Покорно жаждущий

Встреча с Князем

Обветшалые хрущёвки, не имея больше сил стоять, молили время и ветер: пусть хоть кто-то обрушит их тяжёлые стены. Но судьба обречённых зданий навеки привязана к жизни одного человека, позволившего себе нарушить жизненный цикл — вечный и священный круг, созданный для поддержания равновесия.

И вот он снова в том же месте, где осмелился бросить вызов Создателю. Измученный вековыми скитаниями, безумный, забывший своё имя, он пытается найти нить, которую оборвал, чтобы вновь связать её, соткать веретено жизни. Завывающий ветер насмехается над ним; он знает: невозможно вернуть то, что было навсегда утеряно, даже если принести в жертву себя.

Заветная дверь, ведущая в подъезд, скрывает за собой место свершённого таинства. Ликующий взвизг, сопровождаемый животным похрюкиванием и скрипом прогнившей двери, ознаменовал вторжение в земли, где давно не наблюдалось вмешательства Творца. Они, принадлежащие врагу живого, с радостью и триумфальными почестями: осыпающейся штукатуркой, ударами воды, проливаемой дождём сквозь обвалившуюся часть крыши, и (самое странное) детскими смешками из опустошённых квартир — встречают последний отголосок жизни в этом омерзительном мире.

Одна ступень, вторая, третья… Он уже забыл, как считать, для него это не было важным. Главное — вспомнить условия, контракт, который он заключил со своим Хозяином. Голубые глаза, залитые кровью, потом, слезами, покрытые мутной пеленой безумия, уже не могли увидеть путь к заветной квартире. В голове всё рисуются фрагменты ритуала. Нет, не ритуала. Обычное жилище студента, обречённого на отчисление, вот они… Условия! Он вспоминает платок, лежавший на полочке рядом с книгой Франца Кафки, как сворачивал его пополам, вкладывая полотно во внутренний карман пиджака… но для чего? Он не может вспомнить. Слишком много мыслей для озверевшего, переставшего быть человеком тела. Само его существование омерзительно и оскорбительно для этого мира. Грохот! Он на полу лестничного пролёта. Холод, пронизывающий мышцы, не позволяя им двинуться, безжалостно терзал безумца; его тело похоже на куклу из воска, такую беспомощную перед жарой, а беспомощность представала перед натиском одиночества. Только глаза выражали остатки разума, единичные проблески осознания своей обречённости и полного понимания положения дел, но это не спасало его; отнюдь, всё было наоборот: его топили эти мысли…

Вздохи, переполняющие лёгкие едким спёртым воздухом; безразличен теперь и холод, который резкими покалываниями лишь напоминает о себе. Уже давно ничто не может прервать его существование, а может, его уже давно и не существует, может, он просто тень, блуждающая за тайной завесой, в которую обычные люди проникнуть не в силах.

Разорванные штаны… зачем они, если никого нет? Рубаха… нет, что-то отдалённо похожее на неё — в этом тоже не было нужды. Отголоски социума, надменно управляющие ещё не погибшим сознанием, эхо прошлого, которое то и дело даёт понять: слишком много было поставлено на кон, и это пари теперь не выиграть. Соперник оказался шулером, обычным, как ни казалось на первый взгляд, лжецом. В нём было всё: прекрасные кучерявые локоны, опаляющие белое лицо; неестественные скулы, будто у мертвеца (да что уж там, ведь и вправду у мертвеца); изумрудные глаза, пылающие страстью, вызывая доверие у закабалённого, но ещё не знающего об этом человека, не давали продумать все детали союза до мелочей. Ненавистный спаситель, избавитель от главнейшего страха, теперь стал главным врагом, с которым бороться невозможно; все, кто мог помочь, давно уже мертвы или никогда не были живы.

Тайфун мыслей вдруг стал штилем. Теперь единственная цель ясным светом озаряла голову безумца. Непослушные затёкшие ноги с грохотом переваливались с одной ступени на другую. Если искавший не ошибался, ему оставалось три этажа. Смешки были всё громче; животный страх, переполнявший сердце мужчины, подсказывал: не стоит идти туда, где началась эта история, нужно бежать без оглядки в место, где его не найдёт даже тот, кто даровал ему это проклятие. Да только желание прервать все эти мучения было сильнее; жгучее чувство в сердце не давало покоя уже более столетия.

Деревянная дверь выглядела неполноценно. Да, прямо перед ней лежали её части, бездушно предавшие ту, что приютила их на себе. Теперь же они жили своей жизнью: плясали с водой, создавая замысловатые узоры, ложась друг на друга, но что-то в них было такое… Вызывающее отвращение у мужчины. Почему-то в голову снова ударили воспоминания, так ожесточённо бились о её стенки, что страдавший, опасаясь падения, схватился за медную ручку. Гнилой запах окислившегося металла, соприкоснувшегося с плотью, ударил в нос, давая понять: так просто в квартиру не попасть. Платок… Да, он! Ткань была пропитана кровью, мужчина вспоминает, а в ней… В ней сердце, но чьё же оно? Что-то не позволяет ему пройти в сокровенные земли сознания, чтобы узнать это. Он попытался открыть дверь, она не хотела поддаваться — видно, кто-то держал её изнутри. Придя в ярость, мужчина стал колотить её ногами и руками; всё новые и новые фрагменты пазла с грохотом падали на бетонный пол, создавая уродливые узоры под всплески воды, превращаясь то в кресты, то в уродливые лица. И всё же последний оплот к свободе был неприступен…

Детский смех перешёл в надменную считалочку, сопровождающуюся величественными и роковыми раскатами грома:

— Чёрный кот идёт за мной, — писклявый голос ещё неокрепшего юнца прозвучал с верхних этажей.

— Просит рыбки он мольбой, — девичий голос срывался на плач, но не был искренним: ей нравились мучения голодного зверя.

— Я ему её не дам! — тут ручка двери дёрнулась, предательски выскальзывая из ладони мужчины; теперь он лежит на холодном полу, весь мокрый, грязный и запуганный. Любое движение может послужить сигналом, условием для атаки «детей», которые были бы счастливы растерзать и кота, и безумца. В их руках он лишь игрушка. Мысли снова заполонили голову, но проговорить и слова невозможно — слишком страшно.

В Тени Солнца

Нежный, бархатистый женский голос, будто певчая птичка, вырывался на волю, чтобы разбудить парня, этим же занимались и солнечные июньские лучи, пробивавшиеся в комнату:

- Афоня! Афоня, ну же. Уже половина восьмого часа, ты проспишь учёбу! – тучная женщина подлетела на своих коротеньких ногах к спящему и ущипнула его за ухо, хозяин же уха поморщился и почесал его, выдавая короткий ответ, как в советских телеграммах:

- Мам, первая философия, он снова будет нести всякий бред, не пойду… - он не успел окончить, как внезапный шлепок полотенца-предателя пришёлся ему в бок, который парень, кстати, тоже потом почесал.

- Ты на него посмотри, - вся речь пронизана негодованием, но происходит на нежных и ласковых тонах, - учится он, значит, в университете, а, оказывается, просто числится в нём. Афоня, послушай мать, взрослая женщина, знаешь ли. Великие люди никогда не отлынивали и не бегали от знаний, как это делаешь ты, хотя некоторым из них они давались очень тяжело. – серые глаза, напоминавшие пасмурное небо, обитое грустными облаками, выражали серьёзность, смотря на закутавшееся в одеяло тельце. Она не хотела ругать его, лишь подсказать правильный путь, который сама не прошла, она хотела лучшего для своего сына, а он противился, отворачивая лицо к стене и закрываясь подушкой, что разбивало её сердце, причиняя неимоверную, нестерпимую боль, которую может испытать лишь мать.

Женщина шмыгнула носом, больше походившим на картошку. Вытерла глаза и над верхней губой белым платком, переливающимся на солнце, его можно было бы использовать для прекрасных натюрмортов. Яблоки и груши, размещённые на нём, да графинчик с чем-нибудь горячительным, прекрасно бы смотрелись вкупе с ним, но только сейчас он служит единственным утешением для несчастной женщины. Такая обречённость из-за материнской любви, но от этого не избавишься – данное природой никогда не отнимешь, поэтому никакого выбора женщина не имела. Она бросила жалостливый взгляд на сына, заправила такие же кучерявые волосы, как и у её детища, за ухо, а после мигом удалилась с тем же изящество и грацией, с которыми вошла в комнату, но теперь они не вызывали изумления, не заставляли обомлеть от её неземной красоты, присущей только лесным нимфам, теперь её движения походили на марш мертвецов, но мертвецов, не трясущих костям, а гиблых внутри. Как только её тень скрылась за дверным проёмом, сын изволил встать, он не желал видеть её слёзы, потому что ему было плевать, как и многим его сверстникам, на печали и горести своих близких.

Справляясь с кроватью, он клял преподавателя по философии, нарекая этот предмет никчёмным и не нужным обществу. Афоня считал философов трусами, умевшими лишь говорить, но сделать ничего не в силах. Теми же заклятиями парень уважил и сам университет – уж слишком «интеллигентным» стало образование, больно много предметов «говорящих», нежели «делающих», его это оскорбляло, даже раздражало, что и стало прародителем его жгучей ненависти. Окончив с кроватью, студент направился к резному шкафу, давно-давно в нём хранилась одежда его прадеда, который погиб при неизвестных обстоятельствах. Причину так и не выяснили, дав семье короткий ответ, который гласил, что дело не будет раскрыто ввиду отсутствия зацепок, которые могли бы привести к достойному ответу. Это тоже сыграло свою роль в становлении характера Афанасия. Когда же парень подошёл к зеркалу, закреплённому на дверце шкафа, то увидел за своим отражением пробегающего ребёнка, который высунул язык, заметив, что на него пристально таращатся заспанные глаза.

— Это что? – обернувшись и не увидев того, что ожидал, выразил своё удивление Афоня. Труся головой и протирая глаза, он списывал это явление на то, что недавно проснулся и сделал это не до конца. Издав утробный звук похожий на рык, как потерявший добычу лев, более спокойный, но всё же неудовлетворённый, было выражено негодование: «говорил же ей, чтобы так резко не будила.»

Управившись с чёрной рубашкой, которую он надевал в дни особого ненастроения, и штаны, которые больше походили на спортивные, да только на это мало, кто обращал внимания в университете. Тяжёлый вздох дал Ольге Николаевне понять, что сын окончил приготовления и вскоре направится в ванную. Она сидела на кухне, думая о том, насколько глупо она поступила в возрасте сына - бросить учёбу, убежать от родных, лишь бы быть с мужчиной, который никогда и не любил её. В ней страдали уже не только чувства матери, но и что-то более глубокое, то самое сокровенное, которое не исполнилось, томило её душу и не давало жить счастливо, вот только снисхождение, которое она искала в сыне, нимфа не находила. Теперь же её обыденностью стали грязный халат, разбитые плитки, обивавшие стены кухни, некогда озарявшие комнату светом кристально чистой воды, а сейчас им уготовлена участь быть компаньонами разрухи, которая так нещадно вселяется в судьбы людей и лишает их священного покоя. Женщина давно решила, что скорбь ей ничем не поможет, но унять ту терзающую, выедающую заживо изнутри, обиду у неё не хватало сил. Так и длилась ещё одна печальная судьба.

И снова зеркало, только теперь оно висело над раковиной, а в нём не отражалось ничего необычно, но так было на первый взгляд. Всматриваясь в своё отражение, Афанасий видел в нём человека, повинного во всех его проблемах. Больше всего в мире он ненавидел себя, ненавидел до такой степени, что был готов мучиться целую вечность лишь бы задушить, уничтожить то греховное существо, заставляющее его разделить тело и душу для его существования. Эти глаза, которые все считают прекрасными, ненавистны парню, в них он замечал то, что другие испокон веков считали отвратительным – страх… Но он был иного рода, студент не боялся драк и частенько попадал в перепалки, ведь не был эрудирован, да и страхом смерти, что очень распространено у людей эгоистичных и лицемерных, он не отличался. Это был ужас, вселявшийся в разум человека с момента зарождения общества – страх быть забытым своим Солнцем, быть не признанным им, просто кануть в небытие, бездонную пропасть лиц и тел, которая наполняется многие века такими же, как и он. Да, мать не была причастна к его проблемам, она наоборот всегда была рядом, и лишь сейчас, в такой, казалось бы, обычный, даже бытовой, момент к нему пришло озарение.

Чистое сердце

Переулок, который ведёт к университету, всегда был убран, а в осеннее время его старались не трогать, дабы сохранить прекрасную палитру цветов, которой не хватает серым рабочим будням, затягивающим всех в водоворот дел. Женщины, шедшие по нему, всегда будто соревновались, у кого громче цокнет каблук, но в этой игре неизменно выигрывал тяжёлый мужской шаг, эгоистично прерывающий женские конкурсы.

Но Афанасий решил идти не обычной тропинкой, исхоженной сотни и тысячи раз, а новой. Прекрасным бульваром с разномастными магазинами, обновлёнными фонарями. «Даже лавочки поставили резные», — ухмыльнулся студент. Вот магазин с одеждой, которую завезли из-за границы, — туда Афоня желал отправиться по университетскому обмену, но он снисходит только до великолепных учеников, к которым парень пока не относился. А вот эта сосна, растущая здесь уже около пятнадцати лет, напоминала о том, как малышом, поднимаемый ненавистным отцом, он вешал на неё звезду. Она совсем не изменилась с того момента, может, чуть выросла, но это было незаметно, поэтому тяжёлые, неприятные воспоминания накинулись на него, как волны накатывают на песчаный, разгорячённый солнцем берег.

Афанасий встряхнул головой, будто скидывая отвратительные мысли, насевшие на неё. Его кудрявые волосы немного доходили до мочек ушей, что сделало его похожим на пуделя, отряхивающегося от капелек воды. Мимо ловко проскочила девушка, бежавшая и размахивавшая хвостом, собранным из чернильных волос, отражающих свет и преображающих его в неистовый блеск. Ему показалось, что она усмехнулась, обгоняя парня, но его больше привлёк предмет, лежавший в том месте, где послышался смешок. Это был небольшой томик рассказов Франца Кафки. Афанасий поднял его двумя пальцами, будто берёт что-то отвратительное, а после прижал к сердцу, сам того не понимая.

До начала первой лекции оставалось двенадцать минут, о чём оповестили большие часы, висящие возле потёртой вывески часовщика, поэтому парень ускоренным шагом пересёк улицу, переполненную людьми, — не теми, что встречаются в переулках, а теми, что боролись с рутиной и за место под своей Звездой.

— Ого! И с каких же пор вы начали уделять время философии? — иронично и панибратски спросил парень, стоящий у лектория. — Даже книжечку, смотрю, прикупил. Неужели мы ещё и ударились в религию? — утробным смехом встретил Афанасия его сокурсник и по совместительству близкий друг.

— Санька, как щенок на льва, тявкаешь, — неумело оппонировал Афанасий, прихлопывая товарища по спине.

— Ну-ну, не говори, — рассмеялся парень, заходя в лекторий. — Ты такой кудрявый стал, может, проветришься? — голос всё так же был пропитан иронией. — Например, сегодня после лекций сходим в пещеры?

Пещерами называли — подростки, даже взрослые иногда — бар, находившийся под землёй по левую сторону рабочего бульвара, на котором Афанасию повстречалась девушка, не выходящая из головы.

И вот она, обладательница смольных волос, заставляющих взоры увязать в них. Студент, проходя мимо неё, прижал книгу к груди и снова не заметил этого. Решив отдать ей сборник рассказов, он бросил неловкий взгляд, заикаясь, волнуясь и переживая за судьбу этой книжицы, спросил:

— Ваша? — он вдруг опустил взгляд, а на него поднялись такие же, как и волосы, чёрные глаза, утягивающие в пучину прекрасного мира. Мира, где светит только она.

Девушка рассмеялась, её прельстило смущение Афанасия, которое он выразил, метнув не очень уместную фразу. Сквозь звонкий смех кареглазая пролепетала:

— Думаю, теперь ваша. — Тут она выделила это слово наиболее ярко и продолжила смеяться. — Она очень понравится, советую прочесть.

Веснушчатое лицо покраснело, румянец, подло выдававший стеснение, будто намеренно ставил Афанасия в неловкое положение и веселил девушку, которая решила продолжить диалог, протягивая руку смущённому:

— Астра. — Шипение, обрывающееся резким толчком языка о зубы, перетекало в рычание, заставляющее повторять это имя снова и снова, кончаясь там, где и начиналось.

Девушка протянула руку так, как подаёт её богатый человек, снизошедший до бедняка, покорно жаждущего помощи, улыбнулась и вопросительно посмотрела на стоящего в недоумении парня, лицо которого уже было залито не краской смущения, а краской вожделения.

— А… — студент запнулся и снова опустил глаза, которые теперь прикрылись густой щетинкой русых бровей, а она рассмеялась. Парню не хотелось, чтобы их разговор кончался, поэтому он не знал, что сказать, боясь окончания беседы, да только Санька не понимал желания своего товарища. Он взял руку Афони, показательно поднёс её к кисти девушки, обхватывая обе ладони своими предательскими лапами, и ядовито прыснул:

— Афоня он, греческий бессмертный.

Астра снова одарила парней своим звонким смехом, больше похожим на плескающиеся о камни капельки горного ручья.

— Не вижу ничего смешного, так и сказано! Бес-смерт-ный! — Санька слишком наигранно пытался объяснить это девушке, за что Афанасий толкнул его локтем под ребро.

— Ну всё-всё, — пропустивший удар Александр потёр бок. — Мы пойдём.

— Было приятно… — и снова Афоня устремил взор в пол, ведь девушка кивнула головой, как только он начал говорить.

Студенты, идя к концу аудитории, почти не разговаривали, хотя Санька настойчиво доказывал другу, что тот совсем не умеет общаться с девушками и что следовало бы потренироваться, а не блеять по-бараньи.

Пожиратели Звёзд

— Вы чем здесь занимаетесь? — восклицал преподаватель. — Вы в у-ни-вер-си-те-те! — по слогам произносил он, придавая своему образу больше комичности. — Оба в деканат!

После этих слов в сердце Афанасия поселилось смятение, и, пошатнувшись, он сел на своё место.

К парню подошла Астра и дала зеркальце. Её пальцы так нежно соскользнули с него, что даже не оставили малейших разводов. Парень стал вглядываться в зеркальце, осматривая место удара. Покрасневшая скула сильно побагровела. «Синяк останется», — подумал Афанасий, боясь поднять взгляд на девушку, стоящую перед ним. Она взяла его за подбородок и подняла лицо.

— Благодарить не буду, сама бы справилась, но я уважаю твоё рвение защищать других. — Афоня хотел бы услышать её смех, но слова были переполнены серьёзностью и ледяным безразличием. — Почему ты…

— Не думай, что я защищал лишь тебя, — неожиданно сказал парень. Даже Санька повернулся, улыбаясь от того, что находил в этом нечто комичное, а Афоня продолжал: — Я того же мнения, что и ты, но позиция совсем иная, — твёрдым словом окончил свою речь Афанасий.

Астра выполнила желания парня, даже не зная того сама, но блаженный момент был прерван гневной речью преподавателя:

— Не делайте вид, что не слышите меня, товарищи! — Последнее слово пустило волну хихиканья по аудитории, отчего педагог принялся возмущённо причитать, покидая лекторий.

Так и застыли он и она, глядя друг на друга. Как Афродита, даровавшая людям любовь, душа Астры, терзаемая потаёнными муками, жертвовала собой ради существования этой любви. Тонкие пальцы и маленькие ладони девушки прикасались к уже посиневшей скуле, но никакой боли не чувствовалось; лишь нежные движения напоминали Афанасию о том, что он всё ещё жив и может что-то чувствовать. Сашка тоже не двигался, но в глазах его зияла зависть. Не нравилась ему Астра, но и упускать великолепный трофей ему тоже не хотелось, тем более сдать перед таким, как Афоня. «Ну уж нет», — думал подлец; единственное, на что он был способен сейчас, — лишь глядеть на нежность, излучаемую застывшими.

— И всё же я не буду благодарить, — безразлично сказала Астра, убирая руки от лица парня.

Он лишь улыбнулся, а в глубине души желал, чтобы она продолжала молчать, водить пальцами по лицу и задевать немного поросшие грубыми волосками виски. Снова предаться мечтаниям не вышло: Сашка стукнул его по плечу и поинтересовался, что же делать дальше.

— Не знаю я, — короткий ответ был слишком ожидаем. — Но, думаю, не исключат же нас с ним. — Его взгляд упал на парня, к которому прилипла толпа однокурсников, но Афоню смешило его лицо: одна раздувающаяся ноздря сопела, а другая была заткнута платком… Жёлтым, в клеточку. Парень рассмеялся и обратился к бывшему сопернику: — Как оно?

Тот не спешил дерзить, а просто промолчал, презрительно оглядев обратившегося к нему. Но девушка, которую осадил Афанасий, была ведома ненавистью, излучавшейся из её сероватых глаз:

— Теперь у тебя будут большие проблемы, — как змея, прошипела она, готовая вот-вот наброситься на него, чтобы излить всю свою желчь по его венам. — Ты будешь долго сожалеть, а ещё мучиться и страдать за свои дрянные поступки.

Но ей огромной рукой закрыл рот парень, к плечу которого она некогда прильнула, ища то ли защиты, то ли живя на поводке у похоти.

— Заткнись. — Вошедшая в немилость девушка будто заскулила. — Её слова ничего не значат. — Парень встал и направился к Афанасию. — Думаю, мы оба понимаем исход всего, что произошло. — Он протянул ему руку.

Афанасий и не думал её жать, зная, что тем самым признает свою неправоту и окажется в не самом лучшем положении в глазах Астры. Но всё же в нём было что-то человеческое, чистое, готовое прощать, и он протянул руку. Она была мокрой то ли от волнения, то ли от пота — ведь на дворе стоял почти самый тёплый месяц в году. «Скоро будет отдых…» — подумал Афанасий, но снова ему не удалось помечтать, глядя в окно, кое-где потрескавшееся, кое-где вовсе без знатной части стекла, но всё же окно, бывшее преградой между свободой и учебной волокитой, смердящей столь нелюбимой Афоней аристократической складностью.

— Вам очень повезло! — воскликнул преподаватель, высовываясь из-за чуть приоткрывшейся двери. — Никого из членов деканата нет, но я оставил жалобу на ваше поведение! — ехидно заметил профессор, облокачиваясь на позолоченную ручку. — Явитесь завтра для обсуждения этой ситуации! — притопывая в такт словам, сказал (скорее, прохрюкал) педагог, закрывая скрипучую дверь.

«Какой же он гадкий», — подумал про себя Афанасий и скривил лицо; от носа до уголков рта ещё чётче проявились морщинки, которые никогда не сходят с его лица, лишь становятся менее заметными. Астра заметила негодование своего нового друга (возможно, она его таковым не считала, но он мечтал хотя бы ходить рядом с ней или, в худшем случае, созерцать её красоту). Девушка снова подошла к парню и спросила робко, отчего оба студента удивились (конечно, она не похожа на стеснительную барышню):

— Я слышала, вы идёте в какие-то пещеры? — Она неловко улыбнулась, приглаживая чёрную прядь за ухо.

— Да-да, — без явного интереса ответил Санька, но он знал, что план его осуществим и будет выполнен в кратчайшие сроки. — Ты хочешь с нами? Мы, конечно, не сетуем… — Последнее слово он выделил, явно для того, чтобы потешить своё самолюбие. — Но девушке будет не очень удобно находиться в компании парней, — снова начал язвить Сашка.