Пока не отпустит прошлое

Глава 1

Наконец-то я закончила пихать вещи в старую «газель». Ее мне продали знакомые, пришлось выложить немалую сумму, так что на дорогу оставалось совсем немного денег. Я разместила в ней все наше имущество: два потрепанных чемодана, три картонных коробки с вещами, перетянутые скотчем крест-накрест, чтобы не развалились на трассе, да еще пакеты с постельным бельем, которые я затолкала в щели, лишь бы не гремело по пути.

Я открыла заднюю дверь и помогла забраться Темке. Ему всего пять, но он у меня уже самостоятельный: сам оделся и собрал свои игрушки в дорогу.

— Перекус — вот здесь, в этом пакете с мишками. Вода — в подстаканнике, только осторожно, крышка закрыта неплотно. Игрушки — в рюкзаке, если захочешь поиграть. Ремень пристегнул? — спрашиваю я уже в который раз за последние пять минут.

— Да, мам, — Темка прижимает к груди серого зайца: потертого, с надорванным ухом, которое я пришивала уже раза три. Но несмотря на это, он был самой любимой его игрушкой еще с пеленок. В последний год Темка стеснялся таскать его с собой везде, часто оставлял дома под подушкой. Но сегодня, когда мы грузились, я краем глаза заметила, как он сунул зайца в рюкзак. Мое материнское сердце чуяло — ему нужна была эта опора.

— Умница.

Я целую его в макушку и вдыхаю запах волос — пахнет детским шампунем. Обхожу машину, забираюсь в кабину. И меня тут же бросает в жар, хотя на улице уже прохладно. Эта осень в Москве выдалась на удивление теплой, будто природа решила устроить нам напоследок второе лето. Я и первое-то еле вытерпела: жаркое, душное, бесконечно долгое. Поэтому я искренне радовалась наступившим прохладным денькам, хрусту листьев под ногами, запаху дыма от печных труб и тишине осенних вечеров, когда можно закутаться в теплый плед, налить себе чаю и никуда не спешить. Такие моменты я особенно ценила, ведь в Москве с ее бешеным ритмом всегда не хватало неспешности и уединения.

Я врубаю кондиционер на полную — хотя какой там кондиционер в этой развалюхе, просто вентилятор гоняет теплый воздух с запахом пыли и бензина — и трогаюсь.

Город, в котором я прожила последние шесть лет, медленно отдалялся в зеркале заднего вида. Высотки, спальные районы с одинаковыми фасадами уступали место бесконечно тянущейся трассе с ее придорожными кафешками и заправками. Навигатор пророчил четырнадцать часов дороги.

Я специально ждала до последнего, до самого крайнего срока, когда нас уже просто выставили бы на улицу вместе с этими коробками. Упаковать всю жизнь оказалось сложнее, чем думалось, даже если эта жизнь умещалась в однушку на первом этаже хрущевки с вечно текущим краном, черной плесенью в углу ванной и соседом-алкоголиком за стеной, который по ночам слушал шансон и стучал по батареям.

Темка заснул, как только мы выехали на трассу. Ему тоже было тяжело. Не каждый взрослый выдержит резкие перемены в жизни, а уж маленькому ребенку и вовсе было сложно расстаться с друзьями и любимым детским садом. В Москве у нас не было родственников, только мы вдвоем. Но Темка всегда легко находил общий язык с ребятами во дворах, куда бы нас ни забрасывала жизнь. Мы мотались по съемным квартирам в Марьино, в Бутово, в Люберцах, когда у меня не выходило с арендой в Москве, и он каждый раз адаптировался к новым условиям. Но переезд в такую глушь — это совсем другое. Я так надеялась, что выкарабкаюсь, раскручусь, запишу альбом, соберу свою группу. До недавнего времени этот план казался мне единственно верным. Ради этого я пожертвовала всем. Но у меня не вышло.

Часа через два Темка проснулся и захотел в туалет. Я остановилась у придорожной забегаловки с кривой выцветшей вывеской «Уют». Но как только мы зашли внутрь, я сразу пожалела об этом. Внутри пахло жареным маслом, какой-то кислятиной и кошачьей мочой, плитка на полу была грязная и липкая, за столиками со скучающим и уставшим видом сидели дальнобойщики, а в углу под самым потолком орал телевизор. Но выбора уже не было. Себе я взяла растворимый кофе из автомата — ну как кофе, правильнее было бы назвать это жидкой горячей бурдой, на дне которой плавал осадок. Темке — банан и пачку соленых крендельков, которые чудом нашлись на запыленной витрине рядом с просроченными вафлями. И, конечно, чипсы, куда без них. Дорога — она и есть дорога, должна быть хоть какая-то радость от нее.

Когда мы вернулись обратно в машину, меня уже поджидал бесконечный детский допрос:

— Мам, а где мы будем жить?
— В Березовке, — отвечаю я, наверное, в сотый раз за неделю. — Там у нас есть дом.
— А он большой?
— Не очень. Старый. Бабушкин.
— А собаку заведем?
— Может быть. Но сначала нам нужно обустроиться.
— А там речка есть?
— Есть. Маленькая, но есть.
— А рыба там водится?
— Не знаю, малыш. Не ловила никогда.

Его мои ответы не особо устроили. Он на какое-то время затих и принялся ковырять обивку сиденья, которое местами уже и так было порвано.

— А почему мы уехали? — вдруг снова спросил он, и я увидела в зеркале его настороженные, серьезные глаза.

Вот тут я всегда уходила от ответа. Правда была слишком тяжелой, чтобы грузить ею пятилетнего ребенка. Больших концертов больше не было — площадки закрывались одна за другой, публика изменилась, да и я выдохлась, выгорела. Оставалась только обычная работа с девяти до шести и редкие вечерние концерты в каких-то забегаловках. Я всюду брала с собой ребенка, пока я выступала, он ждал меня за кулисами, в подсобках и прокуренных гримерках клубов. Все свое детство Темка рос среди усилителей и кабелей, среди гитарных чехлов и барабанных установок и думал, что так и надо, что это и есть нормальная жизнь. А потом мне позвонили из Березовки, из администрации: сообщили, что маме стало совсем плохо, она все время проводит в больнице, а дом пустует, надо что-то решать, иначе он перейдет в собственность муниципалитету.