями, жбаны для кваса, кружки для молока, крынки, глечики, горлачи…

   Между крупными изделиями Николка расположил свои фигурки, да так, точно все его глиняные бабы и мужики на праздник собрались, пляшут. Отдельно фигурки зверей.

   Едва управились, как послышалась музыка со всех сторон. Это гармонисты, балалаечники, ложкари принялись свое искусство демонстрировать. Раздались крики зазывал, расхваливающих свой товар.
 
   Андрейка тоже включился в эту перекличку, нахваливая свои игрушки. Вскоре к их саням подошла горожанка в расписной шали с корзинкой, полной провизии. Она подивилась на глиняные игрушки, потом остановила свой взгляд на рукомое, у которого вместо носиков Николка вылепил головы уточек с раскрытыми клювами. Вещица ей приглянулась, и начался торг. Наконец, уступив полушку, горожанка приобрела рукомой и кивнула сопровождавшему ее мужику нести покупку домой.

   А на ярмарке народ гуляет. Где приглашают чай пить, где зовут пирогов откушать. Шум, смех, веселье.

   Герасим, глядя на любопытствующих сыновей, выделил им монетку, разрешил пройтись по рядам, купить себе леденцов или пряник. Но предупредил, чтобы далеко не уходили, не заблукали в чужом городе.

   Ребята походили по рядам со сладостями, купили себе и тяте по пирожку, сладких петушков на палочке. Поглазели на то, как тряпочные куклы на краю короба выступают, друг друга мутузят и противными нечеловеческими голосами орут. Николка объяснил брату, что это называется театр, и куклами управляют специальные люди за коробом. Это они вещают такими голосами.

   Рядом карусели кружатся, на них люди катаются. Андрейке все чудно, интересно. И дома в два-три яруса, каменные. И храмы. Много их в Мосальске. Храмы большие, величественные. Много больше, чем гороховский или даже мочаловский. А уж  какие колокольни  высокие, купола яркие, золоченые и голубые, как небо.

   Тут вдруг над ярмаркой разнёсся сочный, густой, басовитый звук колокола. Он покатился над домами куда-то вдаль. Вслед за ним рассыпалась череда звонов тоном повыше, а им вдогонку запели, зазвенели самые высокие голоса колокольчиков. И все это с перезвоном, со своей особой мелодией. Им стали вторить звонницы других колоколен. Над городом поплыл малиновый звон.

   И случилось непредвиденное. Андрейка вздрогнул от первого басового удара колокола, неожиданно повернулся в сторону брата, но нечаянно мазанул надкушенным пирожком по беличьей шубке  стоявшей рядом барышни. Та в ужасе взвизгнула, отпрыгнула в сторону, возмущенно выпростала из муфточки руку с платочком, принялась оттирать с шубки пятно. Гимназист в форменной шинели с башлыком, в возрасте чуть старше Николки, не долго думая, с размаху влепил Андрейке по уху, да так, что с того слетела шапка.

   Николка обернулся на вскрик брата и, увидев, как барчук заносит руку для другого удара, выступил вперед и произнес:

   -- Но-но, барин, будя…

   Гимназист мгновенно оценил более крупную фигуру противника и счел за благо увести барышню с места стычки.

   Братьям сразу расхотелось дальше ходить по ярмарке. Они вернулись к своим саням.

   Тятя уже хорошо расторговал заготовленные горшки для каш и щей, горлачи и глечики, крынки и миски. И поделки для детворы пошли в ход. На видном месте стояла фигурка баяниста, широко растянувшего меха гармошки и пустившегося вприсядку. Его шапка сдвинулась назад, выставляя кудрявый чуб.

   Оставив сыновей торговать за себя, Герасим отошел к Гнедому, засыпал ему в торбу овса, достал принесенный сыновьями пирожок закусить. Хотелось чаю, но не оставишь же товар без присмотра, на одних отроков.

   В это время к саням подошла стайка гимназистов в шинелях и барышень в нарядных пальто и шляпках, повязанных белыми пуховыми шалями. Среди них и давешняя в беличьей шубке. Они весело переговаривались о чем-то, барышни заливисто хохотали. Неожиданно барышня в шубке остановилась, будто споткнулась.

   -- Да вот же, глядите, те мерзкие холопы. Еще, оказывается, и торгуют. И не чувствуют вины своей. Измазали меня и прощения не просят…

   -- А давайте их накажем? – тут же предложил прыщавый гимназист, оглядываясь  по сторонам. Увидев, что взрослых рядом нет, добавил:

   -- Симочка, какое наказание вы посчитаете возможным?

   Давешний гимназист, ударивший Андрейку по уху, только что подошедший к стоящим у саней ребятам, произнес недовольно:

   -- О чем думать, разбить их товар, пусть катят отсюда в свою вонючую деревню…

   Симочка тут же схватила фигурку мужика с гармошкой, бросила на утоптанный снег и наступила каблучком. Послышался противный хруст, и фигурка развалилась на несколько кусков.

   Николка, сжав кулаки, кинулся на гимназиста. Тот отскочил в сторону, а прыщавый подставил ножку. Николка не удержался и упал на снег. Хорошо, не задел сани с товаром.

   А окружившие его гимназисты заливисто захохотали, начали пинать, не позволяя подняться и обзывая Николку разными словами. Вокруг сразу же стала собираться толпа зевак, подзадоривая драчунов.

   -- Родившийся рабом, так им и останется, как его не цивилизуй, -- брезгливо произнес гимназист в башлыке и взял барышню в беличьей шубке под руку. Он заметил, что к ним от коновязи приближается какой-то деревенский мужик, и счел за лучшее уйти. Но не учел, что свидетелем их поведения стал другой человек, оказавшийся в толпе зевак.

   -- Серафима Алексеевна, не сочтите за труд, извольте остановиться, -- произнес обладатель пенсне, бобровой шапки и трости с набалдашником.

   Гимназисты мгновенно притихли, узнав в говорившем учителя словесности городской гимназии. – Я советую вам, Серафима Алексеевна, подобрать разбитую скульптуру и возместить ущерб, а также, извиниться за свое поведение, недостойное дочери священнослужителя. А вам, господин Белогорский, должно быть стыдно за свое подстрекательство…

   -- Мне? – гимназист в башлыке вскинул тонко очерченные брови.  -- Стыдно? За что? Что проучил этого холопа? Указал ему на его место? Если их не учить, они совсем распоясаются. Тупые, немытые животные, только и умеющие, что мычать да блеять.

   -- Эти, как вы изволили выразиться, животные, создают тот продукт, которым вы питаетесь, они трудятся в поте лица своего, чтобы вы могли жить припеваючи, ни в чем себе не отказывая, пользуясь плодами их труда. А что до вашего определения их тупости, то если дать им возможность учиться, они очень быстро заткнут вас за пояс, так как в изучении предметов вы далеко не в первых учениках. Господа, -- обратился учитель уже к остальным, -- ваше поведение будет рассмотрено на совете попечителей гимназии. Я доведу до сведения господина директора сегодняшний инцидент и извещу об этом ваших родителей. А вам, господин Белогорский, должно быть особенно стыдно. Ведь это ваша матушка  отдает столько сил и времени работе в церковно-приходской школе, обучая деревенских ребят грамоте. Странно, вы между собой часто говорите что-то о равенстве людей, о какой-то свободе. И тут же оскорбляете тех, кто в этой свободе больше всего нуждается…

   Учитель подождал, пока барышня в беличьей шубке вытащит деньги и заплатит за разбитую фигурку, потом жестом приказал гимназистам удалиться. Последним шел гимназист в башлыке. Он с ненавистью оглянулся на стоящих у саней Николку и Андрейку. Хотел что-то сказать, но, увидев подошедшего к саням мужика, промолчал. Многочисленные зеваки, как обычно, окружавшие любое скандальное событие, стали расходиться.

   Николка рассказал отцу о происшествии. Герасим покачал головой. Он был согласен, что мальцы не виноваты в сваре, но понимал, что происшествие может выйти им боком.

   Впрочем, больше никаких неприятностей в этот день не случилось. Товар свой они расторговали за один день, что бывало нечасто. Накупили припасов. Герасим взял заморского чаю, который так любит Лизавета, головку сахару, баранок, мануфактуры жене, няньке и дочкам на кофты,  сладких пряников к празднику.



   Случившееся аукнулось очень скоро. После рождественских каникул Герасима пригласил для беседы отец Алексей, протоиерей Гороховского храма, при котором располагалась церковно-приходская школа. Он без обиняков известил Герасима, что проступок его сына Николая рассмотрен на совете школы, и принято решение отказать ему в рекомендации продолжения учебы в Юхновском реальном училище. Николая могли бы уже отчислить из школы за ненадлежащее поведение, но благодаря заступничеству попечительницы и одновременно учительницы школы Натальи Марковны Белогорской, ему разрешено завершить второй класс, тем более, что он является лучшим учеником школы.

  Герасим возвращался в деревню в полном смятении. Что сказать Лизавете? Как она воспримет известие о том, что сыну отказано в продолжении обучения.

   У него перед глазами всё время стоял Николка. Услышав о решении попечительского совета,  он только и  спросил:

   -- За что, тятя? Я ведь ничего не сделал противоправного. Это ведь на нас набросились гимназисты…

   Что мог на это ответить Герасим? Сказать, что такова эта жизнь, где несправедливость побеждает правду? Николка не такой глупый, чтобы и самому об этом не догадаться. Настраивать парня на протест, калечить ему жизнь?  Нет, Герасим не хотел такой судьбы первенцу. Насмотрелся на каторжан во время работы в отходе. Они тоже говорили, что борются за правду, за счастливое будущее. Но сами были в кандалах, неприкаянные, без семьи, без детей.

   -- Ничего, Николка, у тебя в руках ремесло, есть хватка, проживешь и без учёбы. Главное, люби свою землю, помни предков своих, чти их заветы и передавай их своим детям, когда придёт их черёд появиться на белый свет.

   Лизавета, услышав известие, мгновенно обессилев, опустилась на лавку:

   -- Как же так, Герушка?  Николка такой сметливый, ему всё даётся легко. Господь дал ему светлую голову и желание учиться. За что же его так?

  -- Лизаша, не рви себе сердце. Наш Николка не пропадёт. У него в руках ремесло, вон как он фигуры лепит.

  -- Но почему ему не позволили дальше обучаться?

  -- Если бы всем сметливым да талантливым из народа дали возможность получить знания, Лизаша, то что бы оставалось делать тем, кто стоит у власти сейчас? Они бы сразу почувствовали свою никчёмность. Вот и не допускают крестьянских детей до науки, боятся на их  фоне выглядеть ущербными…

  Герасим и не заметил, как заговорил словами бывшего каторжанина Василия Полуэктова, с которым в молодости повстречался во время работы на строительстве дороги. Василий, еще молодой, но уже поседевший и какой-то уставший от жизни, прибился к артели землекопов в Саратове. Работал он хватко, но рассуждал странно и непонятно. Объяснял своим сотоварищам, что народу надобно учиться, получать знания, а потом брать в руки власть. Говорил, что правят страной инородцы, которые изначально не хотят просвещать народ, подпускать его к знаниям. Потому что тогда все увидят, что те, которые правят страной, ничем не отличаются от тех, кого они поработили. А неграмотным и порабощённым народом править намного удобнее.

   Молодые землекопы со вниманием слушали крамольные речи Василия, но старшие, умудрённые опытом и учёные жизнью, довольно скоро разъяснили тому, что неча сбивать с толку молодёжь, подбивать на бунт. Через некоторое время Василий тихо исчез из артели.

   Герасиму казалось, что и забыл он о той встрече, а вот, поди ж ты, в минуты несправедливости, вспомнились речи Василия, и сам не заметил, как Лизаше ответствовал теми же словами, от которых в молодые годы открещивался.
Всё же, по завершении учёбы, Николке вручили свидетельство об окончании двухклассной церковно-приходской школы и благодарность за прилежание и успешное освоение предметов. Наталья Марковна похвалила своего ученика за сметливость и стремление к постижению новых знаний. Но… никто даже не заикнулся о дальнейшем продолжении обучения.
 
   Герасим и рад был бы отдать сына дальше учиться, хотя и не видел для того в этом проку, но неурожайный год перечеркнул и эти планы. Не было средств для отправки малого в город и оплаты за учёбу. Это огорчало и расстраивало Лизавету, которая уже сжилась с мыслью, что первенец вырвется из круговорота тяжёлой крестьянской доли, сможет осесть в городе, выучиться, стать независимым от причуд погоды…




   После затяжной и холодной весны лето наступило с жарой и засухой. Изнуряли частые суховеи. Становилось очевидным, что опять не удастся в достатке запасти кормов для скотины. Зерновые тоже не удались.

   Герасим и Лизавета обошли свой участок, добрались до Селиб, опустились под любимой берёзой. Герасим положил голову Лизавете на колени, закрыл глаза. Жена вытащила гребень и привычно стала расчёсывать спутанные кудри мужа. В чёрных, как вороново крыло, волосах не было ни единого проблеска седины, а мужику, поди уж, четвёртый десяток. Не замечалось и поредения волос. Как был в молодости с густой копной, так и остался. Младшая Маняша, по всему видать, переняла цвет косиц от отца, правда, нет у дочери такой густоты и жёсткости волос.

  Герасим, отдавшись на волю Лизаветиных рук, задумался о чём-то своём, унёсся в далёкое прошлое, потом задремал под ласковое движение гребня по волосам. Так бы вот и лежал в этой опьяняющей неге рядом с той, что всегда окажет поддержку и утешение.

  Где-то со стороны леса донесся крик кукушки. Лизавета, как в детстве, внутренне произнесла заклинание: «Кукушка, кукушка, сколько мне зим зимовать, лет вековать?». Разошедшаяся было не на шутку птица, вдруг замолчала. Всего раз и крикнула, а потом и затихла. Лизавета сжалась от страха. Знала, что это плохая примета, если после заклинания птица не откликнется. Невольно рука с гребнем дёрнулась и остановилась.

   -- Что с тобой, Лизаша? – открыл глаза Герасим.

   -- Что-то тревожно стало. Кукушка замолчала. Как-то нехорошо… Не случилось бы чего…

   -- Что может случиться, Лизаша? Помнишь поговорку тятюшки: пока кукует над Рессой кукушка, не переведётся наше племя, сохранится наш род. Всё будет хорошо… А и то, вон, слышишь, опять залилась, годы  наши считает…

   Герасим выпростался из рук жены и повалил её на откос, затормошил, развеселил, залобызал. И от неги мужниных объятий Лизавета забыла недавние свои страхи. Действительно, ведь кукует же над Рессой кукушка, а значит, будут расти детушки, радовать родителей своими успехами…




   Во второй половине лета жители деревни поняли, что зима предстоит голодная. Надо было думать, как расплатиться с налогами, запасти фуража и муки в достатке. Многие заблаговременно приступили к заготовке подручных материалов для мастерства в зимнее время.

   Герасим с Николкой и Андрейкой отправился на ямы, чтобы пополнить запасы глины на предстоящую зиму. Глиняное месторождение было неподалёку, но хранилось в глубокой тайне. Не всякая глина даёт качественные, крепкие и звонкие горшки. Потому испокон века каждый гончар стремился найденный выход хорошей гончарной глины замолчать, упрятать от соперников. Выработка глины Герасиму перешла от отца, который справедливо поделил свои находки между сыновьями. Братья знали о расположении ям каждого, но традиционно сохраняли эти сведения от пришлых.

   Привычно одарив щепотью табака духа глиняной выработки и испросив разрешения у него на работу, Герасим приступил к заполнению корзин глиной. Сыновья оттаскивали полные корзины в сторону. Они внимательно следили за действиями отца, внутренне повторяя его слова и движения. Вот отец закончил работу, поблагодарил того, кто охраняет выработку, поклонился и опять кинул щепоть табаку. Кисет с табаком Герасим всегда носил с собой, хотя сам никогда не курил, считал это бесовской забавой, которую не одобряют древние боги.
Корзины с глиной перенесли к телеге, укрыли от любопытствующего и недоброго взгляда. Считалось, что если кто позавидует или слово дурное скажет вослед, не удастся сделать хорошей посуды. Потому назад возвращались окольной дорогой, словно бы из Карпова.

   Уже подъезжая к деревне, почувствовали что-то тревожное. Над избами поднимались клубы дыма. Кто-то бил в железяку, собирая народ, отовсюду бежали деревенские.

    -- Никак это у нас горит? – воскликнул Герасим и хлопнул поводьями по бокам Гнедого. Тот перешёл на бег.

    Николка с Андрейкой рванули вперёд, к своей избе. Там уже суетился народ. Кто с вёдрами, кто с баграми. У овощника  стояла нянька Груня в обнимку с вынесенными из избы образами и шептала беззвучно молитвы, тут же, рядом с ней были и сёстры. Они сидели на кое-каких пожитках, что  успели вынести из горящей избы. Мамушка распахнула скотный двор, чтобы выпустить живность, пережидавшую полуденный зной в тени закут и погнала подальше от пламени.
Оставив Гнедого за околицей, Герасим бросился к дому. Братья и отец, а также дальние родичи сбивали пламя с крыши, растаскивали и тушили занявшийся скотный двор. Женщины таскали воду и заливали очаги пламени.

   Благодаря общим усилиям удалось отстоять деревню, а вот избу Герасима уберечь не удалось. Сгорела крыша и часть стен, а скотный двор и овин полностью.

   Откуда пришёл огонь, никто так и не смог понять.

   Вдруг занялся ближний луг, ветер погнал языки пламени  в сторону домов. Тут же ударили в набат. Но луг тушить уже было поздно, главной задачей для всех было отстоять  жильё.

    Пожары в деревне случаются нередко, особенно в засушливые годы. Любая искра, баловство детей или беспечность курильщика могут стать причиной трагедии. Вот почему Герасим всегда наставлял своих детей с пониманием относиться к огню, учил правилам растопки гончарной печи, запрещал даже думать о том, чтобы баловаться куревом, подобно многим деревенским мужикам, схватившим эту опасную привычку во время работы в отходе.

   Погорельцы временно поселились в избе Димитрия. Степанида привела обессилевшую Лизавету в печной угол, обняла за плечи.

   -- Будет тебе, Лизушка. Не рви душу, главное, все живы. Как-нибудь всем миром поможем восстановить избу. А пока поживёте у нас. Тебе ведь здесь всё знакомо…




   Спустя месяц Герасим приискал в Карпове  избу, хозяева которой перебрались в город и продали её с условием на перевоз. Споро разобрал избу совместно с братьями и отцом, и несколькими ходками перевезли её на пепелище. А после уборочной страды всем деревенским миром приступили к строительству нового жилья. Вокруг печи поставили сруб пятистенку. Окнами горница и жилая часть выходили на Рессу. В избу вело высокое крыльцо на шесть ступенек, под домом была выложена каменная подклеть, где теперь планировал хозяин устроить гончарную мастерскую.

   Герасим стремился создать максимальные удобства своим пережившим пожар домочадцам. К дому примыкал под единой крышей и скотный двор. Так что зимой из сеней по коридору, не выходя наружу, теперь можно было попасть в дровяник, тут же располагалась зимняя уборная и вход в скотный двор, где были оборудованы стойла для  коровы, телёнка и Гнедого, закута для овец и птичник для кур. А дальше был сеновал и загон, в котором в летнее время будет отдыхать скот.


   После Покрова домочадцы въехали в новое жильё. Первой по давним приметам впустили кошку. Та привычно вскочила на загнетку, а с неё на лежанку. Все облегчённо вздохнули. Нянька Груня внесла образа, установила их в красном углу на привычное место, истово перекрестилась и прочитала молитву. За ней повторили и перекрестились все остальные.

   В печном углу, ставшем теперь шире и просторнее, Степанида расставила посуду, что изготовил Василий в подарок на новоселье. Тут же затопили печь, перенесли сундук с одёжей, постели. Женщины засуетились в приготовлении застолья. Невестки принесли разносолов, в печурке, пока печь-кормилица накапливала тепло, сварили картошку. Мужчины чинно уселись за столом в красном углу и отметили заселение в жильё малым пирком с пожеланиями долгих лет жизни хозяевам.

   Жизнь помаленьку налаживалась. Всю зиму Герасим с сыновьями в новой мастерской  лепили горшки да плошки. Украшали их с выдумкой хозяйкам на любование. Мальцы в промежутках между делом лепили игрушки детворе на потеху. Сюда нередко спускались и Лизавета с нянькой Груней и старшей Аришей, которую уже приучали к женской работе. И вновь, как прежде, пели  гончарные станки, крутились в женских руках веретёна. Иногда нянька рассказывала сказки, которых знала несметное множество, иногда кто-нибудь затягивал песню, её тут же подхватывали остальные.

  В новой избе всё было продумано, всё удобно. Герасим, подсмотревший обустройство жилья в тех местах, в коих приходилось работать в отходе, оборудовал всё  так, чтобы Лизавете не приходилось  зимой часто ходить по двору. Жена  стала его беспокоить.

    Вроде всё такая же деятельная, спорая и весёлая, Лизавета вдруг могла побледнеть, начать задыхаться. Тут же искала куда бы присесть. Но, чуть отдохнув, вновь принималась хлопотать по дому.
 
    Герасим возил её к земскому доктору в Юхнов. Тот долго слушал грудь и спину Лизаветы, выписал лекарств. А на вопрос мужа, что за хворь приключилась с женой, ответил что-то непонятное: вроде как жаба завелась у неё  внутри и душит теперь. Надо беречься от тяжёлой работы и переживаний.

    По внутреннему рассуждению Герасим пришёл к выводу, что господин доктор явно спутал крепкую, работящую  крестьянку с  утончённой, истеричной барышней из господского сословия. Деревенские женщины с младенчества приучаются к тяжёлому труду. А что до переживаний, то Герасим никогда не давал жене повода для этого. И что за жаба такая у Лизаветы в груди? Видно, привык земский доктор обманывать благородных господ всякими придумками, деньги из них выманивать.
 
    Но к советам городского доктора всё же прислушался. Мысли не мог допустить, что его Лизаша может заболеть.




    Всё следующее лето Герасим провёл дома. Надо было доводить до ума дом и подворье. То, что было только начерно собрано прошлой осенью, требовало обработки и обустройства. В сенях он расположил лари для зерна и муки, в проходном коридоре устроил лестницу на чердак дома, откуда можно было без проблем пробраться на сеновал в летнее время.

    Лизавета всё также привычно хозяйствовала в доме, не покладая рук занималась огородом и домашними делами. Но, порой, медленно опускалась на лавку и некоторое время сидела так без движения. Потом, будто вспомнив о чём-то, вновь принималась за дело.

    Нянька Груня с тревогой поглядывала на племянницу и покачивала головой, но ничего не говорила. Только старалась перехватить любою тяжесть, что задумает нести Лизавета. Та вначале противилась такой помощи, но потом перестала сопротивляться. А в глазах её тенью стала мелькать потаённая грусть.


    Вместо отца этот год впервые в отход отправился пятнадцатилетний Николка. Его взял  под свой присмотр дядька Семен. Малец уже заметно вытянулся и расправил плечи. Над губой затемнела полоска усов. И весь он стал наливаться юношеской силой.

    Перед отъездом Николка, немного стесняясь, обнял свою мамушку, прижался к ней, как прежде, в детские годы, уловил родной запах.
 
    Лизавета огладила его вихрастую голову, которая была уже выше ее, привычно пробежалась рукой по спине первенца. Как вырос за последние месяцы сын, становится мужиком.

    Так они простояли некоторое время, обнявшись, пока Герасим несколько насмешливо не проворчал:

    -- Ну, будя, не на век расстаетесь. Чай, осенью заявится назад наше чадушко…

   Николка проворно чмокнул мамушку в щеку, сразу засмущавшись отцовой насмешки, и выпроставшись из родительских объятий, поклонился тяте, получая благословение и напутствие.

    Герасим  уложил пожитки сына в повозку, тронул вожжи, призывая Гнедого к вниманию.  Братья заторопились к повозке, привычно расставаясь с домочадцами. Только для Николки это было первое далекое от дома путешествие.

   Повозка покатила по деревенской дороге к околице. Детвора побежала следом. Николка смотрел на своих младших сестер, которые бежали вдогонку, на брата Андрейку, который махал на прощанье рукой, на няньку Груню, облокотившуюся на плетень, но больше всего на мамушку, показавшуюся ему такой грустной и одинокой в этой толчее радостных лиц…




   О своем первенце Герасим особо не беспокоился. Знал, что брат Семен присмотрит за племянником, не дозволит браться за неподъемную работу, приглядит и на отдыхе, чтобы не втянулся малец в какую историю. Да и тесть, дед Иван не позволит внуку баловаться.

   Герасима больше волновало здоровье Лизаветы. В отличие от многих мужиков, он считал, что жена выбрана для совместного пути одна и на всю жизнь.

  Лизавета была для него всем в этом мире – тем ощущением счастья, которое он пережил в первые минуты единения и которое не угасло на протяжении всей совместной жизни, радостью от того, что благодаря ней, появились продолжатели рода мужского – Николка и Андрейка, и женского – Ариша, Дуняша и Маняша.
 
  В долгие месяцы работы в отходе мужики порой загуливали на стороне, приискивали себе зазнобушек на время, а кто и навсегда. Герасим к этому относился с долей брезгливости. Раз боги указали, а родители выбрали супругу на век, надо чтить их выбор, потому что это предначертано свыше и негоже пробовать воровски услад на стороне. Своими размышлениями он не раз делился с братьями и односельчанами, пытавшимися втянуть его в свой круг развлечений, пока те не поняли, что разубедить упертого мужика в его мировосприятии невозможно.

    Лизавета, в отличие от многих женщин деревни обладала добрым несварливым характером, к тому же светлым и четким умом, могла вовремя подсказать или остановить, при этом никогда не дозволяя себе чем-то принизить или умалить знания и опыт мужа. Она была его первым советчиком и поверенным в его мечтах и начинаниях. Прежде чем что-то предложить отцу, братьям или общине, Герасим обсуждал это с Лизаветой, ценя ее советы и пожелания. Для него было странно узнать, что кое-кто из соседей своих жен ни во что не ставил, низводя их до уровня полурабыни-полуслужанки. Но таких он за мужиков не держал. Много ли чести в том, чтобы унижать и по пустякам наказывать ту, что рожает продолжателей рода? Неприятно было сознавать и то, что, распуская себя, мужики дозволяли безмерное питие хмельного, становясь неуправляемыми и занимаясь непотребством с чужими женами и просто гулящими девицами.
 
   Герасим всегда считал, что с Лизаветой они созданы и соединены навек и умереть должны вместе. И понимание того, что жена слабеет и чахнет, было для него самым тяжелым крестом. Еще не выросли детки, еще не определились в жизни. Сейчас, как никогда нужна им поддержка родителей. Не за горами время, когда придется приискивать им спутников жизни.

   Лизавета уже сейчас приглядывала сыновьям будущих суженых, определяя по характерам, кому кто подойдет. В душе Герасим считал это преждевременным, но жену не разубеждал, внимательно выслушивал ее рассуждения и наблюдения за детьми.

    Андрейка вон любит играть с подругой Дуняши Саней из дальнего конца деревни, там поселились погорельцы из Карпова. Семья бедняцкая, слишком много детворы, а мать хворая. Но девчонка справная, работящая. Чем не судьба младшенькому?

    Вот с Николкой сложнее. Очень он самостоятелен и к девицам равнодушен. Знает, что многие старшие девицы на него заглядываются, как бы не разбаловался. Но Герасим по просьбе Лизаветы поговорил с сыном и выяснил, что тот пока не определился в своих пристрастиях и в будущем рассчитывает на помощь родителей. Лизавета же стала присматриваться к ровесницам сына, определяя, какая  глянется Николке и станет для него действительно суженой.
Она и сама понимала чрезмерную торопливость своих поисков спутников жизни для  детей, даже себе не дозволяя признаться в крамольных мыслях, что господь заберет ее раньше срока, так и не позволив определить дальнейший путь своих кровиночек. Очень хотелось, чтобы умнице, работящей и прилежной Арише встретился на пути такой же понимающий и заботливый супруг, как Герасим. Чтобы скромница, тихоня и неулыба Дуняша нашла себе мужа, который оценит ее достоинства, а малышка Маняша выросла такой же крепкой и работящей, как и ее сестры, и создала свою семью с любимым человеком.

   Герасим терпеливо выслушивал ее рассуждения о будущем детей и никогда не перечил, потому что и сам задумывался об этом. Хотя себя в роли вершителя судеб не видел. 



   Лето пролетело незаметно. Было оно хлопотливым, загруженным повседневными работами в доме и на огороде. Нянька Груня с девчонками каждую погожую минуту отправлялась в лес. Собирала травы на чай и для лечебных целей. Приучала племянниц распознавать травы и запоминать, для лечения от какой хвори они предназначены. Попутно рассказывала, что в каждом лесу живут свои духи. Они следят за тем, чтобы человек в их обители не шумел, обитателей не смущал, вел себя подобающе.

   Каждый раз при заходе в лес, еще на опушке, нянька укладывала на пеньке какое-нибудь подношение хранителю леса – лесовику, чтобы благосклонно принял входящих в его владения, дозволил набрать ягод ли, грибов ли, орехов или еще чего из лесных запасов. Чтобы не осерчал лесовик на пришлых, не закрутил по своим чащобам, не завел ради забавы или наказания в болото, а того хуже, в бучило.

   Порой вместе с нянькой и детьми отправлялись и племянницы, дети братьев Герасима. Ватага собиралась немаленькая. И со всеми нянька Груня старалась управиться и приглядеть.

   Привычно остановившись у пенька на опушке, она поклонилась в пояс и произнесла негромко:

   -- Дозволь, батюшка лесовик, побывать у тебя в гостях, пособирать травок да ягодок. Прими наше скромное угощенье.

   Нянька достала из кармана передника кусочек хлеба и положила на пенек.

   Маняшу давно занимала мысль, кто же забирает подношение и приносит лесовику. Ведь не сам же он приходит за каждым подаянием. Своими сомнениями она поделилась с двоюродной сестрой и близкой подругой Настей. Та была постарше, посмекалистее, а потому предложила тихонько отойти от остальных и, спрятавшись в кустах, понаблюдать, кто же явится за угощеньем. Так и сделали.
Устроившись в дальних зарослях, принялись наблюдать. Ничего интересного не происходило. Далеко в глубине леса раздавалось ауканье, потом стали звать девочек, но они не хотели откликаться, чтобы не спугнуть этого неведомого посланца лесовика, а может быть, даже его самого. Вскоре сморенные теплом, ароматами прогреваемого солнцем леса, обе задремали. Вверху шумели деревья, сквозь листву проникало солнце, приятно оглаживая своими лучами девичьи лица.

  А им снилось, что это лесовик пришел за подношением и их приласкал.
Проснулись от близких криков. Почти рядом с ними звучали девичьи голоса, зовя потерявшихся.

   Настя первая спохватилась, сразу же отозвалась, но между делом кинулась к пеньку. Угощенья не было. Значит, лесовик приходил. И это он ее так нежно и ласково гладил по щеке. Ради этого осознания не жаль было и наказание получить. А что оно будет,  Настя не сомневалась.

   Нянька Груня, увидев племянниц живыми и невредимыми, обхватила обеих за плечи и привалилась, прижалась к ослушницам. Сколько ей пришлось пережить за то время, пока всем гуртом занимались поиском девочек, словами и не пересказать.

   Детей в лес брали с малку. Приучали к тому, чтобы не блукали по чащобе, чтобы умели выбраться на просеки и поляны. Указывали болота и подземные ключи, где лучше не останавливаться. Объясняли, почему в некоторые участки леса ходить небезопасно, стращали чудищами, но не было лета, чтобы кто-то из детворы, а порой и взрослых, не попадал в передрягу. Иные блудили по несколько дней, не имея возможности выйти из леса. А бывало, когда и не возвращались. В лесу было много опасностей и кроме бездонных трясин. Заблудившимся и ослабевшим ребенком могли воспользоваться дикие звери, которые в обычное время стараются обходить человека стороной.

   Дома, в деревне, ослушниц наказали. Герасим с дедом Димитрием довольно долго выясняли причины, по которым девочки отстали от старших. Тем пришлось сознаться, что хотели поглядеть на лесовика, потому и спрятались.

   Выяснив все обстоятельства случившегося, взрослые, пряча усмешку в бородах, подвели итог:

   -- Ну и как? Увидели лесовика?

   Настя, вздохнув, призналась:

   -- Мы заснули. Но я чувствовала, как лесовик меня по щеке гладил…

   -- И я чуяла… Только не поняла, что это он… -- протянула вслед за сестрой Маняша.

  -- Отвел он вам глаза, неслухи. Рази можно подглядывать за лесовиком. Благо, что не наказал вас строже, нам, родителям, это предоставил, -- подвел итог расспросам дед Димитрий. – Наказание вам будет такое: из деревни ни шагу, помогать старшим по дому.

   Герасим предупредил няньку и девочек, чтобы зря не болтали о случившемся. Что зря волновать Лизавету. Но та все-таки об этом узнала. Не подумав, проговорилась Степанида, близко к сердцу принявшая историю с дочерью.
После нескольких неудачных попыток родить, появившееся в семье дитя, было отрадой и гордостью матери. И случись с ним что, Степанида бы этого не пережила. Вот и пришла разбираться с нянькой, не углядевшей за дитём.

   Лизавета не подала виду, что всполошилась от услышанного, но сердце предательски сжалось, а сознание внезапно закрылось темной пеленой.

    Несколько дней она пролежала в горнице, подальше от волнений и шума детворы. Степанида, осознав случившееся, в эти дни постаралась быть рядом с подругой, успокаивала ту, как могла, дети были все при доме, помогали по хозяйству. И Лизавета стала приходить в себя. Вначале робко пробовать ходить по горнице, потом по дому. Нянька Груня чувствовала себя виноватой, но Лизавета однажды обняла свою тётку и прижалась к ней  щекой:

   -- Не кори себя, тетка Груня, не твоя в том вина. Без тебя я, может быть, еще раньше свалилась, и детки были бы без присмотра. Благодарю тебя, что присматриваешь за детьми, учишь тому, чему я не успеваю. В жизни всякое бывает. Не рви свое сердце о случившемся. Даст бог, оклемаюсь, дождусь возвращения Николки.

   И действительно, вскоре Лизавета вновь занялась привычными домашними делами.



    Осень подоспела со своими обычными заботами. Собрали неплохой урожай зерна, на огороде овощей выросло в достатке, после Покрова планировали начать квасить капусту. Уродился лён. Из лесу натаскали грибов, их засолили в небольшие кадки, чтобы потом продать на ярмарке.
 
    Лизавета все это время деятельно, как в былые годы, принимала во всем  участие, но частенько поглядывала на околицу, не появится ли пыльный след едущей подводы. Когда выпал первый снег, стала беспокоиться, хотя виду и не показывала.

   Герасим чаще стал сопровождать ее в этих походах к околице, увещевая тем, что работники, видно, позадержались в пути.



   Приехали отходники в деревню уже, когда беспокойство охватило всех родственников. Привезли, как обычно, подарки родным, деньги и кое-что из заказанных столичных товаров.

   Николка первым соскочил с саней еще до околицы и бросился к родному дому. Как там мамушка? Почему не вышла на крыльцо? Не случилось ли чего?

  А Лизавета именно в это утро припозднилась с домашними делами, закрутилась заботами и, хотя торопила себя поскорее выбраться на крыльцо, все-таки не увидала, как подкатили сани к околице. Услыхала только, как хлопнула дверь, впуская морозный воздух, и ломающийся басок первенца почти прошептал:

   -- Мамушка, вы где?

   -- Николка, ты вернулся! Как же я не углядела? Кровинка моя…

   Лизавета обняла первенца, прижалась к его холодному, шершавому тулупу, подсознательно понимая, что все страхи ее были напрасны, с сыном ничего не случилось, он вернулся, и теперь все будет хорошо.

   С печки спрыгнули сестренки, из мастерской уже возвращались тятя с Андрейкой, из печного угла выглянула и расплылась в улыбке нянька Груня. Все они затеребили Николку, наперебой расспрашивая и не очень слушая ответы.

   Лизавета угомонила младших, заставила помочь брату раздеться, усадила в красный угол за стол рядом с отцовым местом. Девочки и нянька быстро расставили на столешнице закуски. Герасим с Андрейкой снесли из саней пожитки Николки, свертки и узлы с подарками. Счастливый отец тут же поговорил накоротке с братом Семеном, узнал причину задержки, убедился, что все в порядке, договорился, что вечером все соберутся в доме Димитрия, чтобы узнать последние новости, не дошедшие  ещё до деревни.

    Весь день младшие донимали Николку расспросами. Оказывается, работники ехали аж на край земли, где обитают люди не нашенской внешности и зовутся маньчжурами. Там  работали на прокладке дороги. Потому и задержались – дорога назад была дальняя.

    К вечеру Николка одарил всех подарками. Мамушке накинул на плечи расписной плат с кистями, няньке преподнес платок поменьше, но тоже с заморскими рисунками, Арише вручил сережки с голубыми глазками, Дуняше – нитки для вышивания, а Маняше – маленькую куклу с узкими щелочками глаз. Отцу подарок вручил отдельно. Отвел того в сторону, развернул тряпицу и показал глиняный кувшин, высокогорлый, с крутой ручкой, расписанный узорами.

   -- Тятя, подивитесь, какие в тех местах горлачи вытягивают. Я не мог глаз отвести, для примера привез и вам в подарок.

   -- Благодарствую, сынок, -- Герасим был тронут таким подарком, -- сразу видна наша родовая жилка. Молодец, не только видишь прекрасное, но и стараешься перенять. Надо будет на досуге попробовать изобразить такое…
Вечером все собрались в избе Димитрия.  Вернувшиеся из отхода братья рассказывали о том, что узнали за лето в далеких землях, что нового появилось в первопрестольной, в Вязьме, какие работы будут востребованы в следующем году. Но больше говорили о том, что заработанных денег хватает рассчитаться с податями, а значит, зима не будет тяжелой и голодной.



    Потянулись привычные зимние дни, заполненные обычной домашней работой, не предвещавшие никаких потрясений. Тот день Лизавета начала обычным порядком в печном углу. Побаливала голова, тянуло в груди, но это были уже привычные ощущения.

    Нянька Груня вернулась со скотного двора с подойником, полным молока. Первотелка Дочка растелилась рано, принесла телочку, которую нарекли Звездочкой за отметину на лбу, и  семья в зиму была с молоком.

   Лизавета привычно приняла подойник и собралась процедить молоко через тряпицу в глиняный горшок, чтобы упарить в печи, и вдруг привалилась к ее теплому боку и стала сползать по стене на лавку.

    Нянька только успела выхватить из рук ускользающий подойник и, отстранив его в сторону, перехватить падающую  племянницу.

   -- Что, дочушка, никак опять плохо, горемыка ты моя, -- пробормотала она растерянно и крикнула на печь, -- девки, мамушке худо, бегите, зовите тятю.

   Девчонки, тихо шебаршившиеся на печи, кубарем слетели вниз и все разом кинулись в сени, чтобы оповестить отца, занимавшегося в мастерской с сыновьями лепкой горшков.
 
    Тот, бросив работу, вытирая на ходу передником измазанные глиной руки, подскочил к лежащей на лавке Лизавете, крикнул Николке, чтобы достал микстуру, что прописал доктор.

    Лизавета с трудом проглотила привычную уже неприятную жидкость, попыталась встать, но тут же со стоном откинулась назад.

    Нянька Груня бросилась в горницу, разобрала кровать, Герасим подхватил тело жены, ставшее вдруг каким-то тяжелым и неподатливым. В груди тревожно сжалось сердце. Пока сыновья бегали к деду Димитрию с просьбой послать за фельдшером, Герасим присел рядом с Лизаветой. Та тяжело, со всхлипом дышала, не открывая глаз. Потом пошевелила рукой, что-то нащупывая. Герасим сразу же легонько сжал ее руку:

     -- Лизушка, что с тобой? Не пугай меня…

     --  Вот и все, Герушка, ухожу я от вас. Зовет меня господь к себе, не разрешает доле оставаться с вами, с тобой, мой любый… Как же вы теперь будете… Герушка, об одном прошу, сохрани наших деток, вырасти их, не бросай одних, дождись, пока они окрепнут, погляди на наших внуков… а я тебя буду ждать там… обещай мне…

    Лизавета еще что-то шептала в полубреду, слабо сжимая руку мужа, рассказывая ему о своих чувствах, о том, о чем никогда не говорила прежде, но он всегда это  чувствовал и без слов…

    Приехавший фельдшер ничего вразумительного не сказал. Советовал ждать перелома в болезни. Отец Алексей исповедовал больную, причастил,  провел обряд соборования и призвал думать о душе болящей и молиться о ее здравии.

    Потом наступил период просветления. Больная вроде бы почувствовала себя лучше, призвала детей. Каждого благословила, высказала пожелания на их дальнейшую жизнь, просила слушаться тятю и не покидать его одного.

   Попрощалась с родными, долго говорила о чем-то с теткой Груней и Степанидой, потом позвала Герасима. С ним одним она и завершила свой земной путь, ему одному в последний миг доверила самое сокровенное…

   К утру Лизаветы не стало. Герасим вышел на крыльцо, привалился к резному столбу, вдохнул ледяной воздух и со стоном выдохнул. Не хотелось жить, не было сил никого видеть. Кто-то, кажется, Николка, накинул на плечи тулуп, надвинул на голову треух…

   Хоронили Лизавету на родовом кладбище, где рядками высились кресты ранее умерших родичей.

   Герасим сам выбрал место, сам вместе с братьями рыл могилу, приказав родичам место рядом не занимать. Когда гроб с телом той, кто был рядом с ним все эти годы, опустили в землю, и вскоре над ним вырос холмик, а над ним установили крест, он безучастно стоял рядом, машинально выполняя то, что подсказывала нянька Груня. Когда родные, закончив печальный обряд, потянулись в сторону деревни, Николка тронул отца за рукав, напоминая о том, что пора идти, и вдруг увидел, что борода Герасима с обеих сторон странно засеребрилась. В одночасье поседела.

   -- Иди, сынок, я еще чуток побуду… -- тихо произнес отец.
 
 

Часть первая. Глава третья. Виктор и Марья.

                                                     Глава третья.

                                                      Виктор и Марья.

   В избу стремительно вошла Васюта в мужнином тулупе  и клетчатой шали. Порывисто перекрестилась на образа в красном углу. Поклонилась сидящим на конике отцу и братьям.

   -- Доброго здоровья папаша, здравствуйте братчики.

   Из печного угла выглянула мать. На сей раз явно не в подпитии, что с ней случалось все реже. Во всяком случае, выглядела она прибранной.

   -- И вам, мамаша, -- добавила Васюта в ее сторону.

   -- С чем пришла? – спросил отец.

   Дочь не особо жаловала родителей своими посещениями. И отец прекрасно понимал, почему. Васюта жила на этой же стороне деревни, в добротном доме, по крайней мере, не бедствовала, и видеть ей бедность родителей было в тягость. А и помочь ничем не могла. Плохо, когда хозяйка избы забывает о своих обязанностях. А в семье Константина Ивановича уже давно царило запустение. Женился он по воле родителей на соседской Авдотье. Обижать не обижал, но и душа не лежала к жене, хоть и родили и подняли пятерых детей, да столько же померли в младенчестве.

   Авдотья на внешний облик была ладная, образом приятная, но не хозяйка. А в последние годы пристрастилась еще и к выпивке. Как где гулянка, там и Авдотья. Все зовут ее для развлечения. Уж очень ловко частушки сочиняет, любого, кто не по нраву, так охарактеризует, иной после ее песни намертво прозвище получает. А чтоб ее ублажить, многие и подносят чарку-другую. Она и мужа своего нарекла Сударьком, мол, до сударя он не дорос. И то правда, невысок он ростом, но даже сейчас ладен и строен. Вот и  Виктор в него пошел. Остальные-то все крупные да статные.

   Отец, пристроив между колен сапожную лапку, набивал к сапогу подметку.

   Братчик Виктор рядом мастерил поршни на заказ, а младший Васятка подшивал чьи-то валенки.
 
  Васюта взглянула на отца. Тот опустил глаза, опять занялся сапогом.

  -- Поговорить надо, папаша, -- Васюта присела на лавку.

  -- Да ты раздевайся, коли пришла, -- предложила мать, но как-то буднично и безразлично.

  -- Ну, дак, слушаю, дочь, -- наконец, поднял взгляд отец.

  Васюта обратила внимание, что он еще больше постарел, заметно измотан нуждой. Последние годы были неурожайными. Жизнь семьи из бедности скатилась в нищету. С долгами никак не могли рассчитаться, потому как за одними недоимками следовали другие. Давно уже в сарае не слышалось мычание коровы. Ее прошлой осенью отдали в оплату податей, и доходягу мерина пришлось отвести, все одно нечем кормить в зиму. Все лето братья с отцом кроме своего надела обрабатывали и соседские в отработку долга. А все одно из нужды не выкарабкались.

   Костюшка, как с легкой руки жены издавна звали его все деревенские, стыдился взглянуть на старшую дочь. А ну, как пришла стребовать долг, что мать прошлый месяц выпросила у зятя и потом втихую от семьи прогуляла на вечерках.

   -- Папаша, надо Виктора женить, -- неожиданно произнесла Васюта.

   Виктор, склонившись над поршнем, орудовал шилом и дратвой, подшивая подошву. В ответ он только хмыкнул, потом взглянул на сестру:

   -- Это кто же за меня пойдет? – с горечью спросил и, помолчав, добавил: -- Кому захочется голытьбу плодить, в эту избу идти. Отошли мои гулянки…

   Сестра окинула внимательным взором брата. Невысок ростом, сероглаз, темноволос, но строен, хотя скорее, худощав от недоедания. И в свои 26 лет уже заметно уставший от нужды и беспросветной нищеты. Васюте стало жалко брата. Годы уходят, а он все также без семьи, бьется вместе с родителями, вернее, с отцом, чтобы выбраться из этого беспросветного болота нужды, помогая растить  самого младшего из братьев Васятку.

   -- Есть у меня на примете кое-кто, только прежде надо с тобой, братчик, обсудить. Не откажешься ли. Зачем девицу загодя позорить…

   -- Да по мне, хоть кто, хоть девица, хоть вдовица, лишь бы понятие имела, поддержкой была, а не как… -- тут он вздохнул, молча кивнул в сторону печного угла.

   Авдотья  опять высунулась из-за печки, вынесла в котелке пареной свеклы. По избе распространился привычный сладковатый запах.

   -- Угощайся, дочь, -- предложила Васюте, -- али побрезгуешь? Боле нечем порадовать… -- и, спустя мгновение, полюбопытствовала, -- кто ж это такая? Кто глаз положил на Витюшку?

  -- Дозвольте, мамаша, прежде с братчиком перемолвиться. А там уж, что бог даст.

   Васюта для приличия и чтобы не обидеть мать, взяла из котелка кусок свеклы, надкусила. Сразу вспомнилось детство, в сознание ворвались запахи той поры и ощущение счастья, что можно полакомиться хоть чем-то более вкусным, чем сухая лепешка из муки пополам с лебедой.

  -- Выйдем, братчик, на часок, -- произнесла  негромко, накинула на плечи тулуп, поправила на голове шаль и вышла в сени.

   Авдотья  проворно подскочила к двери, но ее неожиданно осадил негромкий голос мужа, приказавшего идти к печи.

   Виктор взглянул на отца и, получив молчаливое согласие, вышел вслед за сестрой.

   Васюта, в отличие от брата, дородная и высокая, в жизни своей устроилась удачно. Замуж вышла по любви за Артема Монахова, жила в достатке. Одно беспокоило: не дал Бог детушек. Но рядом был добрый и заботливый муж, который с определенной долей согласия взирал на периодические попытки жены оказать помощь родителям. Сам он считал, что все это ни к чему, потому что тестя своего почитал, но за хозяина не держал. Видел, что тот под каблуком у своей разгульной выпивохи-жены. Тещу не любил, но Васюте дозволял изредка бывать в родительском доме.

   Виктор подошел к стоящей у порога сестре. Вопросительно взглянул на нее.

   -- Знаешь рыжую Марью? – без обиняков приступила к делу Васюта.

   Брат нахмурился. Он не отличался общительностью и веселостью матери, а потому время жениховства, игрищ и вечерок для него проскочило как-то незаметно. Некогда было веселиться. Все юношеские годы провел на поденщине, порой уходя на все лето в соседние деревни. Но и там невысокого и стеснительного парня девицы не жаловали, да и для их мамаш он  не был приемлемой партией. А потом приятели-одногодки обзавелись семьями, а с молодежью уже и не приличествовало ходить на игрища. Тем более, что итог все одно предсказуем.

   Виктор отрицательно покачал головой.

   -- Да как ты можешь не знать Марью? – возмутилась сестра. – Мы же с ней вместе на… Впрочем, может, и не знаешь. Она живет на той стороне деревни, за нашим садом и через луг. Вспомни, дочь Прохора Павлюкова, Марья. Подруга моя…

   -- Сестрица, я уже давно не заглядываюсь на девиц на выданье. Кто из них решится связать свою судьбу с таким как я?

   -- Марья будет не против, если ты, братчик, пришлешь сватов, -- сестра вздохнула, оглядела еще раз брата. – Только она постарше тебя будет… Моя одногодка…

   -- В том ли дело? – пожал плечами Виктор. – Лишь бы не сбежала на другой день из нашей избы… Я согласен, будь, что будет.




    Через неделю в избу Павлюковых пришли сваты. Виктор скромно умостился между  зятем Артемом  и своим отцом. Выглядел он в этот день как-то юно и беззащитно. Лишь раз взглянул на девицу – крупную, широколицую, будто маком обсыпанную яркими конопушками, с длинной огненно-рыжей косой толщиной в руку, перекинутой на пышную грудь. Почему-то сразу окатило жаром, лицо непроизвольно заполыхало.

   Он и не помнил, о чем шел договор. Лишь согласно кивнул, когда его локтем толкнул сидящий рядом зять. Глаза вновь поднять не осмелился.

   А вскоре, после венчания в Мочаловской церкви Параскевы Пятницы, привел Виктор  молодую жену в родительскую избу. И сразу как-то посветлело, повеселело в доме. Словно своей рыжиной молодая хозяйка ярко осветила жилище.

   Марье тяжело было глядеть на нищету мужниной родни. Сама она была из крепкой, зажиточной, работящей семьи, где за грех считалось пустопорожнее времяпрепровождение. С раннего утра и до поздней ночи в ее семье трудились, не покладая рук. А принятие чарки не почиталось даже в праздники, если уж только нагрянут дорогие гости.

   Наверное, никогда раньше ни она сама, ни родители ее не думали породниться с бедняцкой семьей сапожника Костюшки Сударька. Но годы шли, а семьи все не было. Марья уже считалась перестаркой, и все ей пророчили судьбу вековухи, которой на роду написано жить в приживалках у родных братьев или сестер. А она этого не хотела. И родителей жалела. И так у них младшенькая Мотря родилась с изъяном на глазу. Зачем еще и она будет обузой родне. Вот и завела как-то разговор с близкой подругой еще по девичьим посиделкам, да пожаловалась на свою долю, а та и предложила своего брата. Что мелковат, не страшило, хотелось, чтобы ценил, жалел и уважал жену, чтобы не потреблял спиртного и был работящ. А еще чтобы детушек дал, чтобы семью сберегал, а уж Марья будет работать, не жалея сил.



   В приданое молодая жена привела крупную бело-рыжую корову вторым отелом, овцу и годовалого жеребенка. Невиданное дело для бедняцкой семьи. Родители Марьи, видя положение нового зятя, выделили даже сена на прокорм скоту до весны и зерна ссудили на первое время. Им хотелось, чтобы засидевшаяся в девках дочь обрела-таки свое женское счастье, как и ее сестра, которую высватали в деревню Маргино, что  за дальним  лесом. А с родителями оставалась самая младшенькая, увечная Матрена, надежды выдать замуж которую родители уже и не питали.

   Притирание друг к другу было нелегким уже потому, что новоиспеченные супруги оказались очень разными по характеру. Связывало их одно – оба хотели нормальной семейной жизни, достатка в избе и детей.

   Марья сразу перехватила у свекрови инициативу в наведении порядка в избе. Это оказалось нетрудно, так как Васюточка, по-дружески, еще перед свадьбой, объяснила Марье положение дел в родительской избе, не скрыла и того, что мать порядку в доме предпочитает гуляние на вечерках. Впрочем, свекровь с легкостью уступила свое место в печном углу молодухе, справедливо посчитав, что свои обязанности перед мужем и детьми она выполнила и может с чистой совестью теперь отдыхать. А Марья впряглась в работу.

   Вскоре изба посветлела оттого, что новая хозяйка выбелила печь, повесила новую занавеску на проход в печной угол, вымела от паутины и вымыла со щелоком потолки и стены, протерла окна, а стол, лавки и половицы выскребла до первозданной желтизны. В горенке застелила полы самоткаными половиками.
Теперь в избе пахло хвоей, отбивающей  запах запариваемой картошки и свеклы. За печью шевелился и вздыхал новорожденный бычок, которого принесла Рыжуха, как только переселилась в старый, срочно отремонтированный Виктором и тестем, отцом Марьи, закут. Вскоре разрешится от бремени и овечка Марта. А рядом переступает крепкими ногами жеребенок Мальчик. Он сразу же принял Виктора как хозяина и при появлении его шумно вздыхал и тянулся мягкими губами к его лицу.

   Свою роскошную косу Марья теперь сворачивала в тугой узел и прятала под платок в знак замужества. И по деревне теперь могла идти с гордо поднятой головой, не  обращая внимания на судачащих за спиной деревенских кумушек.
Работящая, всегда всем довольная, лучащаяся счастьем, она с раннего утра и до позднего вечера хлопотала по дому. Отныне не только муж ходил в чистой, аккуратно заштопанной одежде, но и свекор, и молодой деверь.

   Свекровь вполне безразлично приняла главенство невестки и старалась той помогать в силу своего возраста и желания.

    Как только стаял снег, и пришла пора посевной, Марья обежала родню, уговорила одолжить семенного зерна, чтобы засеять полностью принадлежащий семье мужа клин, да еще и огород распахать под овощник. Авдотья была не любительница до огородных дел, потому и овощник давно стал продолжением сада.
Родители радовались тому, как преобразилась дочь, как засветились ее глаза, из которых теперь уже полностью исчезла тень обреченности. Она была вся в ожидании чего-то необычного, радостного. И никакая работа для нее не была в тягость.

  Виктор неожиданно крепко прикипел к молодой жене. Он старался не отставать от нее в любой работе. Все лето они трудились  на овощнике, где Марья насажала овощей, косили траву и сушили сено для Рыжухи. А как выдавалась минутка, Марья бежала со своей младшей сестрой Матреной в лес по грибы и по ягоды. Изредка к ним присоединялись Виктор и Васятка.

   К осени свекровь стала, поджав губы, выпытывать, не чувствует ли изменений в себе новая невестка. Но та все так же была весела, работяща и вынослива. Авдотья, которая надеялась, что появившиеся мальцы помогут ей объяснить нежелание ходить на полевые работы обязанностью присматривать за внуками, тут же распустила слух, что молодуха, видать, пересидела в девках, потому и не способна произвести деток. Сама-то Авдотья сразу же после венчания понесла Васюточку, через год родила второго, Андрея. На деревне его все кликали Глуховым. Теперь он   уже отрезанный ломоть. Чуть заженихался, стал проситься у родителей отпустить его в отход с деревенскими мужиками.  Потом женился на соседской девке. Авдотья тогда и частушку сочинила : «В амбаре за кадушкой сидит Андрюшка да с Покатушкой». Не больно-то привечала её старшая невестка, за то и получила прозвище на всю свою жизнь. Так и стала для всех Покатухой. У Андрея уже есть дочь Дунятка, да недавно родился Стёпушка. Хоть и недалёко живут внуки, а к бабушке редко наведываются.

   Потом родился Витюшка, после него двое детушек померли в младенчестве. За ними идет еще Степан.  Этот подался в Москву на заработки, да так там и осел. А после Степушки было еще двое, померли мальцами. Потом народился Васятка. И после младшего еще была девчушка, да не выжила.
 
   Авдотья всегда гордилась своей плодовитостью и считала, что старшая дочь Васюточка пошла не в ее породу, или в бесплодии виноват ее мужик. Что до Викторовой молодухи, то винила в ее бездетности также и сына, подозревая того в нежелании и неумении любить женщин.

   Осенние работы затянулись чуть ли не до Покрова. Едва успели убрать полоску льна и поставить в снопы, как повалил первый снег. До того ночевавшие на сеновале молодые перебрались в избу.
 
  И опять Марья с темна до темна крутилась по избе. Подготовила льняное волокно, достала свою ещё девическую прялку, и теперь, как только завершались работы по дому, садилась на лавку напротив мужчин и занималась пряжей.

  Свекровь и рада была бы уйти из дома, да свекор уже не раз дал понять, что в таком случае разговор будет серьезный. Потому устраивалась у печки и тоже доставала свою прялку. Но усидеть вот так за монотонной работой долго не могла.
 
   Однажды Марья тихо запела одну из тех песен, что обычно певали за работой родители. Была она о тяжкой доле ямщика. Ее тут же подхватил своим приятным негромким голосом Виктор, за ним свекор и деверь. Теперь они  ежевечернее за работой устраивали попевки, с каждым разом добавляя все больше песен. Внесла в песенный репертуар свою долю и свекровь.
 
   Зима пришла суровыми морозами и многоснежьем. Деревья превратились в огромные сугробы, между домами прокапывали траншеи. Марья ходила все чаще в закуту, в ожидании приплода от кормилицы Рыжухи. Летошнего бычка отдали в оплату податей. Вроде с долгами рассчитались, в овчарне стояли уже три ярки и баранчик. В своем отделении вздыхал повзрослевший Мальчик.

   Марья подошла к корове. Та тяжело вздохнула, потянулась к руке хозяйки, ожидая привычной ласки. У Марьи на глаза навернулись слезы. Уже почти год прошел с ее замужества, а детушек нет. Говорят, нельзя гневить Господа, он один знает, когда кому что надлежит испытать. Но почему так несправедлива судьба к ней? Ведь она все исполняет, как надлежит православной женщине, старается не грешить, терпелива с родственниками мужа, почитает их, уважает даденного богом, вернее, вымоленного у Господа супруга, а вот главного, того счастья, о котором так мечтала, все нет.

   На Рождество пришли в гости к родне Васюточка с Артемом. Пока мужчины за праздничной закуской обговаривали свои дела, Васюточка в печном углу делилась секретами с Марьей. Они с мужем решили весной ехать к братцу Степану посмотреть, неужели там так хорошо и  сытно живется. Тот так красочно расписал зятю   тамошние места, что Артем загорелся желанием переменить жизнь.

   Марья порадовалась за подругу. У нее тоже все складывалось как нельзя лучше. В доме все уладилось. Пусть и бедно в избе, но все здоровы, есть зерно, в хлеву стоит Рыжуха, за печью жует жвачку телочка, ягнились овечки, принесли по два ягненка.

   Марья потянула подругу и теперь родственницу в закуту, показать прибыток.
Васюточка обратила внимание, как осторожно та ступает по утоптанному снегу, как еще больше округлилось ее лицо. Не утерпела, спросила:

   -- Ты никак в тягости?

   Хотела произнести безразлично, но в голосе прозвучали явные нотки зависти и даже обиды. Васюточка и не хотела бы задеть подруженьку, но в душе шевельнулась досада.

   -- Что ты, Васюта, откуда? Я уж и ждать перестала. И свекровья, твоя мать, все меня пытает. Обижает меня словами, что пустая я. Видно, годы уже не те. Последнее время что-то голова кружится, устаю я. Поспать бы вволю, а куда там. Кто же за меня мою работу будет делать…

   Марья присела на колоду возле поленицы.

   -- А мамаша где? Али опять за свое взялась? По вечеркам бегает?
 
   -- Думаю, отбегалась. Матерь ее совсем плохая. Приходила давеча тетка Табачная,  сестра свекровина, сказывала, что не доживет до Крещенья…

   -- Вон оно как. Надо будет сходить проведать баушку. Она-ть нас нянчила, пока мамаша по вечеркам шастала. А ты-то как себя чувствуешь? Гляжу, бледная, оплывшая. Как дела женские?

   -- Да все как всегда. Говорю же, устала я. Видно, взвалила на себя груз неподъемный, вот и надорвалась чуток. Ничего, отдохну, оклемаюсь.

   -- Вот что, Марьюшка, сходи-ка ты на праздники к своим, погости там, отдохни… Давно, поди, не была?

   -- Почитай с Покрова. Сходить  к матушке хотелось бы, да как без женского пригляда изба останется…

   -- Ничего с ней не сдеится. Я с братчиком перемолвлюсь словом. Папаша не будет против.

   На другой день Виктор сам заговорил о том, что не пристало Марье не видеться в праздники с родителями, и  сопроводил ее до родительского дома, заверив, что в избе за это время ничего не произойдет.

   Матушка с батюшкой обрадовались появлению дочери с зятем, не знали куда усадить. Матрена тут же стала рассказывать сестре о своих девических секретах, теща выставила на стол угощения, бутылку вина, приготовленного для дорогих гостей. Но зять выпил лишь для приличия, чтобы поддержать тестя, а вот угощенью отдал должное, с удовольствием отведал солений тещиных, холодца с хреном , свиную голову.

   Уговорились, что Марья погостит у родителей дня три, а потом Виктор ее заберет.


   В первый же день матушка дала ей поспать чуть ли не до обеда, потом усадила подле себя и как в детстве принялась прочесывать роскошную рыжую гриву, перебирая пряди. Марья вновь уплыла мысленно в воспоминания детства. Как приятно было вот так, отдавшись на волю матушкиных рук, мечтать о взрослой жизни, о том, как будет у нее свой дом, муж… Теперь девичьи грезы сбываются. Только вот последнее время что-то тяжеловато становится тянуть женскую работу.

   А матушка тем временем все расспрашивает, как жизнь в семье, не обижает ли муж, уделяет ли ей внимание, жалеет ли, заботится ли о ней?

   Как скажешь матушке все? На мужа она не в обиде. Он всегда рядом, и ласки  его приятны, и помощь ощутима. А вот ноет сердечко. Что-то страшит непонятное. И сил тех, что раньше, нет. Поспать хочется, отдохнуть. А когда вырвешь минутку? Дел в избе невпроворот. С раннего утра до поздней ноченьки. Радость есть в том, что скотина здорова, что урожая хватает на прокорм, что с податями удастся рассчитаться.

   Матушка слушает дочь, расчесывает густые рыжие волосы, заплетает в косу, а у самой в глазах слезы, губу закусывает, чтобы не расплакаться.  Ночью поделилась радостью с мужем:
 
   -- Понесла наша Марья. Сама еще не догадывается. Все как у меня. Глядишь, летом мальца принесет…

   -- Слава тебе Господи! – облегченно выдохнул и отец.

   Три дня в родительском доме стали для Марьи настоящим откровеньем. Никогда она раньше не ощущала такой заботы и внимания. Матушка не будила ее до обеда, давала вволю поспать. Отстранила от всех дел, мол, вернёшься в мужнину избу, там наработаешься. А на прямой вопрос дочери, почему такое внимание и не приключилась ли с ней какая хвороба, неожиданно откровенно ответила:

   -- Дочь, теперь вас двое. Ты должна заботиться и о том, кого носишь под сердцем. Я виновата, не подсказала тебе раньше, думала, что и сама догадаешься. Отдыхай чаще, не перетруждай себя непосильной работой, и все будет, даст бог, благополучно.

   Осознание того, что она скоро родит ребеночка, что было самой заветной мечтой Марьи, осветило ее словно божьей свечой изнутри. Когда пришел Виктор, чтобы забрать жену домой, он поразился произошедшей в ее облике перемене. Марья стала еще ярче, статнее, ее лицо освещала какая-то необычная улыбка,   все внимание словно бы направлено было внутрь себя, отгорожено от мира.
А тут еще и тесть, взяв зятя под руку, повел в хлев под видом обсуждения весенней страды, хотя до нее еще жить да жить.

   Тут, вдали от любопытствующих, откровенно поинтересовался:

   -- Ну, зятёк, когда будем зыбку вешать?

  Виктор удивленно взглянул на тестя.

   -- Не гляди так. Сам только надысь узнал. Марья и не догадывалась. Расскажет  тебе сама. А я хочу предупредить тебя: не загружай девку работой. Она сильная, долго может тянуть гуж, а в один момент и сломается. Она моя дочь, плоть от плоти моей. Я желаю ей добра. Потому и прошу, будь опорой ей сейчас. Пусть выносит мальца всем нам на радость.

   Тесть запряг в сани мать Мальчика, каурую лошадку, ладную и неприхотливую, и отвез на другую сторону деревни дочь и зятя. На душе у него было радостно, но и тревожно. Дочерей своих он откровенно любил и за каждую переживал. А за Марью больше всего. Она мало того, что ликом походила на него,  так и характером и хваткой напоминала ему давно почившую матушку. И в девические годы чаще других тянулась к отцу, перенимала его повадки, бралась за посильную ей работу. Он долго горевал, что девка остается вековухой, и потому с радостью принял нового зятя, хотя и не уважал его гулёну-мать. И теперь, видя радость дочери, и определив, что зять жену уважает и заботится о ней в меру сил, ощутил на душе покой. Бог поможет им в жизни, даст Марье желанных детей, а ему любимых внуков.

   На Ивана Купалу Марья разрешилась крупным мальчиком, которого нарекли по святцам Иваном. Младенчик был с темными, как у свекрови волосиками, а личиком смахивал на отца Марьи. Едва оклемавшись от родов, молодая мать с грудничком тут же отправилась косить луг. С Ваняткой в тени под кустами оставалась нянчиться сестрица Мотря.

   Так пролетело лето. Осенью вернулись из поездки Васюточка с Артёмом. Подруженька сразу же навестила родительский дом, потетёшкалась с племянником, который уже гулил и пускал слюни. Подарила игрушку и серебряную монетку на зубок. Порадовалась Марьиному счастью, ведь это она, Васюта тогда подсуетилась, устроила всё так, чтобы соединились братчик Виктор  и подружка Марья.



   Два года спустя у Виктора и Марьи родилась девочка, которую нарекли Прасковьей, но дома все звали Паничкой. Девчушка оказалась ликом и цветом волос вылитая Марья, только не столь яркая в рыжину, да и конопушек поменьше. Свекровь с радостью приняла новую внучку, брала к себе на ночь, баловала её, впрочем, как и Ванюшку, который уже довольно уверенно бродил по своему концу деревни, и за которым нужен был теперь глаз да глаз.

   Марья с Виктором старались сделать так, чтобы детям не пришлось голодать. Вместе с отцом и братом Василием Виктор  по осени, когда все полевые работы выполнены, а скот поставлен в закуту, отправлялся по соседним деревням ремонтировать обувь, а то и шить сапоги тем, кто приготовил кожу. Но больше сельчане заказывали поршни. В них ходили в основном женщины. Да и  стоили они не столь дорого, как сапоги. В иное время мужчины выделывали кожи для будущих нужд. Но это случалось редко. Не столь богаты были, чтобы иметь возможность заготавливать сырьё впрок. Нужно ведь было платить налоги, подати, иные платежи. Все основные заработки уходили на их погашение. Хорошо, что удавалось сохранить корову-кормилицу да жеребчика Мальчика.

   Не успела откормить грудью Паничку, как Марья поняла, что опять в тягости. Свекровь теперь поглядывала на невестку с неудовольствием. Внуки, конечно, это прекрасно, это счастье, но не следует рожать их так часто. Впрочем, сама она в бытность молодой, рожала почти ежегодно.

   Третьей родилась опять девочка. Нарекли её по святцам Натальей. Девчушка оказалась темноволосой и кареглазой, в свекровьину родню. И Авдотья, вроде как ощутившая прежде неудовольствие, опять растворилась в радости. И то, правда, что много детушек не дадут бабушке с дедушкой засидеться в старости. По вечёркам теперь Авдотья не бегала, разве что на праздники позволяла себе расслабиться, пропустить чарку-другую. Иногда для баловства макала хлеб в рюмку, угощала внучек вином. Марья, увидев такое, захолонула сердцем, а Виктор однажды предупредил мать, что если повторится такое еще раз, всей семьей переберётся квартировать к тётке Табачной. Та была сестрой матери, но в отличие от  Авдотьи вином не увлекалась, хотя тоже имела грех: пристрастилась от мужа инвалида к табаку. Нюхала табак не хуже мужика, потому и получила прозвище Табачная.

   Авдотья откровенно испугалась предупреждения сына. Тот был молчалив и малоприветлив, с детства не любил нежностей и обладал тем качеством, что все свои обещания выполнял. А Авдотья внуков любила.

   Жизнь текла чередом. Дети подрастали. Ванятка уже приглядывал за сёстрами, когда взрослые отправлялись на покос или на овощник. Забывались нищие и голодные зимы. Марья радовалась уродившейся ржи и овсам, новому льну, семена которого привезла из очередной поездки подруга Васюточка. Они с Артемом вновь решили осесть в родном краю. Потому что, как известно, всегда хорошо там, где нас нет. И как говорится, где родился, там и пригодился.
 


   Вряд ли кто из коренных жителей Савинок даже в те времена помнил о первых поселенцах, пришедших в эту лесную чащу. Почему предки выбрали этот глухой угол, отрог  дремучих брынских лесов, о которых поминалось ещё в древних сказаниях и былинах, что передавали по памяти старики своим внукам? Что заставило первопоселенцев забраться в чащобу и поселиться вдоль берегов маленького ручья, вытекающего из расположенного в полуверсте от деревни глубокого, старики говорили бездонного, болота, известного тем, что ещё ни одно, попавшее в его воды животное выбраться само не смогло?

   Было в болоте бучило, которого опасались все взрослые и под страхом сурового наказания запрещали детворе ходить в его сторону и устраивать игры рядом с опасной трясиной. А Мошок и название свое получил потому, что покрывал его воды и самые опасные подходы к нему яркий, свежий мох, ровный и приятный на вид. Да только любой поверивший в кажущуюся благодать, вскоре горько сожалел о своей доверчивости. Возможно, в стародавние времена на месте болота было первозданное озеро. Оно-то, видимо, и привлекло первых  поселенцев, построивших свои избы по берегам безымянного ручья, который потом нарекли Ужаткой.

   Но с тех времён прошло много десятилетий, а может быть, и веков. И из озера водоём превратился в  болото с опасными трясинами по топким берегам. Но нежное и притягательное название Мошок так за ним и закрепилось.

   Ручей,  разделявший деревню на две улицы, на западном её конце превращался в  рукотворный пруд, благодаря запруде. Здесь пролегала дорога, ведущая с одной стороны к Барсукам и большаку, а с другой стороны к Лозам. За Мошком шла дорога на Дюкино и в общинные поля  и луга. На тот край деревни сгоняли деревенское стадо, а потому в просторечии он издавна звался Сраным концом.
Середину деревни, между улицами занимал широкий луг, который по весне во время разлива Ужатки превращался в болото. Летом ручей почти пересыхал, неторопливо стекая в Савинское болото, издавна образовавшееся в низинной восточной части деревни, которую жители по привычке звали Каритовкой.

   Болото было мелкое и неопасное. Через него был перекинут каменный мостик, когда-то построенный пращурами для удобства передвижения. Со временем мостик обветшал, его не единожды латали и подстраивали, но свое первоначальное название «каменный мостик» так за ним и сохранилось.

   Если ехать по дороге в северную сторону, то можно попасть в Маргино. Если на юг, в полутора верстах расположены Харенки, а проехав ещё версты три, путник попадал на большак, на так называемый Варшавский тракт.

   Виктор не раз за год уходил по  деревням в поисках заказчиков на пошив обуви и хорошо знал все окрестные места. Добирался аж до Слободки, где обитала дальняя родня. А Марья ходила из  деревни разве что в Харенки, где была торговая лавка, и в Маргино, где обитала средняя сестра Марфа. Да  периодически бывала в Мочаловской церкви Параскевы Пятницы.

  Жизнь  меж тем шла своим чередом. Тихо, как-то буднично и незаметно преставился дед Костюшка, как звали его долгожданные внуки. За ним неожиданно ушла и Авдотья. Вроде бы и не старая, и ещё вполне в силах, она просто утром не проснулась. Деревенские, острые на язык сплетницы поговаривали, что опилась старуха на поминках по мужу.

  Но у Марьи было свое видение случившегося. Она чувствовала, что свекровь просто не смогла дальше жить без тихого и безответного Костюшки. После похорон мужа затосковала по нём, перестала интересоваться домом, внуками и всем белым светом. И вскоре ушла вослед за ним.



   Спрятавшаяся в глубине лесов деревня все-таки не смогла уберечь своих жителей от соблазнов надвигавшегося нового времени. То на одном  конце деревни, то на другом заколачивались окна и двери в избах, а их жильцы, загрузив телеги скарбом, уходили по одной из дорог в большой мир, в надежде найти там лучшую долю. Иногда, как Артём и Васюточка Монаховы, люди возвращались в родные места. Чаще же оседали в городах, где быт и надежды на лучшую долю и лёгкую жизнь перемалывали недавних хлебопашцев, превращая их в рабочий люд, утративший связь с землёй-матушкой.

   Однажды тихий и налаженный быт деревни был разрушен страшным известием: объявлена война с германцем. Началась мобилизация военнообязанных мужчин. И в их числе был призван Виктор Константинович Сударьков.

   Деревня будто осиротела. Враз исчезли все мужики. Остались лишь женщины, старики и дети. И пока мужики тянули суровую лямку войны, вся тяжесть по добыванию хлеба насущного легла на женские и детские плечи.

  Марья была уже на сносях, вот-вот должна была разрешиться очередным, уже четвёртым ребятёнком. Виктор, на прощанье просил её беречь себя, потому что кто, кроме матери, позаботится о детях. Хорошо, что успел убрать зерно до ухода на войну, да сена заготовили в достатке, а то бы пришлось расстаться с живностью.

   Родители Марьи, чем могли, помогали, хотя сами уже были немолоды. Сестра Мотря перебралась на время к Марье, чтобы пособить той после родов. Через  месяц родился справный рыжеволосый мальчуган. Нарекли его Павликом в честь прадеда Марьи.

 

 

 

Часть первая. Глава четвёртая.     Андрей и Саня.

                                               Часть первая. Глава четвёртая.

     
                                                               Андрей и Саня



   Герасим покорно сидел на лавке, подставив голову дочери. Ариша проворно орудовала овечьими ножницами, ровняя густые и жесткие кудри отца. В отличие от поседевших усов и бороды, в волосах его не было видно ни одной седой волосины. Раньше стрижкой занималась Лизавета,  всегда   заботившаяся о благообразии мужа и никому не дозволявшая прикасаться к его кудрям.

   С тех пор, как не стало Лизаветы, эту обязанность на себя приняла Ариша. Она как-то сразу повзрослела, осознала свою роль в семье.

   …После сороковин старейшина семьи Димитрий Николаевич собрал своих сыновей, дабы обговорить непростой и щекотливый вопрос: как убедить Герасима задуматься о дальнейшей его жизни. Негоже мужику его возраста, обремененному кучей малолетних детей, одному мыкать горе. Надо приискать ему пару. Тем более, что женщин в округе – и вдовых, и девиц-перестарок -- было в достатке. И многие поглядывали на Герасима в надежде, что он обратит на них внимание.
Но из разговора ничего не вышло. Герасим категорически отмел все предложения. Мотивировал отказ тем, что кроме Лизаветы  никто ему не нужен. С детьми он и сам управится, к тому же нянька Груня еще в силе и поможет.  Да и разговор с ней на эту тему уже случился.

   Та однажды, незадолго перед этим, пришла в мастерскую, где Герасим в одиночестве сидел за станком и остановившимся взглядом смотрел на комок глины в руках.

   -- Что тебе, тетка Груня? – увидев вошедшую, спросил он сухо.

   -- Герасим Димитриевич, вот пришла свою судьбу узнать. Как дальше быть. – Нянька выпростала руки из-под передника, концом платка протерла влажные глаза. – Договор-то у нас с Лизаветой был, что она будет досматривать за мной. А повернулось вон как. Приведешь новую жену, а ей я ни к чему. Значит, надо будет возвращаться в свою деревню…

   Герасим тяжелым взглядом оглядел согбенную фигуру няньки, которая давно стала членом семьи и незаменимым помощником в домашних делах, и никак не мог понять, о чем та говорит. Слова словно растворялись в воздухе, не проникая в сознание. Наконец до него дошел смысл сказанного.

   -- Тётка Груня, тебя взяла в дом Лизавета, чтобы ты помогала растить деток… -- тут он смолк на мгновение, проглотил готовое вырваться рыдание, -- нам на радость. Почему ты решила, что тебе надо возвращаться в Есипово? Живи, как жила, помогай девицам взрослеть, учи тому, что… Лизушка не успела… Иди, нянька, иди, это твой дом, некуда тебе уходить и незачем…

  На том и закончился их разговор.

  Спустя время старый Димитрий  призвал к себе няньку Груню на беседу. Интересовался, что да как в избе? Как ведет себя хозяин? Не попивает ли горькую втихомолку? Справляется ли нянька с навалившимися делами?
Нянька, как смогла, ответила на вопросы старика. Тот некоторое время помолчал, потом произнес:

   -- Не женится боле Герасим. Не будет у тебя помощницы в доме, акромя девиц. Неси свое бремя, сколь сможешь. Понимаю, тяжела ноша, а не сбросишь, помоги ему поставить на ноги девиц, учи их мастерству дом вести, на тебя одна надёжа.

   Так и осталась нянька Груня при семье. Старшей из дочерей Арише пришлось принять на себя роль хозяйки. И это в двенадцать лет. Герасим больше в отход не собирался, всего себя посвятил хозяйству. На заработки теперь ездил только Николка. Он после смерти мамушки как-то сразу возмужал, заматерел, стал казаться старше своих лет. Потом пришел  ему срок идти  в армию, как старшему сыну в семье.

   Пока Николка был на службе, в отход с дядькой Семеном ездил уже Андрейка. Из поездок отходники привозили тревожные новости. В больших городах народ был неспокоен, то там то тут поднимались волнения, люди были недовольны своей жизнью. Все проявления непокорности властью достаточно жестко пресекались. Но то и дело появлялись агитаторы, которые всячески провоцировали население на бунт. Говорили, что они революционеры, что борются за свободу рабочего люда…

   -- За свободу от чего? – как-то спросил Герасим у сына, который достаточно восторженно рассказывал о запавшем в душу выступлении одного из агитаторов.

   -- Ну, не знаю, тот агитатор говорил, что рабочие трудятся бесплатно на владельца фабрики или завода весь день, а за свой каторжный труд получают лишь гроши, которых хватает только на то, чтобы с голоду не умереть…

   -- А мы, крестьяне, ремесленники, мы что, в масле катаемся? Эти рабочие ведь бросили землю, потому что сил не было на ней работать. Почему же они решили, что там, в городах им жить будет легче? Что кто-то им денег даст боле, чем требуется, чтоб с голоду не помереть? Свое благоденствие надо добывать своими руками. Но только честным трудом, не неволя других. Пока на этом свете такое удается не всем. Потому права была мамушка, когда хотела, чтобы вы учились, были грамотными… А агитаторов этих не слушай. Никто ещё просто так, без задней мысли о своем благоденствии, за общее дело не выступал. Шуму производят много, а поскреби их душу, и окажется, что у каждого есть свой резон поднимать бучу. Кто хочет власти отомстить за то, что не сумел пробиться наверх, кто за свои обиды праведным народным гневом наказать. За всеми этими льстивыми речами и восторженными призывами имеется и другой слой причин. Вот его и надо углядеть за словами. Нам нечего подниматься на их призывы. Мы все ремесленники и землепашцы. Как поработаем, так и будем жить.

   -- Тятя, а подати, а выкупные за землю? Мы же почти все, что выручаем, отдаем…

   -- Молод ты, Андрейка, неучен. Не довелось вам с братом науку познать, как и мне. Одно скажу, так заведено искони. Мы платим за то, чтобы нас охраняли от ворогов. Вот наш Николка теперь служит, обучается воевать, чтобы защищать нас. А чтобы у него было оружие, да что закусить после ратного дела, с нас и взимают подати. Ты сам был в городах, видел, как люд там живет: кто посмекалистее да пошустрее, те, к теплым местам пристроены, кто понаглее да похитрее, торговлишкой промышляют. А есть и те, что на душегубство идут ради денег. Каждый сам выбирает свою судьбу. Кто хочет чистым предстать перед богами, душу не замарать, тот своей кровью и потом добывает пропитание. А кто не боится свою бессмертную душу загубить, тот и на подлость идет…

  ...Ариша смахнула со спины отца остриженные волосы. Тут же в проеме двери появилась голова Андрейки. Он известил, что баня готова.

   --  Подай-ка, мне, доня, исподнее, -- попросил Герасим, поднимаясь со скамьи. Что-то в последнее время тяжеловато стало вставать, да и живости, как в прежние годы, уже не было.

   Ариша проворно подала заготовленный узелок. Глянула на ожидающего отца брата, легонько кивнула, подбадривая. Уже в спину перекрестила, напутствуя.

   Андрейка сегодня, наконец, осмелился поговорить с тятей по поводу сватовства. Раньше все как-то не решался. Потом надумал прежде обсудить волнующую его тему с сестрой. Та сразу же поддержала брата. Знала, что Андрейка давно мечтает заслать сватов в дом своей подружки Сани. Семья там, правда, бедная, детей много. Мать Сани,  Пелагея, постоянно на сносях. Что ни год, то новый детёнок. Не все, конечно, выживают, а то бы такую ораву невозможно было прокормить. И так уже братьев чуть ли не с пеленок отправляют на поденщину. Чуть научатся ходить, уже отдают птицу пасти, как подросли – у более зажиточных сельчан за скотиной присматривать, а то и в соседние деревни отправляют. Саня, хоть и старшая, пока при доме остаётся, за хозяйку и за няньку для маленьких. Но в это лето, поговаривают, родители решили отправить ее в город на заработки. Подрастает новая помощница матери, а старшая уже становится лишним едоком. А в городе, боится Андрейка, Саню быстро присмотрит кто-нибудь в жёны, а то и того хуже, соблазнит и бросит. И пропадёт девица. Вот и осмелился поговорить об этом с тятей.

    В бане и состоялся непростой и тягостный для Герасима разговор. С одной стороны, он понимал своего второго сына, что тому пора уже обзаводиться семьей. Самого в эти годы женили. Вон как время быстро пролетело. И не заметил, как уже Андрейка вошел в лета жениховства.

   -- Тятя, так что вы скажете? – второй раз спросил сын у задумавшегося Герасима. Тот молча отирал тряпицей пот с лица, отдыхая в предбаннике перед следующим заходом в парную.

   -- Что сказать, Андрейка? Вперёд тебя еще есть Николка. Негоже брату дорогу переходить. Погоди, вот вернётся брат со службы, сосватаем ему жену, тогда и тебе черёд придёт… -- Герасим на мгновение запнулся, -- да и не пара тебе эта Саня. Отец её некудышний, любит к чарке приложиться, а мать совсем не хозяйка. О себе только думает, о своём удовольствии, о детишках не заботится…

   -- Но Саня не такая… -- осмелился возразить Андрейка.

   -- Откуда тебе знать, такая она или не такая. Это всё в совместной жизни познаётся…

   -- Значит, вы против Сани…

   Герасим вдруг увидел, как потухли глаза сына. Спина ссутулилась, и весь он сник, словно, утратив внутренний стержень. И жалость, и ощущение боли за сына проникли в сердце. Вдруг ярко вспомнились слова почившей Лизаветы, её предположения о будущем сыновей и предвидение, что маленькая замарашка с другого края деревни, которая постоянно прибегала на этот конец, чтобы поиграть с Дуняшей и Маняшей, может стать со временем женой именно Андрейки. А предвидению своей Лизушки он  безоговорочно доверял. И тут понял, что неспроста вспомнились слова жены о втором сыне. Это она оттуда, из горних вершин напомнила Герасиму о данном когда-то ей обещании позаботиться о будущем сыновей.

   -- Я не против этой девицы. Люба она тебе, так и быть, зашлём сватов. Но прежде дождёмся возвращения Николки. Негоже через голову брата прыгать…

   -- Так я могу сказать Сане о сватовстве? А то она…

   -- Сам прежде подумай, не обнадёживай девицу загодя, -- вздохнул Герасим. Он заметил, как заторопился с завершением банных дел Андрейка, потому заметил, -- не дожидайся меня, иди, я ещё побуду. Сёстрам скажи, чтобы готовились, да помоги няньку сопроводить к баньке.

   Андрейка выскочил из двери бани и бросился вверх по тропинке к дому. В душе всё пело. Надо скорее сообщить Сане о словах тяти, подготовить её. Но прежде выполнить родительское поручение.

   Он заскочил в избу, сунулся в печной угол, где Ариша хлопотала у печурки, готовя самовар к приходу мужчин. Нянька тут же пекла  пышки к чаю.

  -- Ты што это, братик, так скоро? – поинтересовалась сестра между делом. – Ай, што случилось?

   -- Говорил с тятей, он согласился. Только сказал Николку дождаться. Душа моя не терпит, надо Сане сказать эту новость. Ноги так и рвутся к её избе…

   -- Не делай глупостей, братик. Нечего девицу позорить. Дуняша, выдь на минутку, -- позвала она сестру, которая  занималась шитьём рубахи тяте.

   Дуняша выглянула из-за печи, вопросительно взглянула на сестру, перекинула свою льняную косу за спину, расправила передник.

   --  Пока суть да дело, сходи на тот конец деревни, скажи Сане, что я с ней перемолвиться хочу парой слов. Пусть зайдет ввечеру, как освободится от дел. Да поторопись, скоро в баню идти, заодно и подругу пригласи. У них-то, чай, баньку сегодня не топят…

   Андрейка благодарно приобнял Аришу и чмокнул в щеку.



  Семнадцатилетняя Саня ещё только-только начала расцветать, стремясь в скором времени превратиться из гадкого утёнка в лебёдушку. Пелагея всё строже следила за дочерью, опасаясь, как бы та не принесла в подоле ребятенка. И так своих полон дом, кормить нечем, а ну, как и дочь подкинет обузу. С одной стороны, дружба с детьми Герасима была лестной и в какой-то части выгодной. Саня порой приносила оттуда ношеные вещи, ещё вполне добротные, из которых Герасимовы  дети выросли. Да и прясть, и шить дочь там наловчилась. А с другой стороны, в доме Герасима двое сыновей. Вдруг соблазнят, а замуж за себя худородную не возьмут. Куда как проще с сынами. Вон, своих девятеро. Старшие один за другим уходят из дома, работают на стороне, а домой копеечку шлют.
 
    Пелагея особо не рассчитывала на благоприятное устройство старшей дочери в хорошую семью. Кто возьмёт бесприданницу? Всё равно, что лишний рот кормить попусту. Да и не так уж красива дочь, ликом пошла в отца, худосочна и неприглядна. Уж на что Пелагея была в молодые годы пышна и румяна, а выдали замуж за некудышнего мужичишку. Одна радость, что малышню плодит, до супружеских утех охоч не в меру, а на большее и не годен. Вот и мыкают горе детки. То изба сгорела, то сам захворал. А семья бедствует.

   Увидев появившуюся на пороге среднюю Герасимову дочь Дуняшу, Пелагея недовольно осведомилась:

   -- Што за спешка? День ещё не кончился, гулёны устраивать. Саньке ешо постирушки  делать. Ребятёнков вон сколь. На всех не напасёшься…

   -- Доброго здоровья вам, тетка Пелагея. Я как раз по делу к Сане. Меня прислала Ариша. Она одёжу перебирает, решила с Саней обсудить, из чего можно будет младшим  вашим порты да рубахи к лету выгадать. Саня же рукодельница, -- тут же придумала причину прихода Дуняша. Обычно это она занималась одёжей семьи и потому мгновенно прикинула, что из вещей тяти  и Андрейки можно будет безболезненно отдать братьям Сани.

   -- Ну, раз такое дело, -- подобрела Пелагея, -- то пусть сходит. Дунька, поди, смени Саньку, -- крикнула она второй дочери. Из-за печи появилась худенькая девчушка с тощенькой косицей. На руках она держала мальчишку чуть более года. Он громко сосал кусок хлеба.

   На руках у матери закатился сосунок. Пелагея в очередной раз разрешилась от бремени месяца два назад, как раз перед Масленицей. И опять мальчишкой.

   -- Цыц, ты, крикун, -- прикрикнула мать и сунула орущего мальца в зыбку, приставив ещё одного из детей качать колыбель, пока младенец не замолчит.
-- Оставь ты этого горлопана, --  приказала младшей дочери, -- иди, пусть Санька сходит с нею. Только прикажи сестре, чтобы не засиживалась. А то я знаю её: лишь бы из избы убежать да делами не заниматься. Вот скоро отправим её на заработки в Юхнов, погляжу, как шлындать по гулянкам будет.

   Тётка Пелагея ещё что-то бормотала вслед вышедшим из избы девкам, но те уже ничего не слышали. Дуняшу всегда коробило это отношение Пелагеи к детям как к каторжникам, которые каждодневно обязаны отрабатывать свою повинность только за то, что появились на этом свете.

   В избе у тётки Пелагеи  всегда было холодно и неприбрано, потому что дров заготавливалось мало, а детворы было столько, что и любая аккуратистка не смогла бы поддерживать надлежащий порядок. Да и как поддержишь его, если из десятка детей родились только две девочки, а остальные всё мальцы.
 
   За избой, в старой баньке-развалюшке нашли Саню, которая тёрла детские вещички в бадейке с тёплой водой. Она выслушала младшую сестру и безропотно уступила ей место у бадейки.

   Когда вышли из баньки, Саня накинула на плечи платок и только тогда  спросила:

   -- Что за спешка? Я надеялась сегодня отпроситься у мамки на вечерку, а теперь она точно не отпустит.

   -- С тобой Ариша хочет поговорить, -- пояснила Дуняша. – Боле ничего не знаю. Отпросила тебя у тётки Пелагеи, посулив дать с тобой одёжи старой для ребят, а то бы не отпустила. Придём в избу, я пригляжу, что ещё годно на переделку…

   -- Да мне уж и не придётся шитьём заниматься. Мамка вбила себе в голову, что я объедаю семью, отправляет на работу  в город, чтобы я там на семью зарабатывала. Уж папка и место сыскал через знакомцев, через неделю-другую и отправят, сразу после Пасхи.



   В просторной, чисто выскобленной избе дядьки Герасима, куда Саня была вхожа ещё с малых лет и даже помнила помершую хозяйку Лизавету, за столом в красном углу сидел сам хозяин дома, широкоплечий, крепкий, ещё не отошедший от бани, с полотенцем на шее, и пил чай из стакана с подстаканником. Сбоку от него сидел Андрейка. Чем-то он неуловимо напоминал отца, но был мельче и тоньше.

   Увидев вошедших, непроизвольно вскочил с места.

   -- Доброго здоровья вам, Герасим Димитриевич, -- приветствовала хозяина Саня и поклонилась в пояс. – И вам, Андрей Герасимович, -- добавила чуть слышно.

   -- Благодарствую, Санюшка. Проходи в избу. – Герасим внимательно и с некоторой заинтересованностью оглядел гостью, пока та шла к печному углу. На его мужской взгляд, девица ну ничем не отличалась от остальных. А вот Андрейка при её появлении вскинулся как прут, весь заалелся. Так и быть, после Пасхи придётся заслать сватов к родителям Сани.

   За занавеской, в печном углу в это время о чём-то шептались, девицы хихикали и шебаршились. Потом Дуняша сбегала за печь, принесла ворох тряпья. И вновь негромкое хихиканье, шёпот.

   Ариша уведомила Саню, чтобы та вскоре ждала сватов. Надо только дотерпеть до  возвращения старшего брата Николки.

   -- Ох, только бы мамка раньше времени не спровадила в город на заработки, -- вздохнула в сомнении Саня. Она знала характер матери и её намерение пристроить старшую дочь к работе на фабрике, чтобы та приносила в семью деньги на прокорм младших братьев и сестры. Она-то хорошо понимала, что, выдав дочь замуж, лишится дармовой рабочей силы и дополнительного источника денег.

   Как в воду глядела Саня. Как только воротилась в свою избу с тючком собранных вещичек для младших и оповестила о полученном известии, мать устроила скандал, заявив, что Саня еще молода для замужества, что она нахлебница и должна работать и помогать растить младших, а не о своих удовольствиях думать.

   Саня была уже и не рада, что затеяла этот разговор. Спас положение отец, вернувшийся из леса. Там он со старшими сыновьями заготавливал дрова. Услышав о предстоящем сватовстве, удовлетворённо хмыкнул.

   -- И что разоряешься попусту? – осадил он жену и добавил: -- Выбегала девка всё-таки себе судьбу. И не блажи почем зря. Радуйся, что с Герасимом породнимся. Он хоть и не старшина на деревне, но мужик авторитетный. Через него и мы в деревне за своих будем. Думай лучше, как девку подготовить…

   -- Што её готовить? Уйдёт в другую семью и забудет о родительском доме. А мне ешо детей ростить. Кто на их пропитание будет зарабатывать?

   -- Уймись, Пелагея. Я своё слово сказал. Сама больше по избе крутись, а девку мне не трожь. Через неё, могёт быть, в люди выберемся…



   На чистый четверг Ариша с сёстрами и старой нянькой Груней с утра крутились как заведенные. Готовились к предстоящей светлой Пасхе – Воскрешению Господнему. С раннего утра в печи пекли праздничные сдобные куличи. От них по избе шёл аппетитный аромат. Запасённые яйца уже сварили и выкрасили. Девицы драили полы водой со щёлоком, промывали стены и потолок. Им помогал Андрейка, отпросившийся у тяти не работать в этот день в мастерской. Герасим тоже включился в предпраздничную круговерть. Отправился топить баню.
За этой кутерьмой никто и не заметил, как к околице подъехала подвода, и с неё сошли двое солдат в кавалерийской форме.

   Когда дверь в избу внезапно широко распахнулась, и в её проёме показалась крупная фигура в кавалерийском мундире, а затем раздался такой знакомый голос:

   -- Кто есть в избе? – сёстры, драившие голиками полы, от неожиданности вздрогнули и разом одернули подоткнутые за пояс подолы сарафанов. Первой опомнилась Ариша.

  -- Николка, братик! Ты вернулся!

  Она проворно вытерла руки о передник и бросилась брату на шею. И тут же отпрянула. Брат был совершенно неузнаваем. Где его аккуратная каштановая бородка, где стриженные до ушей вьющиеся волосы? Перед ней стоял крупный, крепкий, коротко стриженный мужик, а лицо гладкое, с крутым подбородком, с щёгольскими аккуратными усиками, концы которых были подкручены вверх. Только серые, точь-в-точь  мамушкины глаза, да голос были родными, до боли знакомыми.

   -- Ну, что затихла? Никак, не узнала меня?

   Николка схватил сестру в охапку и прижал к груди.

   Господи, он, наконец, дома. Наконец закончился этот долгий пятилетний срок армейской муштры. Вот они, родные его – сёстры, старая нянька, ковыляющая к нему с протянутыми руками…

   Он обнял сухонькую старушку, удивившись, как же она изменилась за эти годы. Тётка Груня всхлипнула разок, потом пробормотала:

   -- Как же ты вырос, внучёк! Сподобил Господь, позволил увидать тебя, милый.

   Потом отошедшие от неожиданности младшие сёстры с визгом повисли у него на шее.
 
   В это время за его спиной кто-то негромко кашлянул. Николка тут же отстранил сестёр и пропустил в избу ещё одного солдата в такой же, как и у него форме.

   -- Доброго здоровья вам и благополучия вашему дому, -- произнёс незнакомец, кланяясь. А Николка поспешил представить:

   -- Это мой сослуживец и армейский друг Сухоруков Максим Андреевич. Погостит у нас денёк-другой. Ему  предстоит ещё долгий путь до дома.  Приготовьте нам что-нибудь перекусить с дороги. А то с раннего утра ничего во рту не держали. А где тятя?

   Пока сестры быстренько заканчивали мытьё пола, попутно готовя снедь для перекуса, Николай повёл Максима показать родительскую усадьбу. Заглянули в мастерскую, стеллажи которой вдоль стен были уставлены готовыми гончарными изделиями.

   -- Как же я истосковался по работе, -- негромко произнёс Николай, вдыхая родной и такой знакомый с детства запах. Приятель с удивлением взглянул на него:

   -- Я всегда был уверен, что тебе по душе больше работа с лошадьми…

   -- И это тоже. Знаешь, как здорово, когда в руках мнётся податливая глина, когда неожиданно для себя начинаешь лепить. А потом глядишь, что получилось, и поверить своим глазам не можешь: неужели это твои руки сотворили это чудо.

   -- У меня такого чувства никогда не было. С малых лет всё кручусь по дорожным работам. Сейчас вот вернусь в родительский дом, погощу у матушки, а потом опять в Первопрестольную, там меня уже ждут в артели. Там и зазноба есть у меня. И так, чай, пять лет упущено. Надо навёрстывать.
 
  Они вышли на тропинку, когда по ней уже поднимался Герасим. За ним следом шёл Андрейка.

   Николай обнял отца, в сердце неожиданно защемило, в глазах закипели слёзы. Сам не ожидал, что так растрогается, увидев родное лицо тяти. Тот словно бы и не изменился за прошедшие годы, разве что отяжелел, поднимался по тропинке уже не так торопко, как в прежние годы.

  В избе к тому времени был накрыт стол для перекуса, шумел, поспевая, самовар.
 
  Ариша вопросительно взглянула на отца и, получив безмолвное разрешение, поставила на стол чарки. Тятя  достал непочатую бутылку водки. Берёг её для гостей на праздник. Вот такое время и приспело.

   Максим, заметив, что женщины удалились за печь, задёрнув занавеску, негромко осведомился у Николая:

   -- А что сёстры  с нами не празднуют твоё возвращение?

   -- Не пристало им в мужские дела встревать, -- ответил за сына Герасим. Он разлил по чаркам спиртное, провозгласил тост за возвращение сына домой и слегка пригубил из чарки.

   Максим отметил, что и младший брат Николая так же слегка смочил усы в спиртном и тут же отставил. Николай же выпил чарку махом, как уже и привык за время службы.

   За столом началась беседа о том, как прошли эти годы в деревне и на службе. Что произошло за это время, о чём не писали в письмах друг другу.
Наконец, не утерпев, не дождавшись, когда же тятя затронет тему сватовства, Андрейка известил старшего брата о том, что собирается жениться.

  -- А что, хорошее дело, -- одобрительно усмехнулся Николай. – Пора уже обзаводиться своим гнездом. И кто же эта счастливица? Неужели Саня?

   -- Как ты догадался? --  поразился прозорливости брата Андрейка.

   -- Да что ж тут тайного? Ещё покойница мамушка предрекала тебе в жёны Саню. Молодец, не изменил своей судьбы… Я вот так не могу…

   -- Николка, ты не обидишься, если я женюсь раньше тебя? Нет возможности боле ждать…

   Николай хотел схохмить, поддеть по солдатской привычке неудачно выразившегося брата, но, увидев его глаза, да и посуровевший взгляд отца, тронул за рукав сидевшего рядом друга, мол, не место и не время насмехаться.

   -- Я не спешу обзаводиться семьей, да и невесты на примете нет. Думаю, тятя мне в этом поможет. А ты, коли уж такое дело, женись. Я буду только рад.


   На пасхальную службу отправились всей семьёй. Сёстры шли нарядные, счастливые, гордые тем, что их сопровождают такие видные молодцы. И правда, эффект получился значительный. В храме, где яблоку негде было упасть, то и дело слышались шёпотки, девицы на выданье попеременно исподтишка оглядывались на молодцов, гадая, кто же это такие. Молодиц поражали выправка и умение держаться на людях, особо отличавшие новоприбывших чужаков от местных парней, их внешний лоск, то, как они обхаживали дочерей Герасима. И только когда один из солдат встал рядом с главой семьи, некоторые догадались, что  это же старший сын Николай.
 
   Серафима Алексеевна,  дочь настоятеля храма протоиерея Алексея, вынужденно  приехала из Санкт-Петербурга к отцу на праздник и теперь откровенно скучала. В Гороховке ничего интересного не было. Одно слово -- деревня. Некому показать наряды, сходить в городской сад с девицами, также, как и она, обучающимися на курсах, пообщаться со студентами…

   Со скуки обратила внимание на двух кавалеристов: явные крестьяне, но как их вымуштровали, выправка не хуже, чем у офицеров, и обхождение тоже. Правда, растрачивают его на этих деревенских клуш, до сих пор одетых в старинные сарафаны да душегрейки и укутанных в платки. Захотелось поразить этих мужланов своим нарядом, новой французской шляпкой, которую выпросила у матушки.

   Но ничего не вышло. Мужик, он и есть мужик. Лишь разок скользнув взглядом по расфранчённой барышне, кавалеристы всё своё внимание отдавали стоящим рядом крестьянкам. Видно правду говорят, что бестолку перед свиньями метать жемчуг. У Серафимы сразу переменилось настроение, и она уже собиралась исподволь испортить праздник другим.
 
   Впрочем, эти мужланы так об этом и не узнали, потому что в самый разгар пасхальной службы сквозь толпу прихожан к ней стал пробираться только что прибывший её давний дружок и тайная любовь Георгий Ильич Белогорский. Они хоть из разных сословий, но так уж получилось, что оба оказались в столице и детская привязанность переросла между ними в нечто большее. Впрочем, надежды на брак с барчуком Серафима не питала, но время провести весело и с пользой никогда не забывала. Георгий последнее время всё больше увлекался революционными идеями, которые Серафима в душе не разделяла, но и против них ничего не говорила.

   Георгий внешне почтительно, но с явной долей презрения к толпившимся в храме прихожанам, протискивался в первые ряды, к алтарю. Здесь по давней привычке находились самые почтенные прихожане и должна быть Серафима. Без неё пасхальные праздничные службы были бы неинтересны. Чмокнув ручку своей матери, Георгий огляделся и заметил, что Серафима кого-то высматривает в толпе. Незаметно протиснувшись к ней за спину, Георгий негромко произнёс:

   -- Прошу прощения, мадемуазель, за бестактный вопрос: не меня ли вы выглядываете?

   Серафима от неожиданности невольно вздрогнула и еле сдержала готовый вырваться вопль. Она тут же невпопад перекрестилась, не вслушиваясь в слова отца.

   -- Георгий, откуда вы, как оказались здесь? Вы ведь…

   -- Тш-ш, все вопросы потом, -- шёпотом осадил её Георгий.



   Максим остался в избе Наумкиных на все пасхальные праздники. Николай с неудовольствием заметил, что его товарищ по службе оказывает явные знаки внимания Арише. Та не осталась безучастной к ухаживанию и просто расцвела в эти дни. Всегда домоседка, посвятившая всю себя дому и домочадцам, Ариша вдруг заинтересовалась окрестностями деревни, став добровольным проводником друга своего брата.

   Как-то они вдвоём отправились на близлежащие холмы, которые все деревенские называли Селибами. Снег уже сошёл с них, обнажив тёмные откосы, готовые в скором времени покрыться первой зеленью. Ариша рассказывала Максиму о преданиях, связанных с этими местами, о своей семье, о родителях, о предках.

   -- Ах, Максим Андреевич, знали бы вы, как здесь летом блажат соловьи! Услышишь такое, и жизнь становится краше. А ещё у моего деда Димитрия Николаевича, царствие ему небесное, была присказка. Он всегда нам говорил: пока кукует над Рессой кукушка, не переведётся наш род, будут рождаться потомки. Вот женится Андрейка, глядишь, появится у меня племянник, продолжатель нашего рода. А там и Николка найдёт себе пару…

   -- Ну, а вы, Арина Герасимовна? Что о своей судьбе думаете?
 
   -- Дочери в семье, что отрезанные ломти ковриги. Уходят в другие избы и живут теми порядками, которые там установлены. Хорошо бы, чтобы сосватали в нашу деревню, буду видеть тятю, братиков, сестёр…

   -- Так вас ещё не засватали? – Максим удивлённо оглядел спутницу.

   -- Разве бы я позволила себе одна с парнем гулять, будь засватана? И так теперь по деревне говор пойдёт неприятный, что блудила в лесу не по делу, -- Ариша взглянула на спутника, ожидая ответа. Она искренне надеялась, что тот тут же успокоит её, подбодрит, но Максим вдруг замолчал, о чём-то задумался. Так в молчании и возвратились домой.

   Ариша затихла в тоскливой истоме.  Тлела  надежда, что Максим поговорит с Николкой о ней, что всё обойдётся. Возможно, и не сейчас, но Максим посватается к ней, и разговоры в деревне стихнут. Уж очень ей пришёлся по душе братов товарищ. Не такой, как все остальные деревенские: обходительный, внимательный, не намекающий ни на какие близкие отношения до свадьбы. Арише хотелось определения своей судьбы, хотелось своего дома и чуткого и заботливого мужа, пусть даже и не из своей деревни. Её подруги почти все уже определили свою судьбу: в основном, всех выдали замуж.

   Сватались и к Арише, но тятя  отказал под предлогом, что девица ещё молода. И то верно, ей едва исполнилось шестнадцать, а сватали за тридцатилетнего. Мужик потерял в родах жену, остался с тремя детьми, вот и приглядывал им няньку. Тятя тогда правильно рассудил, что не отдал свою старшую дочь. И так все отрочество провела  в печном углу да воспитывая младших сестёр, и что ж, без передыху её опять впрягать в ярмо?

  Правда, тятя призвал её к себе в мастерскую для совета, как она поглядит на такое супружество? Сказал, что неволить не будет, как она скажет, так и будет. Свататься к ней хочет гороховский мельник, человек на деревне уважаемый, небедный. Может статься, что новая жена будет как сыр в масле кататься. Но ходили некоторые слухи, что его первая жена руки на себя наложила, не пожалела даже нерождённое дитя. Впрочем, это всё были только слухи.  Выданная замуж за мельника дальняя родственница Ариши и её подруга детства на мужа не обижалась, рожала ему детишек исправно.

   И все же Ариша хотела себе другой судьбы: чтобы муж был внимательным и заботливым, чтобы был по душе, чтобы понимал Аришу и поддерживал. Она привыкла к роли хозяйки, которая обо всех заботится, но ей хотелось, чтобы и о ней кто-то думал, жалел и беспокоился, как тятя о мамушке…



   Николай заметил, что Ариша как-то сникла после прогулки по окрестностям деревни, и решил, что с армейским другом пора поговорить серьёзно. Выбрал время, когда Максим  вышел за околицу покурить. Сделал это не преднамеренно, просто в избе отродясь никто не курил.  Поговорили о погоде, о том, что пора двигаться дальше. Время не ждёт. Максиму предстоит работа в Москве. Предлагал он и Николаю подумать над давним своим предложением -- перебраться в Первопрестольную да устроиться в артель мостовщиков.

   -- Максим, что ты думаешь в отношении сестры? – неожиданно спросил Николай.

  -- Ждал от тебя этого вопроса. Арина Герасимовна девушка добрая и привлекательная. Ей бы в городе  жить, с её-то внешностью успех был бы колоссальный. А здесь, в деревне её никто не оценит. Да и умна она и любопытна. Плохо, что неграмотна…

  -- Максим, я же просил не обижать сестру…

  -- Разве я что плохое сказал? – Максим бросил под ноги недокуренную самокрутку. – Сам не знаю, что делать. Если бы довелось раньше её встретить, не раздумывая  сразу женился… а теперь… сам знаешь, есть у меня зазноба, да разве только она? Её отец надысь отписал, что передаст мне в управление свою артель, уже приготовил квартиру, где будем жить семьёй.
 
  -- Тогда не глуми голову Арише, скажи ей всё как есть. Не оставляй сестре надежду. Пусть переживёт разлуку и устраивает свою судьбу. Даст Бог, найдётся и для неё любящий супруг. А ты поезжай домой, там, чай, заждались.
 
   Тот же день Максим улучил момент, чтобы поговорить с Аришей. О чём был тот разговор никому не ведомо. Только на прощание сунул он ей в руку бумажку. Впервые прикоснулся к её руке, сжал в кулаке.

   -- Это адрес мой, Арина Герасимовна. Коли будет нужда какая, отпишите мне, я постараюсь помочь. Прощайте, Арина Герасимовна, не поминайте лихом. А я о вас буду всю жизнь вспоминать.

  Ариша скрылась в печном углу, занялась обычными домашними делами, стараясь затаить в душе непроглядную печаль.



   Днём раньше была засватана для Андрейки Саня Кузнецова. Быстро уговорились насчёт свадебки. Мать Сани, Пелагея, всё сетовала, что девка ещё молода, да приданое не готово. Стоит, мол, погодить годок-другой. Но хозяин избы, отец Сани, гордый тем, что Герасим Димитриевич  с братом Семёном Димитриевичем оказали честь ему, долго ломаться не стал. На стол выставили заготовленные закуски, выпивку, за чаркой и обговорили все вопросы.

   Андрейка сидел как на иголках. К чему все эти разговоры о приданом, о нарядах. Саня ему хороша и в старом сарафане. Главное, чтобы выдали замуж.
Родители меж тем понимали, что от того, что будет дадено за невестой,  будет зависеть и статус её в доме мужа и в деревне.

   Пелагея всё постанывала, что за девкой нечего дать, что рановато её спроваживать из родного дома, при этом она  раз-другой наравне с мужем приложилась к чарке.

   Герасим в душе уже посожалел, что затеял это  сватовство. Будущие сваты были ему неприятны. Но он понимал, что девица-то не виновата. Да и сына было жалко. Сколько тот ждал.  Потому о приданом договорились быстро. Герасим с Семеном, посовещавшись, известили своё решение: что родители дадут за невестой, то и ладно. Остальное добавят  в новой семье.
 
   Андрейка был готов венчаться в чём придётся, лишь бы скорее. Николай усмехнулся его горячности и нетерпению. А вот Ариша, как хозяйка избы, быстро выбила у брата дурь из головы. Она напомнила Андрейке, что надо думать и о чувствах Сани. Каково ей будет стоять перед алтарём в затрапезном одеянии? А потом многие годы слышать укоры соседок, что раз в дом она взята бесприданницей, ей ли высказывать о чём-то своё суждение.

   Ариша развила бурную деятельность. Открыла мамушкин сундук, вместе с сёстрами и нянькой Груней перебрала сложенные там вещи. Перетряхнули и проверили их сохранность. Потом отправилась в мастерскую. Там уже кипела работа. Герасим с сынами готовили товар к обжигу.
 
   Николай настолько соскучился за годы службы по глине, что сразу занялся лепкой фигурок. Радовался, что не разучились руки творить из глины чудеса.
Ариша заглянула в дверь.

   -- Что тебе, дочуш? – увидев её, сразу остановил свой станок Герасим.

  -- Дозвольте, тятюшка, мне поговорить с вами…

   Герасим встал из-за станка, поднялся за дочерью в сени.
-- Что случилось, доча?

   Ариша спрятала руки под передник, чтобы тятя не увидел, как они предательски дрожат.

   -- Тятя, как вы посмотрите на то, если мы Саню к венцу оденем в мамушкин сарафан? – произнеся это, Ариша склонила голову, чтобы не видеть лицо тяти. Уже много лет она старалась не напоминать ему о вещах мамушки. Как-то после смерти Лизаветы девочки забрались в её сундук и стали там копаться. Увидев это, Герасим сурово приказал к вещам не прикасаться, пока не придёт время сёстрам выходить замуж.

   -- Хорошее дело, -- внешне спокойно одобрил предложение дочери Герасим. – Девица должна достойно предстать перед алтарём. Подбери там Сане и другие вещицы. Я не против того. Мамушка была бы рада этому. Она ведь первая Саню приглядела.

   Свадьбу справили, как и положено по чину. На трёх бричках молодежь отправилась на венчание в гороховский храм. После него в избе Герасима состоялся свадебный пир.

   А со следующего дня Саня, убрав косу под платок, уже вошла в печной угол молодой хозяйкой, помощницей Ариши, первенство и главенство которой никто не оспаривал.

   Саня настолько быстро и органично вплелась в жизнь семьи, что никто не заметил внедрения постороннего человека. Словно бы всю жизнь так и жила в этой избе, знала все её обычаи и нравы семьи.



    Лето выдалось благодатным. Уродились зерновые, не подкачал лён, в достатке было овощей. Саня наравне с золовками работала в поле, на сенокосе, так что никто и не заметил, что она носит младенца. Лишь когда, поднимая на телегу слишком большой ворох сена, неожиданно охнула и, схватившись за живот, стала опадать на землю, бывший рядом Андрейка бросился к жене. Тут всё и разъяснилось.
 
   Герасим выговорил сыну, что тот должен оберегать жену от тяжестей, а дочерей попросил быть внимательнее к невестке, тем более, что она должна произвести на свет  его с Лизаветой первого потомка.

   Жизнь, казалось, налаживается. Николай пропадал всё время в мастерской, делал свои фигурки, украшал изготовленные отцом и братом горшки, миски, горлачи, кувшины, рукомои затейливыми рисунками да лепниной.
 
   Герасим меж тем подумывал о жене для старшего сына. Побывал в Есипове у родни Лизаветы. Тесть уже умер, тёща жила в доме младшего сына. Внуков своих, детей Лизаветы, она никогда не забывала, при возможности навещала и всегда с гостинцами. Заботу зятя о сыне приняла к сердцу и обещала пособить в решении судьбы первенца Лизаветы.

   Она и посоветовала обратить внимание на дочь гороховского кузнеца Прохора Киселева, приходившегося ей дальним родственником. Конечно, девица молода ещё, но домовита. К тому же, одна дочь у родителей. Они в ней души не чают.
Шестнадцатилетняя Катерина оказалась крупной, румяной девицей под стать Николаю. И выглядела заметно старше своих лет. К тому же, как и Николай, окончила церковно-приходскую школу, была грамотной и даже читала книги. Одно нехорошо было, что на все случаи она имела своё суждение и предпочитала не слушать ничьих доводов.

   Николаю она приглянулась. Чувство оказалось взаимным. Катерина приглядела суженого ещё на пасхальном богослужении в храме, поразившись тогда облику пришедших на праздник кавалеристов. И тогда же поклялась себе, что не упустит этого краснинского парня и разобьётся вдрызг, но выйдет за него замуж. Настроила на эту мысль и родителей, которые ни в чём не могли перечить своему единственному дитяте. Потому, как только зашёл разговор о сватовстве, гороховские Киселёвы сразу же откликнулись, достойно встретили прибывших сватов и договорились о предстоящей свадьбе. Хотели отложить её на осень, когда соберут урожай, и настанет пора праздников, но тут заартачилась невеста, показав свой крутой норов. Она довольно категорично заявила, что ждать так долго не собирается, и нет ничего страшного в том, если свадьба пройдёт через неделю.

   Герасим переглянулся с двумя своими братьями, которые выступали сватами, потом взглядом спросил у Николая, как ему самоуправство девицы. Тот только пожал плечами: Катерина ему была по душе, а то, что выступала сейчас не по чину, списал на крайнюю молодость и легкомыслие.

   Родители девицы несколько смутились от такого непочтения к мнению старших, но и перечить дочери не стали. Сговорились со сватами о предстоящей свадьбе, о приданом. За дочерью отдавали кроме одёжи и постели ещё швейную машинку, корову-первотёлку, жеребёнка, новую коляску на рессорах, которую отец Катерины сам выковал и собрал на радость дочери. Завели разговор и о том, что молодые могут перебраться в Гороховку, в дом родителей Катерины. Но на это предложение Николай с благодарностью за предложение отказался. Никто из его родни до сего времени в примаки не уходил. Не гоже было так поступать и  первенцу Герасима.

   Свадьба удалась на славу. И конный поезд был нарядный, и всё приданое было выставлено  на всеобщее обозрение. Герасим уступил молодым горницу, перебравшись за печь на палати.

   Новая невестка попыталась завести в печном углу свои порядки, но Ариша при поддержке сестёр и Сани сразу же поставили Катерину на место. Может быть, вскоре она бы и отстояла своё право на первенство как жена старшего сына, но тут пришли мрачные новости. Царь-батюшка начал войну с Германией.

  Военнообязанному мужскому населению предстояло идти воевать. Первым призвали Николая. Всего-то и погулял после армейской службы пять месяцев, да две недели в роли мужа. И вот опять тяготы солдатской доли, на этот раз на настоящей войне.

   Катерина вначале не поняла той трагедии, что свалилась на её только что созданную семью. Была счастлива тем, что замуж вышла за самого завидного в округе парня, по которому страдало не одно девичье сердце, в семью, пусть и небогатую, но ладную. И вдруг все её мечты и надежды разом рухнули.

   Родители Катерины, прознав, что Николая отправляют на войну, сразу же прибыли в Красное. Тесть уединился с Николаем в саду под предлогом того, что нужно обсудить предстоящие проводы, и откровенно признался, что Катерина не выдержит жизни в другой семье, слишком неуступчива и строптива. Предложил, чтобы дочь ждала возвращения мужа в родной избе. Так будет удобно и спокойно всем. Но решение об этом должно исходить от Николая, чтобы не портить дочери жизнь. Мало ли что может произойти на войне.

   Николай, пройдя солдатскую службу, вполне реально представлял себе, что на поле боя он может и погибнуть. Тем более, что в армии он исполнял обязанности  ездового конной упряжки артиллерийского орудия. Потому  он не понаслышке знал, что в любой момент может погибнуть под снарядами противника, пытающегося уничтожить артиллерийскую батарею.

   Тесть, также прошедший солдатскую муштру, реально представлял ситуацию на фронте и возможные потери. Погибнет Николай, а дочь, ещё и не пожив всласть, останется вдовой-приживалкой в семье мужа. На это они с женой были не согласны. Не для того растили единственного, с трудом вымоленного у бога ребёнка, чтобы уготовить ей такую судьбу. Но если заберут дочь из семьи без согласия не только мужа, но и всех домочадцев, за молодухой потянется шлейф сплетен и пересудов, будет опорочено её имя, и, что бы ни случилось в будущем, нормальной жизни ей уже не будет. А она ещё так молода и глупа, что, оставшись в семье мужа, может наделать глупостей, которые ей сельское общество не простит.

   Разговор был долгим и для обоих тяжёлым, но Николай согласился со всеми доводами тестя и пообещал сделать всё таким образом, чтобы доброе имя Катерины не пострадало.

  Посоветовавшись с отцом, он объявил домочадцам, что на то время, пока будут идти военные действия и отсутствовать Николай, Катерина переберётся в семью родителей, чтобы помогать матери по хозяйству, так как той тяжело стало управляться по дому.

   Чтобы односельчанам не показалось странным такое выдворение молодухи из дома, приданое оставили в семье мужа, Катерина забрала только кое-что из одёжи да конную коляску.

   Впрочем,  жителям Красного было уже не до того. Почти в каждый дом пришли уведомления о призыве на военную службу. Полдеревни носили фамилию Наумкиных, и все были в разной степени родства между собой. Объединяло одно – все они направлялись на фронт, в действующую армию.

  Часть вторая. Лихолетье.                   Глава первая.    Возвращение домой.

                                                             Часть вторая.

                                                               Лихолетье.
 
                                                                  Глава первая.
               
                                                             Возвращение домой.

    В приходивших в Красное редких письмах Николай скупо описывал свою жизнь на фронте. Однажды уведомил, что за участие в операции в ходе наступления на врага он получил солдатский георгиевский крест.
 
   Герасим только головой покачал, а его старший брат Семён, которому довелось  во время армейской службы поучаствовать в боевых действиях, реально представил, в какой переделке побывал племянник. А тот, словно оправдываясь за причиненную родным тревогу, уведомлял, что сам жив и здоров и всё у него благополучно.

   Ответы на письма с фронта писала  Катерина. Она тоже получала от мужа весточки и сама подробно описывала ему жизнь деревни, так как периодически наведывалась в Красное к мужниной родне.

   А вести из дома были не очень хорошие. Андрейку тоже забрали на фронт. Попал он в пехоту. И вот уже долгое время о нём ничего не известно. Саня родила девочку, нарекли её Людмилой. Но недолго прожила малышка. Померла от глоточной.

   Тихо, никого не тревожа, преставилась старая нянька Груня. В деревнях пошли плачи и причитания по погибшим. Наумкиных пока эта беда миновала, а вот из Шаликиных уже на двоих пришли известия о гибели.



   Жизнь в избе Герасима текла тихо и безрадостно. Саня в темном траурном платке поверх кички неслышно сновала в печном углу, готовя пойло теленку, Ариша шуровала в печи, устанавливая горшки с похлёбкой и кашей на предстоящий день. Дуняша и Маняша занимались починкой одёжи.

   Герасим спустился в мастерскую, привычно сел за станок, взял ком глины и задумался.
 
   Тяготило его ощущение неизбежности, предчувствие какого-то горя, утраты. Уже два года тянется непонятная, далёкая война, которая собирает почти ежедневно свой страшный урожай жертв. Почти в каждом доме есть или погибшие, или увечные. Возвращающиеся с фронта инвалиды рассказывают о тяжёлом положении в армии, о странных разговорах, ведущихся против царя-батюшки, о слухах, распространяемых на фронте, что в правительстве есть предатели, что вроде бы сама императрица-немка строит козни против государя, хочет продать землю россейскую немцам-супостатам.
 
  В армии среди солдат ведут агитацию непонятные личности. Говорят о свободе, о мире, о том, что землю надо отдать крестьянам, а заводы и фабрики – рабочим. И все подбивают солдат на бузу, подговаривают на непослушание командирам.

   Идёт тихое брожение и среди офицеров. Дошло до того, что солдаты уже и не понимают, где правда, а где происки врага.
 
   В лазаретах, где лечатся солдаты, тоже идёт негласная смута, в городах случаются  сборища горожан, подстрекаемых агитаторами. Люди требуют свободы, равенства. При этом мало кто может вразумительно объяснить, в чём эта свобода и с кем равенство.

   Все эти слухи и неподтверждённые новости будоражат народ, создают неразбериху в умах и настроениях. Солдаты, призванные из деревень, уже устали от войны, они хотят домой, заниматься хозяйством, растить зерно, чтобы было чем кормить детей. А пока в деревнях одни женщины, старики, дети да инвалиды. А война требует всё больше денег, хлеба, новых солдат…

   Герасим каждодневно ждёт вестей о своих сыновьях. Николай, хоть и редко, но пишет домой. Скупо описывает ситуацию на фронте. Изредка извещает о наградах. Принимал участие в Брусиловском прорыве, за что получил второго Георгия. А потом был и третий. А ещё и медали. О ранениях не сообщал. Герасим надеялся, что сия горькая чаша пока миновала его первенца, и древние боги берегут продолжателя его рода.

   Болит душа за второго сына. От Андрейки нет вестей с самого его ухода на фронт. Уж сколь времени миновало, а ничего не известно. Вон, Шаликин Егор, что вместе с Андрейкой призывался, вернулся пораненный. Говорит, что попали с Андрейкой в разные места. И больше он того не видел. А на Степана Наумкина, что тоже был призван с Андрейкой и приходился тому троюродным братом, пришло известие, что погиб при наступлении.

   Тянет душу тревога, свербит, нагоняет мысли безбожные. Герасим уж дважды ходил на погост, сидел у могилы Лизаветы, мысленно просил её помочь Андрейке, если это в её силах. Сам он ничего сделать не может. Разве только молиться о здравии сыновей, чтобы вернулись домой, пусть даже и увечные, но чтобы живые. Ведь не для гибели же растили они с Лизаветой детей, а чтобы пошла по земле поросль Наумкиных, не сгинула с белого света, чтобы пращуры на том свете знали, что их род продолжается…



   В деревне осень пришла рано, едва успели собрать урожай, да расплатиться с податями. Зима ожидалась суровая, голодная. Гончарные изделия брали только самые необходимые, те, без которых в доме не обойтись.

   Вечером в избу пришли брат Семен со Степанидой. Хотели прежде с братом обсудить дело деликатное. Сватается к их Насте Иван Соловьёв из Карпова. Вроде и время тяжёлое, тревожное, а жизнь-то продолжается. Молодые должны жениться. Вот и Иван, вернувшийся по ранению, решил создать семью. И Настя созрела, самое время. И Иван согласен в примаки пойти, в Семенову избу. Только как на это браты посмотрят?

   Герасим, хоть и не старший, но самый рассудительный из братьев. Его слово всегда было весомее других.

   Вот и теперь ждали его решения.

   -- В чём сомнение? – спросил он брата Семёна. – Что время неподходящее? А когда на нашей землице-матушке оно было подходящим? То мор, то неурожай, то война… Да если на это смотреть, род людской прекратится. Согласны молодые меж собой, так пусть и женятся. А вы, родичи, согласны в примаки взять парня с дальней стороны? Всё ли о нём знаете?

   -- Знаем, Герасим Димитриевич, -- почтительно ответила Степанида, -- из дальней родни мужа моей сестрицы. До войны работал мостовщиком в отходе, а так плотник, работу сыщет. Да и в избе мужик нужен. Мы-то старимся, сам знаешь, одна у нас Настюшка, хотим, чтобы не осталась одинокой, когда нас не станет…

   -- Вона, о чём загадываете… А я думал, о малых детушках печётесь… Внуков потетёшкать мечтаете…

   -- И об этом тоже, -- вздохнул Семён. – Так как?

   -- Дело хорошее, никто не осудит вас. Жизнь есть жизнь.

   Свадьбу сыграли тихую, хоть Степаниде и хотелось для единственной дочери счастья и весёлого начала новой жизни. Но не время было. Во многих домах поселились печаль и траур.


   Иван оказался на редкость рукодельным. Стал учиться у тестя гончарному делу, помогать в работе, а в иное время и мастерить лавки, лари для зерна. И Настя расцвела, ходила счастливая и радостная.

   А у Сани тем временем  беда шла за бедой. Не успела схоронить доченьку, пришло известие о гибели старшего брата, потом второго. Страшило безвестие о судьбе Андрея. Она уже все глаза выплакала, молясь о муже, прося Господа вернуть его домой живого, пусть калечного, пусть больного, но только чтобы был жив.

   И однажды Господь внял её молитвам. Вьюжной декабрьской ночью, аккурат в самые Никольские холода, в избу постучались. Негромко, неагрессивно, но настойчиво.

   Герасим, только улёгшийся на лавку, вздохнув, поднялся. Время неспокойное, мало ли что случилось. Отпер дверь, глянул на стоящего в темноте человека, а сердце вдруг гулко стукнуло в груди в ожидании чего-то необычного.
 
   -- Проходи, мил человек, что за дверью стоять, -- пригласил незнакомца, а сам зажёг свечку, поставил на стол.

   -- Тятя, не узнаёте меня? – сипло, словно придушено прошептал незнакомец. И это детское обращение, и интонации, несмотря на незнакомый тембр голоса, всё подсказало отцу, что перед ним его младший сын.

   -- Андрейка, ты ли? – всё ещё не веря своей догадке, почти прошептал он, уже обнимая пришельца.

   -- Я, я, тятюшка. Как же я долго вас не видел. Только поостерегитесь обнимать меня, я весь во вшах. Вначале бы обмыться. А то занесу заразу в избу.

   -- Ох, ты, Господи, это мы счас, – засуетился Герасим, чувствуя, как предательски задрожали руки. Сын, о котором не было известий почитай два года, явился домой, и на первый взгляд, вполне не увечный.

   -- Саня, доня, подымайся, -- позвал он негромко. На печи зашевелились. – Вставай, дочуш, радость у нас. Андрейка вернулся.

   Тотчас с лежанки спустилась заспанная Саня, накинувшая на плечи кофту и повязавшая на голову платок. Она вначале недоверчиво вгляделась в незнакомца, потом хотела броситься ему на грудь, но тот остановил.

   -- Санюшка, сердце моё, мне бы переодеться и помыться…

   Разбуженные голосами, проснулись и сёстры. Ариша проворно приступила к розжигу самовара, Дуняша бросилась к сундукам доставать братову одёжу, Герасим с Маняшей отправились топить баню. У каждого в душе было ликование. Наконец-то вернулся пропавший столь давно сын, брат и муж. Каждому хотелось его расспросить о прошедшем времени и рассказать новости, но все понимали, что этому ещё придёт время. А пока торопились выполнить просьбы брата. Время суровое. И все уже знали, что принесённая в избу зараза может наделать много бед.

   В бане, пока разгоралась печь и сёстры с тятей носили воду в котёл, Андрейка попросил жену остричь ему волосы, сбрил бороду и усы, скинул старую одёжу. И пока он заворачивался в старый тулуп, Саня с болью в свете свечи узрела, насколько он истощён и по всему видно, болен.

  Не дожидаясь пара, Андрейка долго мылся в чуть нагретой бане, переодически покашливая. Саня мылила его спину с выступающими позвонками, с какими-то непонятными пятнами и ужасалась тому, как постарел её муж. Она не берегла мыла, соскребала жёсткой мочалкой с него всю скопившуюся грязь и вместе с ней и годы расставаний. О чём они в то время говорили друг с другом, знал только Господь.

   Вернулся в избу Андрей уже в чистом исподнем, закутанный в отцов полушубок. Герасим усадил сына подле себя, разбавил из шумящего самовара  крепкую ароматную заварку, пододвинул свежие, только что испечённые Аришей в печурке пышки. Глядя, как жадно ест сын, ощутил, насколько тот голоден. А когда тот вдруг ни с того, ни с сего зашёлся в тяжёлом, изматывающем кашле, не на шутку испугался, поняв, что сын серьёзно болен.

   -- Не бойтесь, тятя, эта болезнь не заразная, -- отдышавшись, хрипло произнёс Андрей.

   -- А даже и заразная, что с того? Ты мой сын, моя кровь, я готов за тебя жизнь отдать…

   -- Благодарствую, тятюшка, на добром слове. Только болезнь моя не от заразы, а от войны, и ничем её не вылечишь. Я из тех, кто попал под газы. Германцы  на нас, на наши окопы, выпустили какую-то отраву. Все, кто оказались в ближних окопах, погибли, а кто, как я, были подальше, да повыше, те живы остались. Да только разве это жизнь?  Кашель  внутренности разрывает. В лазарете сказывали, что лёгкие все испорчены. Долго лечили нас, да только доктора и сами не знают, как вылечить. А потом по домам отправили умирать… Я вот в Красное добирался почитай месяц. А многим ещё дальше. Доберутся ли?

   Андрей передёрнул плечами, вспоминая проделанный путь, ночёвки на полу вокзалов, переполненные вагоны, толпы людей, куда-то движущиеся, словно, кем-то нарочно поднятые с обжитых мест и кинутые в водоворот событий. На вокзалах шум от непонятных разговоров, призывы прекратить войну… Среди толпы народа то и дело проглядывают увечные в старой армейской амуниции, просящие подаяния…

   Саня прожарила вещи мужа. Какие перестирала, а ветхие просто сожгла, промыла баню, чтобы нечисти и заразы не осталось ни в одном углу. Душа ликовала. Пусть больной пришёл Андрейка, но ведь живой. Даст Бог, к лету оклемается, а она, Саня, сделает всё, чтобы муж поскорее поправился.
Андрей и, правда, довольно быстро стал чувствовать себя крепче, увереннее. Вскоре отправился в гончарную мастерскую, уселся за станок, но долго работать не мог. Влажность глины, согбенность над кругом или что другое, но вызывали в нём приступы кашля.

   Герасим, видя мучения сына, запретил тому работать в мастерской. Есть много других мужских дел.

   В это время познакомился Андрей с мужем двоюродной сестры Насти Иваном. Тот любил столярничать, стал учить и Андрея. В избе  появились новые резные полки для посуды, лавки. Планировал смастерить в сенях большой ларь под зерно.



   У Ивана Соловьёва стали частенько собираться  вернувшиеся с фронта односельчане. Все они прошли через суровые испытания, лишились здоровья, стали калеками. И им хотелось верить, что все эти потери были ненапрасными.
 Велись крамольные разговоры о предательстве, о том, что богачи в столице бесятся с жиру, не знают, как ещё подлее изничтожить бедный народ. Что вокруг царя-батюшки зреет заговор. Что народ в городах бунтует…

   Но в Красном, как впрочем, и во всех ближайших деревнях, жизнь мало  чем изменилась за это время. Крестьянская доля ведь испокон веку известная: работай с зари до зари, не покладая рук, без продыху, чтобы только прокормить детей. И каждый день наполнен особым смыслом. Надо, в первую очередь, обиходить скотину, потому что без неё в деревне не проживёшь. Надо загодя готовить инвентарь полевой, потому что, чуть запоздаешь с работами, можешь остаться без урожая.

   Этот уклад жизни, сложившийся веками, был основой каждой сельской семьи, каждого рода, он был стержнем их самосознания и миропонимания. И вот новые, тревожные разговоры о равенстве, какие-то смутные ожидания перемен, исподволь будоражили возвращающихся с фронта солдат. Многие впервые увидели совсем другую жизнь. В  городах не требовалось вот так каждодневно по заведенному предками порядку вести жизнь, полную лишений с позиций горожанина, но наполненную смыслом и пониманием возложенных на них обязанностей -- для селянина.

   Молодые крестьяне, вырванные из обыденности сельской общины, где всё подчинено единой цели, вдруг узрели совсем иной мир, иные интересы и заботы, которые волновали их ровесников в городах. Это было странно и непонятно. Но жизнь в городах крестьянам казалась более лёгкой, а блага более доступными. А тут ещё звучащие со всех сторон призывы всё отобрать у богатеев и поделить поровну. Это было так притягательно, будоражило умы, хотелось всего сразу и сейчас.

   Правда, в деревнях богачей не наблюдалось. Разве что лавочники да кабатчики. Да ещё приходские священники. Впрочем, были в округе и помещики, но по большей части они обитали в городах, лишь летом наведываясь в свои имения.

   В Красном никого из перечисленных выше не было. Деревня небольшая, за последние годы заметно обезлюдевшая. Часть жителей в голодные годы ушла в города за лучшей долей, а те, что остались, тянули свою тяжёлую ношу, почти не выделяясь среди своих соседей. Нет, были, конечно, и среди них бедняки. Это уж как получалось. У кого-то детей один-два, да сами родители крепкие да рукодельные. Минуты не сидят сложа руки. А есть семьи, где что ни год, то ребятёнок. Какой уж там достаток, быть бы живу. Но и с детьми, коли родители с головой, да приучают сызмальства к труду и порядку, есть хлеб в избе.
К сожалению, городские забавы, вроде выпивки без дела, просто для успокоения души, уже заметно заразили сельские общины. Многие, надорвавшись на тяжелом крестьянском труде, почувствовали сладость в отупляющем алкогольном угаре, когда забываются все невзгоды, а вместе с ними и обязанности перед родом, перед детьми, которых необходимо кормить, перед стариками-родителями, которых надо досматривать, остаётся только блаженное отупляющее бездействие и бездумье.



   В избе Герасима всё шло своим чередом, заведённым издавна порядком. Андрей стараниями Сани заметно поправился, посвежел. Он управлялся со скотиной, чистил двор, вдыхал запахи, привычные с раннего детства, и радовался тому, что дождался прихода весны. Скоро лето, а с ним и ожидание новых событий.
Весенние работы на своём наделе захватили его так, что и забыл про болезнь. И Саня радовалась, что муж повеселел, втянулся в повседневный сельский уклад, и даст Бог, оклемается, и всё будет хорошо.

   Вместе всей семьёй отсеялись, женщины высадили рассаду на капустищах, занялись огородами. Впереди был сенокос. А пока в свободные минуты сёстры с Саней бежали в лес, собирать травы, ягоды, запасать веники для бани.

   События, происходящие в большом мире, как-то ушли на второй план. Доносились изредка сообщения о волнениях в столице, но это было уже так привычно и не особо будоражило умы односельчан. Уездные города – что Мосальск, что Юхнов – находились на удалении, и бушующие там страсти почти не доходили до Красного. Как-то приезжали агитаторы из Мосальска, собирали народ на собрание, что-то говорили о выборах в советы, о партиях, о большевиках, но сельчане были заняты своими проблемами. Лето и осень требуют напряжения всех сил. Так что, выслушав ораторов, большинство быстро покинуло собрание. В патриархальной деревне многие призывы чужаков были просто не восприняты. Но солдаты, вернувшиеся с фронта, хорошо поняли то, о чём говорили агитаторы. Одним из активистов стал и Иван Соловьёв.

   Осень принесла новые заботы. Герасим и Андрей заготавливали глину впрок. Думали заняться в межсезонье гончарным промыслом, как в былые времена, в полную силу. Зима обещала быть суровой. Нужно было думать, как  прожить до следующего тепла.

   В мире творилось что-то непонятное и тревожное, а потому в отход идти не планировали. Впрочем, и некому было. Андрей не ходок, Герасим вроде и собирался, но понимал, что без него одни бабы да сын не справятся с хозяйством, а посылать дочерей, как делали иные, отец не считал возможным. Хотя Ариша и просила отпустить её на работу в Москву.
 
   Беспокоило Герасима и какое-то подавленное состояние сына. Однажды, заготавливая глину, он спросил у Андрея, что того тревожит, что вызывает беспокойство. Тот опустил голову, долго молчал, потом взглянул на отца:

   -- Не будет у меня наследников, тятя. Газы, проклятые, всё порушили. Сказывали доктора, что не жильцы мы. Видать, и правда. Санюшка, голубушка, ждёт, надеется. А не будет ничего. Сказать ей боюсь. Потерять её боюсь и лишить надежды боюсь. Тяжко на душе, словно предал её…

   Глаза Андрея наполнились слезами, он закусил губу и отвернулся.

   Герасим ощутил всю тяжесть скрываемого сыном горя. Значит, не судьба сыну продолжить дальше род. И Сане, которая так заботится об Андрее, не познать больше радости материнства. Да и дочери уже пересиживают в девицах, потому что женихи их все на фронте, а кто и голову сложил, и могут они остаться вековухами, засохшими сучками на родовом древе, не принёсшими плодов в виде наследников. И некому будет в родительские дни принести на погост поминание предкам. Остался один Николка, только где он? Когда вернётся домой?
 
   Но ничего этого не сказал сыну. Зачем бередить рану. Лишь обнял за плечи и притянул к себе.

   Разговор с Саней получился сам собой несколько времени спустя случайно.

   Герасим отправился на Селибы заготовить веников для двора. Хотелось побыть наедине с собой и древними богами предков. Только на Селибах он ощущал то упокоение и ощущение благодати, которых так не хватало ему в храме. Только здесь, в тиши деревьев, привалившись к стволу дуба, мог он отдаться на волю чувств, обратиться с просьбой к богам, рассказать им о тяготах, душащих его волю.

   Поднимаясь на холм по тропинке, ведущей к дубу, вдруг заметил знакомую душегрейку и платок. Сердце всколыхнулось радостью, как в молодости, в первые годы супружества. Лизавета! Это знамение! Но потом вспомнил, что одежду жены он сам разрешил отдать снохе. Но что здесь делает Саня? Она ведь не верит в древних богов.

   Хотел незаметно уйти, чтобы не смущать сноху, но тут услыхал негромкие причитания, до слуха долетели слова о горькой доле, о том, что не простил Андрейка потери доченьки, не хочет более думать о детках, не желает приголубить жену как раньше. И горький вопрос: что же делать, как жить далее? Жизни без Андрейки не представляет себе и руки ему связывать не хочет. В церкви не нашла ответа на эти вопросы, вот и пришла на Селибы, может старый дуб подскажет…

   Из глаз Сани лились горькие слёзы. Она и не заметила, что сзади к ней подошёл кто-то. Оглянулась, а это свёкор. Тоже со слезами на глазах.

   -- Окстись, донюшка. Не рви свою душеньку. Не разлюбил тебя Андрейка. Тяжело ему также, как и тебе. Не может признаться в болезни своей. Погубили его проклятые газы, не будет у вас больше деток. Одни вы друг у друга, горемычные. Не бросай его, Санюшка…

   -- Тятюшка, как вы такое могли подумать? Я и минуты прожить без него не мыслю. Каждое мгновение с ним рядом для меня в радость…

   -- Вот и ладно, доня. Не сказывай, что я тебе поведал, не моя это тайна. Сам Андрейка тебе расскажет. А что случайно здесь оказался, видно, боги направили сюда, чтоб ты ничего непоправимого не свершила, доня. Прости, что вмешался в вашу жизнь, но вы мои дети, у меня за вас болит сердце. Иди, Санюшка, к мужу. Ты у него  самое ценное в его горемычной жизни, поддерживай его, а он тебя не оставит никогда. Иди…

   Герасим ещё долго сидел у дуба, благодаря богов за своевременное внушение прийти на Селибы. Он верил, что у сына с Саней всё будет ладно. Все недосказанности уйдут, они поймут друг друга…



   Николай пришёл в деревню как-то тихо и незаметно. В старой солдатской шинели и с котомкой за плечами.

   Вроде и день ещё, да только низкие снеговые тучи придавили небо к земле, наполнили пространство каким-то сумеречным светом. Словно как перед концом времён.
 
   На улице никого. Заколоченных изб за эти годы только прибавилось. Деревня словно вымерла. Не слышно собачьего брёха, мычания коров, петушиного крика или иного шума, так запомнившегося с прежних мирных лет.

   В избе был ещё больший сумрак и какое-то запустение. Только в печном углу слышалось копошение. На звук открываемой двери никто не откликнулся. Тогда Николай негромко постучал.

   Занавеска качнулась, из-за неё выглянула женская голова в платке и с косой через плечо. Что-то до боли знакомое мелькнуло в этом видении, что-то родное и почти забытое. Вот точно также смотрела на него мамушка…

   -- Ариша, ты ли это? – тихо произнёс, не решаясь прервать ощущение мимолётности охватившего его счастья.

   Девица вгляделась в незнакомца, потом бросилась к нему на шею.

   -- Николка! Счастье-то какое! Ты вернулся! Раздевайся скорее. Сейчас тятю кликну…

   Ариша затормошила брата, стаскивая с него котомку, потом шинель.

   -- Погоди, Ариша, не торопи. – Николай выпростался из шинели и отстранил сестру.

   -- Вот, возьми этот узелок, спрячь его так, чтобы сразу не сыскали. Время теперь такое, что за это и убить могут, -- с этими словами брат вытащил из котомки что-то замотанное в тряпице.

   -- Что это, братик?

   -- Всё, что есть у меня ценного, всё, чего я достиг в этой жизни, итоги моей доблести. Да только по нынешнему времени они могут стать причиной гибели. Вот, смотри, -- Николай развернул  тряпицу, внутри оказались несколько наград. Ариша заворожено смотрела на солдатские георгиевские кресты, на медали…

   -- Убери подальше от сторонних глаз. Да и своим не стоит показывать… пока.
Ариша кивнула головой, молча свернула награды в тряпицу и скрылась в горнице. Назад вернулась с узелком чистого исподнего.

   -- А где отец, сёстры? Где Андрейка и Саня?

   -- Тятя у себя в мастерской,   Андрейка с Саней на собрании в избе дяди Семёна,  Дуняша и Маняша ушли  проведать роженицу…

   -- Ну, и ладно. Поговорим немного, пока никого нет. Ты ещё помнишь друга моего по солдатской службе…

   -- Максима Андреевича? Как же, помню… -- мгновенно зарделась Ариша.

   -- Поклон тебе передавал. Был я у него проездом на обратном пути. Спрашивал он, не выдали ли тебя замуж. Звал меня к себе в артель, да у меня одно желание – домой вернуться…

   -- А… сам-то он как?  Жив-здоров ли?

   -- С виду здоров. Тоже воевал. Но цел. А детишки его померли от тифа весной. Очень по ним сокрушается…

   Ариша склонила голову, концом платка вытерла слезинку.
 
   -- У нас ведь тоже у Санюшки доченька померла, а надысь у дяди Василия мальца схоронили. Детки помирают от нынешней жизни тяжёлой, от бескормицы…

   -- Давно ли была здесь Катерина? – словно нехотя, как-то придушенно и как бы мимоходом осведомился Николай.

   -- Заезжает изредка. Теперь-то реже. Её жеребчика забрали солдаты. Как это они сказали – икспирировали, что ли…

   -- Экспроприировали, кажись, так это зовётся. Ну, понятно. Ждёт ли меня?

   -- Конечно, ждёт. Всё время о тебе говорит.

   -- Ну, что ж, отдышусь дома и поеду за ней, а пока пойду к отцу, обниму его, поздоровкаюсь.

   Герасим сидел за станком, готовя горшки для похлёбок. Сразу и не обратил внимания на вошедшего. Подумалось, что старшая дочь опять пришла по своим делам. Больше в избе никого не было. Потом оглянулся в сторону двери, и сердце мгновенно застучало. У притолоки стоял Николка.

   Сын обнял Герасима, прижался, как в детстве, на мгновение, потом отпустил.
 
   -- Здравствуйте, тятя. Сколь времени не виделись, почитай четыре года…

   -- Уже более будет. Совсем вернулся, али на побывку?

   -- Совсем, тятя, совсем. Отвоевался. Руки по работе соскучились. Сколько же можно в окопах вшей кормить? Надо делом заниматься…

   -- Пойдём, сынок, перекусишь с дороги, чем бог послал. Ариша незадолго перед тобой звала меня...



   Герасим чуть не силком вывел сына из мастерской, видя, что тот уже намеривается присесть за второй станок. А Николай вдыхал запах глины, и он казался ему необыкновенным, особенным, не таким, как в сырых военных окопах. Здесь глина пахла домом, благополучием и миром…

   За обедом поговорили о положении в стране, о новой власти. Даже сюда, в глухую провинцию долетают её отголоски, а что творится в центре?

   Вечером собрались родственники и близкие знакомые. Всем хотелось расспросить о положении в мире, о том, что творится в столице, когда же закончится война и эта неразбериха.

   Николай всё больше помалкивал, отделываясь односложными ответами. Да и что скажешь в это неспокойное время, когда любое необдуманное слово может стоить головы. Кратко поведал, что комиссован домой после контузии. Войны вроде бы и нет, но и мира тоже. Все победы армии прошлых лет перечёркнуты, с германцами подписан мирный договор, но в ущерб России. Солдаты устали от войны, а ещё больше от непонимания ситуации и в окопах, и в стране. Бьются теперь друг с другом. За что, многие и не понимают. Назревают новые события, потому что тех чаяний и надежд, что ждал народ, не случилось. В больших городах кругом разброд и шатание. В целом, сказывают, в стране идёт гражданская война…

   Иван Соловьёв, в последнее время возглавивший деревенский комитет бедноты, тут же взвился в возмущении: почто Николай, с виду вполне здоровый, решил вернуться в деревню, а не остался защищать новую власть? Не дезертир ли случаем? И что за крамольные речи ведёт…

   -- Прости, Иван, что спрашиваю, но сколь времени ты был на фронте? – Николай внимательно оглядел довольно упитанного и самоуверенного родственника.

   -- Я честно семь месяцев сражался на передовой и по ранению был комиссован…

   -- А я пять лет отбыл в армии по призыву, да более четырёх лет в окопах вшей кормил. Дважды ранен и несколько раз контужен. Мне пошёл четвертый десяток, а семьи нет, детей пока тоже. Хорошо тебе рассуждать, живя под тёплым боком у жены, а ты побудь столько, сколько я пробыл в окопах, тогда и разговаривай. – Николай усмехнулся и добавил, -- что ж ты выискиваешь дезертиров, срамишь их, а сам в тылу за спиной у жены прячешься?

   Настя, до того сидевшая рядом с мужем, внезапно вскочила, выпячивая круглый живот:

   -- Да как ты смеешь его попрекать? Завидуешь, что у меня с Ваней всё налажено? Что вот скоро ребеночка родим? Сам-то бросил молодую жену и сколь лет носа в деревню не казал, а теперь и моего мужика хочешь спровадить?

   Родичи смущённо засмеялись, сглаживая неловкость.

   Николай покачал головой:

   -- Вот видишь, Иван, в своём-то глазу и бревна не разглядишь, а судишь о других…

   Готовую вспыхнуть ссору загасили родители Насти. И всё-таки какой-то осадок остался.
 
   Поздно вечером, при свете лучины, так как ни свечей, ни масла не было, когда уже все родственники разошлись и в избе остались лишь свои, Герасим спросил у сына, собирается ли тот забирать жену от родителей или сам пойдёт в примаки. Сваты за последнее время забогатели, нанимают батраков, скупают земельные наделы… Может быть, Николай решит, что в достатке ему сподручнее жить?

    -- Завтра заберу Катерину домой, ежели, конечно, она согласится, а нет, так не будет и разговора. Мне дети нужны, а не богатство. Тем более, в это смутное время, -- Николай подкрутил кончики своих усов и встал из-за стола. – Пойду подышу воздухом на улице, привык быть на просторе, -- пояснил своё внезапное решение.

   Следом за ним вышел и Андрей, кутаясь в тулуп. Николай облокотился о перила крыльца, обвёл взглядом кромешную темноту, кое-где прерываемую слабым мерцанием огоньков в оконцах.

   -- Как же я долго ждал этого часа, чтобы вот так выйти на крыльцо, вдохнуть полной грудью, ощутить ароматы родных мест. – Николай привалился затылком к резному столбу крыльца, взглянул в сторону брата, почти не угадываемого на фоне ночного неба. Немного помолчал, потом признался: – Я ведь тоже по ранению вернулся, Андрейка. Нельзя мне тяжестей поднимать, хотя как без этого жить на деревне, не мыслю. Ранение не из тяжёлых, но комиссован подчистую…

   -- Что же ты об этом не сказал Ивану. Сейчас же с дезертирами строго. Время тяжёлое, сам видел, поди…

   -- Не хотелось выворачивать своё исподнее перед людьми. Стыдно. Хотя… Я гляжу, и здесь пена вскипает на народном несчастье…

   -- Ты о чём, Николка?

   -- Так, о своём. Как-нибудь расскажу.



   Наутро, едва забрезжил рассвет, к дому подкатили ладные санки. Из них проворно выскочила молодуха в расписной шали и дохе. Оббив валенки от снега, торопко взбежала по ступеням крыльца, распахнула дверь сеней. Тут и столкнулась с Николаем.

   -- Коленька, ты пошто за мной не послал, как вернулся? Али забыл, что я венчанная тебе жена? Али порядки новые воспринял? – тут же набросилась на него с упрёками молодуха.
 
   А он от изумления не мог вымолвить ни слова. За прошедшие годы Катерина успела расцвести и войти в молодую женскую силу. Крупная красавица с ярким румянцем во все щёки, сочными алыми губами бантиком, карими глазами под соболиными бровями.

   -- Катенька, ты ли это? – в полном изумлении прошептал Николай. Он схватил жену в объятья, прижался к её щеке, вдохнул запах волос. Сколько времени мечтал об этой минуте, сколько раз представлял эту встречу…

   -- Собирайся, Коленька, едем домой. Мама и папа ждут нас. Уж и комнату нам приготовили…

   -- Ты о чем, Катя? – Николай невольно отстранился от жены. – Какая комната? Я в своём доме. В примаки, запомни, никогда не пойду. Хочешь жить со мной здесь, оставайся, не хочешь, удерживать не буду.

   Катерина внимательно вгляделась в лицо мужа. Крутой, бритый подбородок, лихо закрученные кавалерийские усы, так поразившие её в первые дни знакомства, твёрдый и холодный взгляд серых глаз и резкие складки морщин у рта. Перед ней был не тот придуманный в девических мечтаниях воздушный образ покладистого парня, готового исполнить любое её желание, и не тот улыбчивый и подшучивающий над её неопытностью муж, а жёсткий и непреклонный мужик, почти ей незнакомый, суровый и… чужой. За годы разлуки Катерина придумала себе образ любимого, который совсем не походил на реальность. Но именно этот суровый мужик и был её настоящим мужем. Её. Уступать она его никому не собиралась. Но и полностью покоряться не хотела. Однако, понимала, что, не уступив сейчас, может потерять его навсегда.

   -- Как скажешь, Коленька. Здесь будем жить, так здесь. Я на всё согласная. Лишь бы рядом с тобой.

   -- Вот и ладно. Идём в избу.

   Тем же днём привезли вещи Катеринины, и молодые опять заняли горенку.



   К весне Катерина оповестила Николая, что осенью у них будет пополнение. Это известие наполнило избу ожиданием счастья. Никакие превратности жизни не могли затмить этой радости. Катерине прощали и её своенравность, и неуступчивость, и стремление главенствовать, и определённую долю лени. Любила она трудную или грязную работу спровадить на золовок, а больше на Саню, которая всегда молча сносила все причуды невестки.

   Впрочем, вскоре после возвращения Николая в деревню, комитетом бедноты было принято решение об организации в деревне вечерней школы для ликвидации безграмотности среди взрослого населения. Распоряжение пришло сверху, из уезда.
 
   Так как Николай был грамотным, то Иван Соловьёв принялся уговаривать его заняться обучением грамоте односельчан. Приглашать учителей со стороны не хотелось.

   Вечерами мужики собирались в мастерской Герасима, рассаживались на лавках и приступали к занятиям. Обучались читать, писать и считать.

   Если с мужской частью деревни дело обстояло нормально, то с женской была беда. Катерина устроила мужу скандал, категорически воспротивившись тому, чтобы он учил грамоте женщин. Дошло до того, что, не выдержав  упрёков, Николай предложил ей самой заняться их обучением.

   Соловьеву пришлось объясняться в укоме: почему вместо направленных  городом учителей, с населением занимаются местные. С трудом он убедил начальство, что так будет лучше, что учителя не подкулачники, линию партии понимают правильно. Правда, в этом уверении сам был  перед собой не особенно честен. Николай мужик самостоятельный, жизнью тёртый, вслух ничего против новой власти не говоривший. Но ведь чужая душа потёмки. Всё ж таки прошёл солдатскую муштру, почитай, десяток лет. Мало ли что там в голову вбили. Однако Иван знал, что Николай  сельчан с пути не сбивает. Вон, и жену от кулаков-родителей забрал и твёрдой рукой правит в семье, заставил её обучать грамоте деревенских баб. Обязательно на занятиях линию партии разъясняет так, как положено, а не как в ум придёт.



   Как-то в гости к Соловьевым заглянул Егор Гусев из Каплина. Деревня его находится верстах в десяти от Красного, но оба – и Соловьёв и Гусев – были членами одной партячейки. Гусеву давно хотелось организовать у себя в деревне курсы по ликвидации безграмотности. Потому, узнав на очередном заседании партячейки, что в  Красном вопрос этот решён своими силами, пришёл к однопартийцу за советом.

   Иван как раз занимался изготовлением ларя для зерна, одновременно покачивая подвешенную к потолочной балке зыбку, в которой пускал пузыри малец-сосунок.

   Жена Ивана Настя возилась в печном углу, тёща сидела у окна, где было больше света, и что-то вязала на спицах. Такая идиллия семейного счастья почему-то остро скребанула по сердцу гостя. Сам он из бедняцкой семьи, рано потерял родителей, старшие братья давно уехали на заработки, да так и не вернулись. Вот и приходилось мыкать одиночество в бедной и неухоженной избе. Потому всего себя отдавал партийной работе.

   За самоваром, который быстро раскочегарила Настя, поговорили о делах насущных. О  предстоящих весенних полевых работах, о набирающих силу кулаках и подкулачниках, которые исподтишка вредят новой народной власти. О  том, как продвигается борьба в этом направлении и что говорится об этом в новых указаниях и распоряжениях волостного и уездного руководства парторганизации. Потом Гусев попросил помощи и совета в организации курсов по ликвидации безграмотности. Дело в том, что в его деревне тех, кто был грамотен, не наблюдалось. Просить помощи, кроме Соловьева,  не у кого.

   -- Сходим сейчас к родственникам, -- предложил Иван. – Они из середняков, но старший сын шибко грамотный. Закончил в детстве церковно-приходскую школу, учит сейчас наших мужиков.  Мутный какой-то тип, никак не раскушу его. Вроде и за советскую власть, а на деле, как какой-то кулак, сам торчит в своей мастерской, фигурки лепит, потом на базаре с отцом продаёт. Привлекал его к нашей работе, так он всё переводит в шутку. Давно бы прижать его надо к ногтю, да пока польза от него есть…

   -- Так что же ты меня туда ведёшь?

   -- Вот он тебе и подскажет, как наладить обучение…

   -- Рискуешь ты, брат, за такое по головке не погладят, сам знаешь где. -- Гусев покачал в раздумье головой, стоит ли связываться с таким непонятным типом.

   -- Ладно, это я лишку присочинил. – Пошёл на попятный Иван. -- Ничего  он мужик, нежадный, помогает многим нашим беднякам. Идём, не бойся.
Гусев внимательно осмотрел высокую избу на шесть окон, которая казалась ещё выше оттого, что стояла на самой крутом месте деревни, рядом с глубоким оврагом.  Стена подклети, сложенная со стороны оврага из крупных каменных глыб,  создавала впечатление его двухэтажности . От дороги к сеням вело высокое крыльцо на шесть ступенек, всё резное, как и наличники на окнах.

   -- Здесь, гляжу, точно богатеи-мироеды живут, -- недовольно проворчал Гусев. – Ишь, как изукрасили избу.

   -- Да не. Это Андрей, младший сын хозяина балуется. На войне  хлебнул газов, теперь вот доживает, как может. С горшками возиться здоровье не дозволяет, вся требуха поражена. А с деревом, вроде как, и ничего. Начинал у меня учиться столярному делу, а потом наловчился узоры резать. Вишь, какие. Откуда только берёт что…

   В избе, куда они зашли из сеней, Егор первым делом глянул в красный угол, на образа. Рука сама потянулась ко лбу. Но он тут же её остановил на полпути, огладил свою небольшую бородку, произнёс следом за Иваном:

   -- Мир вашему дому, хозяева…

   И тут увидел, что в помещении никого, кроме сидящей у окна на лавке девицы, нет. Та уткнулась в книжку и что-то негромко говорила сама себе.
Сердце Егора мгновенно стукнуло. До того эта девица показалась ладной да пригожей. Льняная коса, перекинутая через плечо на грудь, кудряшки вкруг лица, опрятный фартук и эта книжка в руках. Просто чудо какое-то. Давно не видывал такого пригожества. Свои, деревенские как-то давно уже примелькались и не тревожили душу. А тут такое…

   Впрочем, Иван Соловьёв его смущения и восторга не ощутил. Для него эта девица была лишь одной из родственниц жены и совсем не волновала его мужское естество.

   -- Здравствуй, Дуняша.
 
   Девица от неожиданности вскинулась, прикрыла лицо книжкой.

   -- Ой, кто это? – испуганно пискнула, потом вгляделась в вошедших и облегчённо вздохнула, -- ах, это ты, Ваня, здравствуй. Испужал меня как. Ты к тяте, небось? А это кто с тобой?

   -- Дуняш, нам бы словом перемолвиться с Николаем. Где он?

   -- Знамо дело, в мастерской, с тятей работают.

   -- Ну, тогда мы к ним спустимся…

   Дуняша мельком взглянула на спутника Ивана и скромно потупила взгляд.



   Тот же день Егор обсудил с Николаем все волновавшие его вопросы, остался по приглашению хозяина избы отобедать, чем бог послал. И впервые увидел всю семью в сборе. Трое мужчин да пятеро женщин. Все в силе. Им ли не содержать такое хозяйство в порядке.

   Впрочем, скребануло его то, что в отличие от других, виденных им деревенских семей, здесь ели не из общей чашки, а у каждого была своя миска. Поставили ещё одну и для гостя, и ложку деревянную предложили. Одна из женщин, по всему видать, старшая дочь хозяина, достала из печи горшок с похлёбкой и выставила на стол, другая подала хозяину каравай хлеба, тот нарезал его на ломти. Первым налили похлёбку хозяину, потом гостю и мужчинам, а затем уж и женщинам. Хозяин что-то пробормотал себе под нос, но явно не молитву, потом пригласил к трапезе.

   Егор с интересом поглядывал на собравшееся за столом семейство. Заметил, что старший сын ест не деревянной ложкой, а металлической, самодельной. Видать, с фронта принесённой. Рядом с ним пышная красавица всё манерничает, мизинец оттопыривает, кривится, будто еда не по нраву. А на Егоров вкус, так лучше такой похлёбки и не едал. Раза два уловил на себе заинтересованный взгляд кудрявой Дуняши.

   Чудно как-то они друг друга кличут: всё  Дуняша, Маняша, Ариша, старшего, уже в возрасте мужика, Николкой, другого, высохшего и кашляющего, Андрейкой, а жену его Санюшкой.  Непривычно. Не по-деревенски.

   Потом пили чай из самовара. Разливала заварку травяную жена старшего из сыновей Катерина. Все к ней с почтением относились, на взгляд Егора, слишком уж ублажали и потакали.
 
   Укатил Егор Гусев домой, в своё Каплино, а в душе поселилось смущение. Приглянулась ему Дуняша. Вот бы жениться на ней. Неделю терпел, потом не выдержал, отправился в Красное, к Ивану Соловьёву, посоветоваться.

   -- Странный ты, Егор. Хочешь жениться, переговори с девкой, согласится ежели, засылай сватов. У дядьки Герасима их трое, дочек-то. И все, почитай, перестарки. Небось рад будет замуж спровадить хоть одну. Вон, Настя моя сходит, вызовет Дуньку на разговор. Насть, а Насть, сбегай, покличь Дуньку, пусть придёт к тебе, -- Иван в отличие от Егора был более раскован и смел в решениях. Потому сразу же спровадил жену  в соседскую избу.

   Настя проворно выполнила приказание мужа. И сама подумывала об устройстве судьбы сестры и подруги, хотя ближе для неё всё же была Маняша. Правда, Дуняше не сказала причину приглашения, слукавила, сообщила, мол, отец позвал по надобности.

   Потому так и засмущалась вошедшая в избу Дуняша, увидев сидящего у стола недавнего знакомца. А когда тот предложил переговорить тишком, вся вспыхнула как полымя, а в глазах сверкнули слёзы.

   Настя подхватила под руку своего мужа и вышла за дверь, оставив гостей для разговора. Егор, видно, был убедительным в раскрытии охвативших его чувств, потому что Дуняша приняла его предложение о сватовстве, только сказала, что по годам она его старше. Но это ли является препятствием в соединении судеб. Уговорились, что через неделю, как только управится с делами, Егор зашлёт к Герасиму сватов.