Полукровка

Глава 1

Сквозь шершавые страницы заклинательного фолианта в меня впивались голоса — не просто громкие, а пронизанные магией гнева, будто каждое слово было осколком стекла. Воздух на кухне внизу трещал и искрился от невысказанных заклятий, и этот гул отдавался тупой болью в висках. Я зажмурилась, вжимаясь лицом в холодный переплет, стараясь заглушить не шум, а саму ядрёную энергию конфликта, что вихрем кружила во мне, цепляясь за мою собственную магию и вытягивая из неё силы.

«Снова. Хоть бы один день прожили в покое», — прошептала я про себя, и это отчаяние было горьким и знакомым, как вкус перестоявшего зелья.

Наш городок Ньюлин, затерянный среди холмов, был местом, где тропы Леса Теней сплетались с улочками, а по ночам из дрёмы земли пробивался туман, шепчущий древними сказками. Наш дом на улице Лунного Папоротника, как и все остальные, был вырезан из светлого дуба и снаружи укреплён рунами защиты. Двухэтажные, с резными балконами, утопающие в зелени магических трав, они стояли стройными рядами, разделённые лишь мощёным трактом, по которому в сумерках, словно капли лунного света, скользили светлячки-проводники. Со стороны жизнь здесь напоминала ожившую иллюстрацию из сборника мирных легенд.

Я заканчивала девятый курс Академии «Серебряных Врат». Мне осталось сдать два итоговых испытания: Гербологию, с её душными ароматами и шепотом корней, и Теургию — сложное искусство управления незримыми потоками эфира. После этого я буду считаться полноправным целителем, правда, пока без лицензии. А чтобы её получить, мне ещё нужно отучиться пару лет.

После — долгие каникулы, и мы с друзьями договорились на две недели уйти в Лес Теней, чтобы практиковаться в походной магии и искать осколки павших звёзд, что, по слухам, исполняли самые сокровенные желания.

Я обожала Академию. Там царила атмосфера древних знаний, пропитавшая самые камни, а наш курс был удивительно сплочённым. Мы, как настоящий ковен, поддерживали друг друга в учёбе и в наших первых, порой неуклюжих, а порой и опасных опытах с заклинаниями.

Но сейчас до экзамена по Гербологии оставалось меньше двух часов, а я не могла поймать нить концентрации.

«Вряд ли я запомню свойства лунного корня, когда внизу творится такое», — с горечью подумала я, с силой отпихивая учебник. Он шлёпнулся на пол с глухим стуком, полным упрёка.

Моя комната на втором этаже была моей крепостью, моим святилищем. Все здесь подчинялось строгому порядку — я верила, что чистота и организованность помогают собирать и концентрировать магическую энергию, не давая ей растекаться впустую. Стол стоял у окна, выходящего на такой же идеальный, ухоженный дом напротив. На подоконнике в горшочках из обожжённой глины росли мои личные растения: серебристый папоротник, тихо звенящий от прикосновения, словно крошечный хрустальный колокольчик, и сонный огнецвет, чьи лепестки распускались лишь под покровом ночи, источая мягкое свечение.

Справа от стола стоял столик для алхимических опытов, заставленный склянками, в которых переливались таинственные жидкости, и пучками сушёных трав, пахнущих пылью и летом. Подальше — гардероб из тёмного дерева с инкрустированными зеркалами, в глубинах которых иногда, краем глаза, можно было уловить мелькание иных измерений. Слева — высокий стеллаж, доверху забитый книгами, свитками и кристаллами памяти, хранящими отголоски прошлого. На центральной полке, под стеклянным колпаком, покоились мои самые ценные трофеи: засушенная ветвь плакучей ивы из самого сердца Леса, всё ещё хранящая влагу тех мест, и перо феникса, подаренное за победу в школьном турнире по иллюзиям. Рядом, свернувшись в плетёной корзинке, спал мой фамилиар, кот Чип, на его тёмной шкурке проступал причудливый узор, похожий на звёздную карту далёких миров.

Но даже сквозь запертую дверь и заклинания тишины я кожей чувствовала вибрации той ссоры. Они проникали сквозь стены, как сквозняк.

«Надо вмешаться, пока они не напугали Робби», — пронеслось у меня в голове, холодной волной страха за него.

Мой младший брат, семилетний вундеркинд, только начал проявлять первые признаки дара — умение находить спрятанные вещи, будто сама вселенная шептала ему на ухо их местонахождение. Его светлые, пшеничные волосы и огромные, серьёзные зелёные глаза делали его похожим на маленького ангелочка, сошедшего со старинной фрески.

Спустившись, я замерла на пороге кухни, где воздух тяжёлым, уплотнённым до состояния желе и пахнущим озоном, как после грозы.

К счастью, мама ещё не добралась до хрустальных сфер — её излюбленного метательного оружия в жарких спорах.

Мама - Элона, чья красота не увядала с годами благодаря знанию трав и простых, но эффективных заклинаний, стояла у очага, где в котле варилось нечто густое и обманчиво-ароматное. Её тёмные, почти ночные волосы были сбиты в беспорядке, а глаза метали молнии, от которых воздух трещал. Она всегда больше увлекалась магией гламура и светского общения, чем скучными домашними хлопотами.

Отец - Вольтер, склонился над магическим кристаллом, в глубине которого медленно плыли, словно золотые рыбки, руны его вычислений. Высокий, худощавый теоретик, специалист по дистанционной телепортации, он обычно был олицетворением спокойствия, но сейчас его длинные пальцы нервно барабанили по столу, выбивая неправильный, сбивчивый ритм.

Мои же черты — это вечное напоминание о том, что я стою на грани. Во мне смешались два мира, и это видно во всём: в высоких скулах и остром подбородке, в которых угадывается эльфийская утончённость, но смягчённая человеческим теплом; в прядях моих волос, холодных и прямых, как лунный свет. Иногда мне кажется, что это не просто волосы, а река, что отделяет меня ото всех. А глаза, что видят слишком много, — точно сапфировые озёра.

Глава 2

Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки — он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.

Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур — резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской — теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла — я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.

Вечером второго дня мы сидели на кухне, и тишина между нами была густой и липкой. Вместо привычного ароматного рагу с усилителями магии, от которых по воздуху расходились радужные, переливчатые круги, в наших тарелках дымилась простая, постная похлёбка. Безвкусная. Серая. Обычная. Как и всё теперь. Отец резко отодвинул свою тарелку, и ложка громко, почти неприлично звякнула о край фаянсовой чашки, нарушив затянувшееся, утомительное молчание.

— Эль, — он произнёс моё имя тихо, но в гробовой тишине кухни оно прозвучало, как удар колокола, заставляя меня вздрогнуть. — Мне нужно сказать тебе нечто важное.

Я не подняла глаз от своей тарелки, в которой плёнка медленно затягивала поверхность. Внутри всё сжалось в комок.

— Если это о грантах Совета или о том, что денег нет, — мой палец непроизвольно, сам по себе, вывел на гладкой поверхности стола успокаивающую руну, — не трать силы. Мы справимся. Я могу бросить Академию, найти работу... Подметать улицы или мыть реторты у алхимиков.

— Нет. Всё... сложнее. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был груз всех прошедших часов отчаяния. — И, как это ни парадоксально, лучше, чем мы думали. Мы можем остаться, если ты захочешь. Твоё слово будет решающим.

Теперь я посмотрела на него, наконец оторвав взгляд от безвкусной похлёбки. В его усталых, обведённых тёмными кругами глазах читалась не безнадёжность, а странная, напряжённая неуверенность, будто он сам не знал, какую новость принёс.

— Говори.

— Твоя мать... ошиблась. — Он произнёс это слово с горьким, металлическим привкусом, будто разжевал ягоду терна. — Совет не отверг мои исследования. Они были... приняты. Более чем. Мне предложили возглавить новый, отдельный департамент дистанционной телепортации. Дают полное финансирование, команду, ресурсы.

По телу разлилось жгучее, почти болезненное чувство облегчения, смывшее на мгновение всю усталость и отчаяние.

«Так она всё-таки ошиблась! Её поспешный, яростный уход был не из-за его провала, а из-за её собственного слепого неверия, её вечной спешки к мнимому величию!»

— Это же... великолепно! — Восклицание вырвалось само собой, сорвавшись с губ вместе с комом, подступившим к горлу. Я вскочила, и стул с грохотом отъехал назад, и первая, самая главная мысль пронзила меня, как молния: — Значит, мы можем сейчас же, немедленно, выполнить твоё обещание! Мы можем вернуть Робби! У тебя теперь есть сила, статус!

Он помрачнел. Тень, тяжёлая и густая, легла на его лицо, погасив мою внезапную радость.

— Обещание, которое я дал, остаётся в силе. Я не откажусь от него, пока жив. Но теперь оно связано с условием, которое... меняет всё. Новая должность... Лаборатория и весь комплекс находятся не здесь. Они в Астральной Цитадели, что парит над самыми облаками Империи Аэтрин. Нам... нам придётся переехать. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась мучительная неуверенность и жалость. — Но если ты скажешь «нет»... Мы остаёмся. Я откажусь от поста, останусь здесь простым исследователем и буду искать другой способ вернуть твоего брата. Ты же так хотела остаться. Вложила в это столько сил... В общем. Решай ты.

Я всё поняла. Мгновенно и безоговорочно.

«Его жизнь, его работа, его великое открытие, ради которого он прожил лучшие годы... Всё, ради чего он дышал. А что я? Моя жизнь? Мои друзья? Моя Академия? Академию я смогу закончить и там, с Мери и Лекс буду связываться через зеркала связи... Вот только Ник... Его тёплое, надёжное плечо, его улыбка...»

Моё сердце сжалось, будто в тисках, предвосхищая боль предстоящего прощания. Но я видела надежду в его глазах — первую за эти двое суток. И видела цену, которую он готов был за меня заплатить.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и посмотрела на него, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Пап, мы едем. Только после моего экзамена и... прощания с друзьями. Хорошо?

Он не ответил. Он просто засиял от счастья, и это сияние было таким ярким, таким чистым и таким долгожданным, что на мгновение затмило всю боль в моей груди. Но, поднявшись в свою комнату и закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, и сомнения накрыли меня с головой, холодной и тяжёлой волной:

Глава 3

Утром, не откладывая в долгий ящик, я отправилась на площадь к фонтану. Светящаяся вода, струящаяся по отполированному лунному камню, обычно успокаивала меня, унося тревоги в свои переливчатые глубины. Но сегодня её тихое журчание звучало как похоронный марш по всему, что я любила. Я медлила, стараясь оттянуть неизбежный момент, впитывая в себя, словно губка, последние крупицы привычного мира: пронзительные крики разносчиков зелий, душащий сладкий запах горячих булочек с корицей из соседней лавки, беззаботный смех детей, спешащих куда-то по своим волшебным делам.

Первыми пришли Лекс и Мери. Лекс, с волосами цвета лунной пыли и глазами-изумрудами, уже что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, но, взглянув на моё лицо, резко замолкла, словно споткнулась. Мери, чья густая чёрная грива была заплетена в косы с защитными бусинами, тут же нахмурилась, её взгляд стал острым и колючим.

— Эл? Что случилось? — сразу выпалила она, картавя на привычной манерке. — У тебя лицо, будто тебе привиделся призрак из Залов Вечности, и он тебе улыбнулся.

Они почуяли моё смятение ещё до первого слова, их магия дружбы была тоньше любого заклинания. Их искренняя, немедленная тревога стала последним толчком, выбивающим почву из-под ног.

— Я уезжаю, — выдохнула я, не в силах подобрать лучшие, более мягкие слова. — Отец... нас переводят. В Аэтрин. Навсегда.

Наступила тишина, густая и всепоглощающая, которую не нарушало даже навязчивое журчание фонтана. Казалось, весь шумный мир замер в ожидании.

— На... всегда? — прошептала Лекс, и её изумрудные глаза расширились от неподдельного, детского непонимания. — Но... а Академия? А наш поход? А... всё?

— Когда? — одним словом перебила её Мери, её голос внезапно осип, став низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Как соберем вещи, — прозвучало как приговор, от которого заныло под ложечкой.

Их реакция была мгновенной и безмолвной. Не было криков или упрёков — лишь тихое, горькое понимание, оседающее тяжестью в воздухе. Мери обняла меня так крепко и отчаянно, что косточки на моей спине затрещали, а её пальцы впились в мою куртку, будто она пыталась удержать меня здесь силой. Лекс прижала мою холодную руку к своей влажной от слёз щеке, и я почувствовала, как по моей коже скатывается чужая, горячая слеза.

— Мы будем писать. Каждый день. Через зеркала связи, через заговорённые кристаллы, через почтовых сов — если понадобится, через дымовые сигналы! — выдохнула Мери, яростно утирая лицо дорогим рукавом своей мантии.

— И ты должна приезжать! Или мы сами к тебе прорвёмся! Через все барьеры! — добавила Лекс, пытаясь растянуть губы в улыбку, которая рассыпалась, не успев родиться.

В этот момент подошёл Ник. Он возник из тени, как всегда, бесшумно, будто материализовался из самого воздуха. Его магия маскировки делала его частью окружающего мира, пока он сам не пожелает стать заметным. Он уже всё слышал.

Его зелёные глаза, обычно светящиеся озорными искорками, стали непроницаемыми и глубокими, как лесное озеро, скрытое утренним туманом. В них нельзя было прочесть ни боли, ни гнева — лишь тихую, леденящую душу пустоту, от которой внутри всё переворачивалось.

— Это правда? — спросил он тихо, глядя куда-то мне в грудь, а не в глаза, будто не в силах вынести прямой взгляд.

Я лишь кивнула, и ком, подступивший к горлу, не позволил бы мне произнести ни слова.

Он медленно, почти нерешительно, обнял меня. Его объятия оказались лёгкими, мимолётными, будто он уже прощался, отпуская меня заранее, чтобы не было так больно в последний миг.

— Счастливого пути, Эл, — произнёс он ровным, чужим голосом и отошёл, чтобы не мешать моему прощанию с девчонками. Эта его рациональная, убийственная сдержанность ранила больнее, чем любые истеричные упрёки.

Испытание по Теургии я прошла на автомате, чисто призвав и укротив элементаля света. Учитель похвалил мою железную концентрацию, не подозревая, что это была не собранность, а глухое оцепенение, шок, отключивший все чувства. Мои мысли находились там, на площади, с теми, кто был плотью от плоти моего мира.

После экзамена мы ненадолго задержались у ворот Академии, под сенью древних арок. Прощание было горьким, полным невысказанных слов и обещаний, которые казались такими хрупкими, такими бумажными перед лицом предстоящей, бездонной разлуки.

— Не забывай нас, а? — голос Лекс дрогнул, и она снова уткнулась мне в плечо.

— Никогда, — поклялась я, и в этих словах была вся моя воля. — Это моё самое нерушимое заклятье.

Когда уже собиралась уходить, обернувшись на прощанье, я увидела, что они всё ещё стоят — тесно обнявшись, как три опоры, поддерживающие друг друга на руинах нашего общего прошлого. Мери и Лекс махали мне, а Ник... Ник просто смотрел. Его неподвижная фигура и этот пронзительный, безмолвный взгляд я унесла с собой, как самую тяжёлую и невыносимую ношу.

Но не успела я далеко уйти от Академии, как повстречала идущего ко мне отца. Его лицо было усталым и печальным.

— Всё? Попрощалась? — спросил он тихо, и в его глазах я прочитала то же самое тяжёлое, виноватое понимание, что сжигало изнутри и меня.

Я лишь кивнула, сжав зубы, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что с первым же звуком во мне просто что-то треснет.