Полина

Полина

Дверь захлопнулась. Щелчок замка разрезал тишину. Полина шагнула в темноту коридора, нащупала выключатель. Свет резанул глаза после полумрака лестничной площадки. Повесила пальто, стянула сапоги стоя и босиком прошла в комнату.

Села на край кровати. Полумрак размывал силуэты вещей. Тикали кварцевые часы, гудел холодильник — два единственных живых звука в этой пустой квартире.

Ей уже за сорок. В юности — серая мышка, миловидная, но неприметная. Теперь — взрослая женщина с усталыми глазами и шрамами от всех неудачных попыток построить семью. Последний сожитель бил. Синяки давно прошли, но привычка вжимать голову в плечи осталась навсегда.

Расстегнула юбку — та тихо упала на пол. Блузка скользнула следом. Растёрла ладонями уставшие голени, легла на спину. Взгляд медленно скользил по потолку, ловя тени от проезжающих машин.

Бюстгальтер полетел в сторону. Грудь облегчённо опустилась, кожа собралась мелкими морщинками, словно старый чернослив. Пальцы коснулись соска — отозвался мгновенно, набух, затвердел. Лёгкое сжатие — по телу пробежала горячая, почти забытая волна.

Приподняв бёдра, стянула трусики. Ткань сползла по голеням, зацепилась за щиколотку. Ладонь скользнула вниз по животу. Пальцы нырнули в тёплую влажность. Большой палец медленно кружил, указательный двигался глубже. Дыхание участилось. Левая рука мяла грудь, перекатывая соски. Волна накрыла резко, почти зло. Спина выгнулась дугой, из горла вырвался низкий стон. Вцепилась пальцами в волосы внизу живота и замерла, дрожа всем телом. Долгий, прерывистый выдох.

Сбросила трусики окончательно, подтянула колени к груди и свернулась калачиком, обхватив их руками. Рыдания пришли беззвучно — только плечи мелко затряслись. Горячая слеза скатилась по груди, обогнула морщинку, впиталась в простыню.

Когда слёзы кончились, лежала неподвижно на спине. Смотрела, как тени от фар пляшут на потолке. Слушала ровный, безжалостный стук часов. Думала об одиночестве — густом, тяжёлом, уже почти родном. Никого рядом. Никогда. И уже, наверное, не будет.

Утром серый свет мягко заполнил комнату. Полина села возле окна, сложив руки на холодном подоконнике. Лёгкий сквозняк покрыл гусиной кожей обнажённую грудь. В теле ещё оставалась лёгкая, предательская истома после ночи, одежда валялась смятой кучей на полу.

За стеклом тянулась первая весенняя оттепель: голые деревья, одинокие чёрные лужицы, серые горы снега.

Она всегда любила осень. Даже холодную, промозглую. В ней было что-то романтическое и целомудренное. Золотые листья медленно опадали, обнажая тела деревьев. Бесконечные серые дожди вдруг прерывались редкими солнечными днями — как подарок. Потом приходил первый снег: белый, искрящийся на морозе, мелодично хрустящий под ногами. В этом было что-то чистое. Что-то, что ещё можно было любить.

Ранней весной зимнее волшебство умирало грязно. Сугробы становились рыхлыми и серыми, из них, словно из плохо спрятанного трупа, вылезало всё, что город старался забыть: собачье дерьмо, шприцы, смятые банки, чужие и свои грехи.

Взгляд скользил по весенней улице, в голове всплыло то далёкое лето на Балтийском побережье. Первый поцелуй, солёный от морского ветра. Первая ночь в дюнах — неумелые юношеские руки, сладость греха, который тогда ещё казался чистым. Прощание с детством. Мечты были светлыми, как лето. Мир обещал быть простым и добрым.

Взрослая жизнь оказалась жестокой и беспощадной. Забирала лучших в самый неподходящий момент. Попытки заполнить пустоту другими людьми только добавляли боли и разочарований. Ошибки убивали доверие и надежду, оставляя шрамы да привычку вжимать голову в плечи.

Полина сидела неподвижно. За окном медленно таял последний снег. Внутри — ничего не таяло.

Она застегнула длинную молнию сапога, поднялась с пуфа и мельком заглянула в зеркало. Поправила прядь волос привычным, почти механическим движением.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка разрезал тишину.

Стук каблуков быстро удалялся по лестнице, становясь всё тише, пока не растворился совсем.