Пока учатся молчать сердца

Глава 1. Свадебное утро в Блумсбери

Я никогда не думала, что этот день когда-нибудь настанет. Всегда казалось, что такое происходит с кем-то другим — с другими дамами, изысканными, послушными, готовыми покориться судьбе. А я мечтала совсем о другом: о музыке, о том, чтобы мои мелодии звучали на балах и в театрах, заставляя сердца трепетать. Но вот я стою здесь, в свадебном платье, с фатой, спадающей на лицо, и с букетом цветов в руках, напротив мужчины, которого едва знаю, — Лорда Джулиана Бейрингтона. Перед священником, перед моими родными и родными мужа, и даже перед Томасом... Томасом, моим другом детства, моей первой и единственной любовью. Я должна была произнести слова, которых не чувствую: что согласна выйти замуж за Лорда Джулиана. Он стоял прямо, как вырезанный из мрамора: высокий, стройный, с военной выправкой, которая подчёркивала каждое движение. Темные волосы, аккуратно зачёсаны, а глаза... Эти темно-карие глаза, внимательные и проницательные, жгли взглядом мою кожу, куда бы он ни посмотрел. Раньше они раздражали меня. Теперь они заставляли сердце сжиматься. Я не люблю этого человека, едва знаю его, и всё же стою здесь. Мой отец, Эдмунд Вудкротт, решил, что я выйду замуж за него. Союз с родом Бейрингтонов выгоден ему и его политическим амбициям. Ни слова, ни слёзы, ни мольбы не могли изменить его решение. Но моё сердце уже давно было отдано Томасу. Он предлагал бежать, уйти в мир, где мы могли бы быть счастливы вместе. Я знала: если рискну, поставлю его под угрозу, разрушив не только будущее семьи, но и жизнь самого Томаса. Лорд Бейрингтон был слишком влиятелен, чтобы простить позор.

— Мы собрались здесь сегодня перед лицом Бога, чтобы соединить узами брака лорда Джулиана Бейрингтона и леди Элеонору Вудкротт, — произнёс священник, стоя между нами с Библией в руках. Я взглянула на Джулиана так, как полагается невесте. Он же смотрел на меня.

— Если кто-либо знает причину, по которой эти двое не могут быть соединены законным браком, пусть скажет сейчас или молчит вечно.

Я слышала, как челюсти Томаса напряглись; его взгляд был полон боли и отчаяния, точно такой же, как и мой. Я хотела сорвать белую фату, кинуть букет в Лорда Бейрингтона и бежать к нему, вцепившись в руку. Но я стояла, с каменным лицом, и слушала священника.

— Прошу повторите за мной следующие слова: в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.

— В горе и в радости... — начали мы в унисон, — в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.

Наши взгляды встретились — холодные, безразличные, и я пыталась спрятать внутренний шторм, бушующий под поверхностью.

— Властью, данной мне, объявляю вас мужем и женой. Теперь вы можете поцеловать невесту,

сказал священник посмотрев на лорда, делая шаг в сторону, чтобы дать нам пространство. Джулиан протянул руку, скользнул пальцами по моей фате и осторожно отбросил её за голову, открыв моё лицо. Сделал шаг ко мне, и что-то в его движении заставило меня задержать дыхание. Его близость — почти осязаемая — выводила меня из равновесия. Я закрыла глаза, когда его дыхание коснулось моих губ, когда его рука, немного грубая, но сильная, легла на мою щеку, большой палец слегка коснулся моих губ. Я открыла глаза. Его тёмно-карие глаза были так близко, что казалось, они проникнут внутрь меня. Взгляд говорил: «Ты правда думала, что я тебя поцелую?» И с лёгкой, раздражающей самодовольной усмешкой он отстранился. Жар разлил моё лицо. Гадкий, подлый Лорд! Мы обменялись кольцами. Гости аплодировали. Я искала глазами Томаса, но нигде не могла найти его. Наверное, он ушёл, не желая смотреть на это. На его месте я бы вообще не пришла.

❁❁❁

По традициям Соединённого Королевства, родители невесты обязаны устроить свадебный завтрак для всех приглашённых. И вот я сидела за длинным столом, предназначенным для жениха и невесты, словно на почётном месте, которое ощущалось скорее клеткой. Передо мной стояла тарелка с изысканным блюдом, но я лишь лениво водила вилкой по краю, не чувствуя ни вкуса, ни голода. Рядом сидел мой муж. Мой новый муж. Мы не обменялись ни единым словом с той самой минуты, как покинули церковь. Его присутствие ощущалось как холодный камень у плеча — неподвижный, молчаливый, чужой. Иногда мой взгляд, против воли, скользил к его лицу: безупречно спокойному, отстранённому, словно он присутствовал здесь телом, но мыслями был где-то далеко. Я ловила себя на том, что пытаюсь угадать, что происходит в его голове, есть ли там хоть тень сомнения... или сожаления. Но каждый раз, когда мой взгляд задерживался слишком долго, он словно чувствовал это — поднимал глаза и смотрел прямо на меня. Тогда я поспешно отводила взгляд, будто была поймана на чём-то постыдном. Гости подходили по очереди — родственники, друзья, знакомые Джулиана, мои дальние тётушки и кузены. Они улыбались, произносили дежурные пожелания, а я кивала и улыбалась в ответ, чувствуя, как лицо начинает болеть от этой выученной вежливости.

— Лорд Бейрингтон и моя драгоценная дочь Элеонора, — раздался знакомый голос. Я подняла глаза. Отец стоял перед нами, слегка покачиваясь — в его взгляде уже читалось то самое расслабленное тепло, которое появлялось после нескольких бокалов вина. Мать держала его под руку, как всегда — тихая, аккуратная, словно старалась сгладить его резкость одним лишь своим присутствием.

— Я от всего сердца поздравляю вас, — продолжил отец. — Пусть ваш союз и ваша любовь будут вечны.

Эти слова резанули слух. Любовь. Я вежливо улыбнулась, ощущая, как внутри всё сжимается.

— Благодарю, отец, — ответила я ровно. — Это очень важные слова для меня.

Джулиан лишь слегка кивнул, не произнеся ни звука.

— И я желаю вам всего самого лучшего, мои дети, — мягко добавила мать. — Я искренне надеюсь, что вы обретёте общее счастье.

— Благодарю вас, сэр Эдмунд, леди Маргарет, — спокойно ответил Джулиан, опередив меня.

Глава 2. Дом нового имени

Карета продолжала катиться по гравию, и этот монотонный хруст под колёсами казался единственным живым звуком между нами. Он резал тишину, но не разрушал её — наоборот, делал ещё ощутимее, тяжелее, будто каждый камешек под колёсами отсчитывал мгновения моей прежней жизни. Джулиан всё так же сидел напротив, откинув голову на мягкую спинку, с закрытыми глазами. Его лицо было спокойно, почти безмятежно, словно дорога не вела его ни к чему новому, ни к чему тревожному. Для него всё уже давно было решено. Солнце окончательно скрылось за линией горизонта, и сумерки мягко, но настойчиво заполнили карету. За окнами тянулись тёмные силуэты деревьев, сливаясь в одно сплошное пятно. Я не знала, сколько нам ещё ехать, и это незнание угнетало сильнее усталости. Моё свадебное платье, ещё утром казавшееся торжественным и почти воздушным, теперь давило на плечи и грудь, словно напоминало о своей цене. Кожа головы нестерпимо зудела под тяжестью заколок и фаты, а спина и ноги онемели так, будто я стала частью самой кареты — неподвижной, лишённой воли. Как же отчаянно я мечтала оказаться сейчас в своей комнате. В той, где окна выходили в сад, а скрип половиц был знакомым и родным. Я представляла себя в простой ночной сорочке, с распущенными волосами, свободно рассыпанными по плечам. Я лежу на кровати, в руках книга или нотная тетрадь, и мир — пусть хотя бы на короткий миг — снова принадлежит мне. Я могла бы читать, могла бы сочинять новую мелодию для светского вечера, позволить мыслям течь свободно, не оглядываясь ни на чьи ожидания. Но вместо этого я ехала рядом с мужчиной, который всего несколько часов назад стал моим мужем. С лордом Джулианом Бейрингтоном. В его дом. В дом, который отныне назывался и моим — пусть язык и отказывался признавать это. Эта мысль отзывалась внутри странной пустотой, будто слово «мой» потеряло прежний смысл. Я невольно тяжело выдохнула и опустила голову на сложенные на коленях руки. В груди сжалось от внезапной, острой тоски. Как там мама? Я почти видела её — такую тихую, с усталой, но ласковой улыбкой. Она всегда была моей защитой, моим мягким щитом между мной и отцом, особенно когда его очередные идеи о моей судьбе переходили грань разумного. Она умела говорить с ним спокойно, убеждать, смягчать его решения. Но не в этот раз. На этот раз даже её голос оказался бессилен. Отец слишком стремился подняться в глазах общества, слишком жадно тянулся к признанию тех, кого считал выше себя. И ему это удалось. Его единственная дочь стала женой Джулиана Бейрингтона — одного из самых уважаемых джентльменов старинного рода в графстве Суррей. Для него это было достижение. Для меня — приговор, красиво упакованный в кружево и белый шёлк. В памяти вспыхнули глаза Томаса. Так ясно, будто он стоял сейчас напротив меня, а не остался где-то далеко, за закрытой дверью уборной. В них была печаль — глубокая, почти бездонная, и вместе с тем злость, сдерживаемая с нечеловеческим усилием. Словно внутри него метался зверь, готовый вырваться наружу, но он не позволял себе ни слова, ни движения. Ради меня. Ради того, кем он всегда был. А вдруг я больше никогда его не увижу? Эта мысль полоснула так резко, что я едва не вздрогнула. Нет. Я не позволю этому случиться. Я обязательно увижусь с ним снова. Нужно лишь понять — как. Когда. И какой ценой. Риверхилл... Одного лишь названия было достаточно, чтобы по коже пробежали мурашки. Я слышала об этом доме не раз — о строгих порядках, о холодной тишине, что царила в его стенах при отце Джулиана. Говорили, что даже слуги там передвигались почти бесшумно, а смех считался непозволительной вольностью. Я не знала, сколько в этих рассказах правды, а сколько — преувеличений, но само представление о таком доме заставляло сжиматься изнутри. Бейрингтон-старший умер десять лет назад. Джулиану тогда пришлось взять на себя всё наследие — титул, дом, ответственность — будучи ещё совсем молодым. Единственный наследник, единственный сын. Интересно, был ли он всегда таким, каким я знала его сейчас? Таким сдержанным, закрытым, будто выточенным из холодного камня Риверхилла? Или этот дом сделал его таким — медленно, неумолимо, день за днём? Я украдкой взглянула на него. Джулиан всё ещё сидел с закрытыми глазами, неподвижный, словно спал.

❁❁❁

Карета начала замедляться, и я сразу почувствовала это по тому, как изменился ритм дороги. Гравий под колёсами стал звучать глуше, осторожнее, словно мы въезжали в пространство, где даже шуму было положено знать своё место. Затем раздался низкий, протяжный скрип — тяжёлые ворота открывались. Я инстинктивно подалась к окошку и увидела, как мужчина в строгом костюме распахивает массивные чёрные створки. Карета плавно покатилась дальше, пересекая невидимую границу между моей прошлой жизнью и новой. Газовые фонари мягко освещали двор, отбрасывая тёплые золотистые пятна на землю. Перед глазами мелькнул аккуратный перекрёсток дорожек, а по обе стороны от них тянулись идеально подстриженные полосы изумрудной травы. Высокие ели стояли ровными рядами, словно безмолвная стража. Мы проехали мимо развилок — направо и налево уходили дорожки, за которыми снова появлялись островки зелени и цветочные клумбы, выложенные с безупречной симметрией. В этом месте всё было продумано, выверено, подчинено строгому порядку. Карета описала плавную дугу, объезжая фонтан, стоявший точно в центре двора. Вода тихо журчала, отражая свет фонарей, и на мгновение мне показалось, будто сам воздух здесь звучит иначе — спокойнее, холоднее. Затем мы остановились. Именно в этот момент Джулиан впервые за всю дорогу открыл глаза. Он выпрямился, словно сбрасывая с себя усталость пути, и его движения были точными, почти военными. Кучер тут же распахнул дверцу.

— Дамы первыми, — произнёс Джулиан ровным, учтивым голосом, указывая мне рукой. Я подала руку кучеру и, придерживая другой рукой тяжёлый подол свадебного платья, осторожно сошла на землю. Передо мной открылась широкая мраморная лестница, ведущая к огромному особняку. Его вид заставил меня невольно замереть. Чёрные стены, украшенные золотыми узорами на окнах и крыше, выглядели величественно и пугающе одновременно. По обе стороны лестницы росли идеально подстриженные кусты и деревья — ни одной лишней ветви, ни одного небрежного изгиба. Здесь явно не терпели хаоса. Я поймала себя на том, что стою с приоткрытым ртом. По сравнению с этим поместьем дом моих родителей вдруг показался маленьким и почти наивным, словно скромная декорация рядом с настоящей сценой.

Глава 3. Каюта на двоих

Мы стояли в порту Марселя — городе, пропахшем солью, смолой и чужими языками. Воздух был густой от солнца и ожидания. Вдоль причала тянулась бесконечная вереница людей: дамы в светлых дорожных платьях, джентльмены с тростями и чемоданами, лакеи, переговаривающиеся вполголоса. Судя по их нарядам и манерам, здесь собрались аристократы со всей Европы — каждый со своей историей, со своим будущим, спрятанным в этих сундуках и взглядах. Я стояла рядом с Джулианом и чувствовала, как усталость оседает в теле тяжёлым песком. Мы ехали из графства Суррей почти две недели, делая редкие остановки — слишком редкие для моего терпения. Я устала от дороги, от бесконечных гостиниц, от необходимости держать спину прямо и лицо спокойным, будто внутри у меня не было ни сомнений, ни злости, ни вопросов. И теперь — эта очередь. Этот огромный, пугающе величественный корабль, возвышающийся над портом, словно отдельный город на воде. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Его белоснежный корпус сиял под солнцем, мачты тянулись в небо, а палубы казались бесконечными. Он внушал одновременно восторг и тревогу — как сама неизвестность. Я украдкой посмотрела на Джулиана. Он стоял спокойно, невозмутимо, будто всё происходящее было для него привычным, заранее продуманным и давно решённым. И в этот момент во мне вспыхнуло раздражение — острое, почти болезненное. Для кого весь этот спектакль? Для леди Агаты? Для моего отца? Для общества, которое должно поверить, что мы — счастливая чета, отправляющаяся в медовый месяц? Воспоминание о нашем разговоре в покоях в Риверхилле всплыло с неприятной ясностью. Я тогда отказалась от этой идеи — спокойно, рассудительно, как умела. Сказала, что мне не нужно это путешествие. Что если он беспокоится о том, как будут выглядеть наши отношения в глазах света, — я могу остаться в поместье, и никто не усомнится в приличиях. Он же лишь холодно произнёс, что всё уже решено. И что я ничего не понимаю. На мой вопрос — зачем? — он не ответил. Просто вышел, пожелав спокойной ночи. Иногда мне казалось, что он не человек, а закрытая книга без названия. И как же меня это злило. Я не заметила, как мы оказались уже на борту. Мужчина в чёрном костюме — служащий первого класса — провёл нас внутрь, по широким коридорам, пахнущим деревом и свежей краской. Наша каюта оказалась просторной и удивительно уютной: большая кровать с белоснежными простынями, туалетный столик, дальше — стол для завтраков, всё выполнено из светлого дерева. Медные детали мягко поблёскивали в свете, а балкон открывал вид на порт. Я вышла на балкон почти машинально. Внизу люди уже гуляли по палубам, слышались приглушённые голоса, смех, шаги. Морской воздух коснулся моего лица — тёплый, солёный, живой. Я глубоко вдохнула... и только тогда заметила, что улыбаюсь. Мне стало легко. Всего на мгновение. Я обернулась — сама не зная зачем — и посмотрела на Джулиана. Он уже разложил документы на столе и работал, сосредоточенно, привычно, будто мы находились не на корабле, готовом выйти в открытое море, а в его кабинете в Риверхилле. Глупая, — укорила я себя. — Ты правда думала, что он будет радоваться? Я вернулась в каюту, присела у сундука, достала книгу и устроилась на кровати. Но буквы расплывались перед глазами. Моё внимание снова и снова возвращалось к нему — к его фигуре за столом, к движению руки, к тихому скрипу пера по бумаге. Это раздражало. Я резко закрыла книгу и подняла голову.

— Всё-таки я требую объяснения, для чего весь этот абсурд со свадебным путешествием, сэр Бейрингтон.

Он не поднял головы. Перо продолжало царапать бумагу, будто моего голоса вовсе не существовало. Я нахмурилась, встала и подошла ближе, села напротив него, скрестив руки на груди.

— Сэр Бейрингтон, вы глухи? — холодно произнесла я. — Соизвольте ответить. Наши дни здесь будут проходить так же, как в поместье? Вы — за документами, я — бесцельно бродящая по палубам? Превосходное путешествие.

Он остановился. Медленно отложил перо в чернильницу и поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло раздражение — значит, я всё-таки задела его.

— Что вы хотите от меня? — спросил он ровно.

— Причину, — ответила я не задумываясь. Он пожал плечами.

— Это всего лишь традиция, леди Бейрингтон. Все молодожёны в Лондоне отправляются в путешествие.

Он потянулся к перу, но я опередила его, придвинув чернильницу к себе. Его рука застыла в воздухе. Джулиан поднял бровь и посмотрел на меня внимательнее, чем за всё это время. Я смотрела на его застывшую в воздухе руку — на это мгновение, когда уверенность впервые дала трещину. Пальцы дрогнули, словно он сам не ожидал сопротивления, и Джулиан медленно притянул руку обратно к себе. В этом жесте было больше, чем раздражение: сдержанность, привычка к контролю.

— Что вы делаете? — произнёс он наконец. — Что за ребячество.

В его голосе прозвучала усталость, а не гнев. Я позволила себе лёгкую, почти дерзкую улыбку — ту, которая появлялась у меня лишь тогда, когда внутри всё кипело, а наружу я выпускала лишь холод.

— Ответьте на мой вопрос.

Он посмотрел на меня так, будто я требовала слишком многого. Будто слова — это роскошь, которой он не привык делиться.

— Я вам уже ответил.

— А я вам не верю.

Тишина накрыла каюту плотным куполом. Где-то за стенами корабля слышался глухой плеск воды, тихие шаги, скрип дерева, но между нами — ничего. Только напряжение, натянутое, как струна. Джулиан медленно выдохнул и потер переносицу пальцами, зажмурив глаза, словно боролся с собственным терпением. Этот жест был неожиданно человеческим — слишком простым для человека, привыкшего прятаться за титулами и приказами.

— Так было нужно, — сказал он наконец. Твёрдо. Закрыто. — Теперь отдайте мне обратно то, что вы отняли.

Я поняла: ответа не будет. Ни сейчас, ни сегодня. Возможно — никогда. Я молча подвинула чернильницу обратно к нему. Наши пальцы почти соприкоснулись, и я почувствовала, как по коже пробежала короткая, неприятная искра — не от желания, а от осознания того, насколько мы чужие. Он снова взял перо, будто этим движением ставил точку в разговоре.