Полуночный экспресс "Фантом"

Наследница

Пыль в архиве городской библиотеки Гроссштадта имела особый вкус. Она была сладковатой от рассыпающейся бумаги, горькой от чернильного осадка и острой — от векового равнодушия. Рейна Торн знала этот вкус лучше, чем аромат утреннего кофе. Он был её привычной средой, её стихией.

Её пальцы, тонкие и быстрые, летали над коробками с папками, будто перебирая струны невидимой арфы. Она искала подтверждение гипотезы для своей диссертации: «Неочевидные урбанистические культы в промышленном Гроссштадте, 1890–1920». Работа продвигалась со скоростью ледника. Город словно намеренно скрывал свои тёмные уголки, замуровывая их под слоем официальных отчётов и приглаженных мемуаров.

— Опять до упора, фрейлейн Торн? — голос хранителя, старого господина Хельмара, донёсся из-за стеллажа. — Часы уже бьют десять. Архив закрывается.

— Ещё пять минут, господин Хельмар. Я почти… — Рейна не закончила фразу. Её внимание привлекла неправильная коробка. Она была не картонная, а деревянная, обитая по углам потускневшей жестью, и стояла не на своём месте — среди налоговых ведомостей 1910-х. На крышке не было инвентарного номера, лишь выжженная и почти стёршаяся монограмма: I.V.

Сердце Рейны ёкнуло со странной, немотивированной силой. Игнатий Вальтер. Имя её прапрадеда со стороны матери, эксцентричного промышленника и, согласно семейным полушепотам, «человека со странными интересами». От него остались лишь расплывчатые фотографии и легенда о том, что он потерял состояние на каком-то безумном проекте, связанном с городской инфраструктурой.

С лёгкостью, рождённой из любопытства, пересилившего осторожность, она подцепила крышку перочинным ножом. Скрип дерева прозвучал громко, как выстрел, в гробовой тишине зала.

Внутри не было папок. Там лежал свёрток в промасленной коже, а на нём — предмет.

Это были часы. Но не карманные, а странные, переходной формы — словно кто-то пытался скрестить хронометр с компасом и астролябией. Корпус из тёмного, почти чёрного серебра покрывала тончайшая паутина не геометрических, а органических гравировок — они напоминали то ли ветви, то ли вены. Стрелок было три: одна обычная, минутная, из синей стали; вторая, часовая, из красноватой меди; а третья, самая тонкая, словно паутинка, из матового белого металла, замерла на отметке, которой на циферблате не было — где-то между «XII» и «I». Вместо цифр — крошечные, едва различимые символы: песочные часы, закрытая дверь, башня, пустое кресло.

Под часами лежал пожелтевший лист веленевой бумаги. Почерк был твёрдым, угловатым, но в конце строк клонился вниз, будто под невыносимой тяжестью.

«Если ты читаешь это — значит, кровь моя всё ещё течёт в мире. И значит, система дала сбой. „Фантом“ вышел на непредусмотренный маршрут. Он ищет тебя. Не бойся его. Бойся того, что проснётся в Хвостовом вагоне. Ключ в часах. Поверни белую стрелку на Печать. Это даст тебе время. Ищи Сильвана. Он помнит наш договор. Прости меня за это бремя. — I.V.»

Рейна перечитала текст трижды. Слова плясали перед глазами, отказываясь складываться в смысл. «Фантом»? Хвостовой вагон? Договор? Это была чья-то мрачная мистификация. Игра её предка-безумца. Она резко захлопнула крышку, но… не смогла оставить коробку. Рука сама потянулась, сунула свёрток в просторную сумку для книг. Сердце колотилось, будто она совершила кражу. В каком-то смысле так оно и было. Она украла кусок безумия из прошлого.

Гроссштадт за полночь был другим городом. Днём — машина: грохот трамваев, запах угля и металла, чёткие линии фасадов в стиле северного модерна. Ночью машина засыпала, и просыпалось нечто иное. Фонари на набережной канала Штоль отбрасывали длинные, дрожащие тени, превращая арки мостов в пасти. Ветер гулял по пустым булыжным мостовым, свистя в щелях между камнями, словно пересказывал старые сплетни.

Рейна шла быстро, плотнее закутавшись в пальто. Сумка с часами тянула плечо, как якорь. Она пыталась мыслить логически: галлюцинация от усталости, мистификация, совпадение. Но на спине, между лопаток, полз холодок первобытного страха — страха перед тем, что слова на бумаге могут оказаться правдой.

Путь к её квартире в старом районе Лихтенфельд лежал мимо старого трамвайного депо, ныне заброшенного. Именно здесь, согласно её исследованиям, в 1927 году произошёл необъяснимый сбой энергосети и странное исчезновение одного из вагонов, который так и не нашли. Она всегда считала это технической неполадкой, приукрашенной народной молвой. Теперь же, глядя на чёрный провал ворот депо, она содрогнулась.

Именно тогда она увидела свет. Не яркий, а тусклый, мелькнувший в переулке слева — на «Проспекте Теней», улице, которая давно была закрыта для сквозного прохода и упоминалась в старых путеводителях как «нерекомендуемая для посещения в ночное время».

Это был мягкий, тёплый, маслянистый свет, словно от газовой лампы. И он двигался. Ровно, плавно, с едва слышным, но знакомым до боли звуком — скрежетом стали по рельсам.

Рельсов на Проспекте Теней не было. Их демонтировали полвека назад.

Ледяная волна прокатилась по спине. Разум кричал: «Уходи! Беги домой!». Но ноги, будто принадлежащие другому человеку, сделали шаг. Потом ещё один. Её вело не любопытство учёного. Её влекло что-то более древнее, почти генетическое — зов крови, упомянутый в записке. И тихое, всепоглощающее желание узнать, даже если знание убьёт.

Она вышла на небольшую площадку, вымощенную потрескавшейся плиткой. Здесь когда-то действительно была остановка: остался ржавый столб с едва читаемой эмалевой табличкой «Prosper-Tenee». Воздух здесь был гуще, холоднее и… тише. Далёкий гул города не долетал сюда, будто пространство вырезали из реальности.

И он стоял там.

«Фантом».

Трамвай. Но какой! Не уродливый современный «язва», а элегантный, пугающе прекрасный реликт. Длинный, обтекаемый корпус цвета засохшей крови, с лакированными деревянными вставками и латунными поручнями, поблёскивающими в тусклом свете двух фар-фонарей. На лобовом стекле — номер «0». Окна были матовыми, сквозь них виднелись лишь смутные силуэты. Двери с шипящим звуком пневматики распахнуты, приглашая в жёлтое нутро салона.

Хронометр вечности

Тишина, наступившая после ухода Сборщика, была тягучей, как патока. Рейна всё ещё сидела на лавке в лазарете, прижимая к груди часы Игнация. Пальцы дрожали мелкой противной дрожью, которую невозможно было унять усилием воли. Перед глазами всё ещё стояло лицо девочки — точнее, то, во что оно превратилось, когда истинная сущность прорвала иллюзию.

Имона хлопотала рядом, то касаясь её лба прохладной ладонью, то поднося к губам металлическую кружку с чем-то терпким и горьковатым. Рейна пила послушно, не чувствуя вкуса.

— Ты в порядке, — говорила Имона не вопросительно, а утвердительно, словно внушая это самой реальности. — Шок. Адреналиновый откат. Это пройдёт.

— Она… — голос Рейны сел, пришлось откашляться. — Та девочка. Кем она была на самом деле?

Имона и Сильван переглянулись. Кассиан всё ещё стоял у дверей, вглядываясь в темноту за окнами, но по напряжению его плеч Рейна поняла: он слушает.

— Сложный вопрос, — ответил Сильван, присаживаясь на соседнюю лавку. Он снова закурил свою призрачную сигарету — Рейна уже перестала удивляться тому, откуда она берётся. — Видишь ли, Наследница, на Перекрёстке вообще всё сложно. То, что ты спасла — не совсем она. Вернее, не только она.

— Объясните нормально, — Рейна почувствовала, как к ней возвращается привычное раздражение исследователя, столкнувшегося с невнятным источником. Это помогло лучше, чем травяной отвар Имоны. — Я устала от загадок.

Имона мягко улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то почти материнское.

— Свежая душа, только что оторвавшаяся от тела, — самый лакомый кусок для обитателей Разлома. Она ещё не осознала себя, не сформировала защиту. Пустая, чистая, полная только боли потери и страха. Магнус умеет находить таких. Он обволакивает их своей тьмой, лепит из них приманки. Как пирожки из теста, — в её голосе мелькнула горечь. — Внутри — всё ещё та искра, что была при жизни. Снаружи — липкий кошмар, созданный, чтобы заманивать таких сердобольных дураков, как мы.

— Значит, я попалась на удочку, — глухо сказала Рейна.

— Ты? — Сильван фыркнул, выпуская струю полынного дыма. — Ты, милая моя, натянула эту удочку вместе с леской и рыбаком, выдернула крючок из пасти и ещё успела сказать «спасибо за угощение». Магнус в бешенстве. А это, поверь моему опыту, лучшая оценка твоих действий.

Он указал куда-то в сторону хвоста состава, и Рейна снова почувствовала то давящее, холодное присутствие — но теперь оно отступило дальше, словно затаилось в засаде.

— Он не проигрывал уже… долго. Очень долго. А ты за один вечер два раза ткнула его носом в его же слабость. Гордый был Магнус Кейн. Гордый и остался.

Кассиан наконец оторвался от созерцания тьмы и подошёл ближе. Его жёсткое лицо было непроницаемо, но в глазах читалось что-то вроде переоценки.

— Сильван прав. Ты сделала невозможное. Но это только разозлит его сильнее. Следующая атака будет тоньше.

— Он ударит по твоему прошлому. По тому, что ты любишь. По тому, о чём жалеешь. Готовься.

Рейна посмотрела на часы в своей руке. Белая стрелка неумолимо ползла по невидимому циферблату. Четверть круга уже позади.

— Сколько у меня времени? — спросила она.

Сильван пожал плечами.
— Зависит от того, как часто ты будешь вмешиваться. Каждое использование силы ускоряет бег стрелки. Но и бездействие — не вариант. Магнус копит тьму. Чем дольше ты ждёшь, тем сильнее будет его следующий удар.

— Значит, мне нужно учиться, — Рейна поднялась на ноги, чувствуя, как дрожь наконец отступает. — И быстро. Покажите мне Хронометр.

Трое духов замерли.

— Что? — переспросил Сильван, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на испуг.

— Хронометр Вечности. Сердце трамвая. Место, где находится двигатель. Вы же сказали, что я Наследница. Что моя кровь — ключ. Значит, мне нужно увидеть, что именно я унаследовала.

Кассиан и Имона снова обменялись взглядами. Сильван медленно поднялся, и его циничная усмешка исчезла без следа.

— Ты хоть понимаешь, что просишь? — тихо спросил он. — Туда никто не заходил с тех пор, как Игнаций… ушёл. Даже мы, активные, не рискуем приближаться к Паровозному отделению. Там…

— Там его тень, — закончила за него Имона. — Отпечаток души Игнация. Он не жив и не мёртв. Он просто… есть. Страж, который не пропустит никого, кроме истинного Хранителя. А если ты не та…

— Что тогда? — спросила Рейна.

— Тогда Хронометр сожжёт тебя, — отрезал Кассиан. — Не фигурально. Буквально. Обратит в пепел быстрее, чем Магнус успеет сказать «я же говорил».

Рейна посмотрела на часы. Белая стрелка дрогнула, но не сдвинулась. Тёплый металл под пальцами пульсировал в ритме её собственного сердца.

— Я должна попробовать, — сказала она твёрдо. — Если я здесь для того, чтобы стать Хранительницей, то путь к Хронометру откроется. Если нет… — она сглотнула, — значит, Магнус прав, и души «Фантома» заслуживают только забвения.

— Драматично, — хмыкнул Сильван, но в его глазах мелькнуло уважение. — Ладно. Чёрт с тобой. Я провожу тебя до двери. Дальше — сама.

— Я пойду с ней до конца, — неожиданно сказала Имона. — Если она упадёт, я смогу хотя бы облегчить боль.

Кассиан молча кивнул и занял позицию у входа в лазарет — сторожить тех, кто оставался.

Путь к Паровозному отделению лежал через весь состав.

«Фантом» оказался длиннее, чем Рейна предполагала. Они миновали лазарет, прошли через переходную площадку и оказались в следующем вагоне — Салоне первого класса.

Здесь было… почти уютно. Мягкий свет бра с хрустальными подвесками, тяжёлые бархатные портьеры на окнах, столики с инкрустацией, за которыми сидели пассажиры. Но уют этот был обманчивым, как декорации в театре.

— Не задерживай взгляд, — тихо предупредила Имона. — Здесь те, кто до сих пор верит, что они просто едут в путешествие. Что всё хорошо. Самообман — самая сильная защита и самая глубокая петля.

Рейна посмотрела на ближайшую пару — элегантно одетые мужчина и женщина, застывшие в вечном разговоре. Их губы шевелились, но звука не было. На запястьях — часы с песком нежно-розового цвета, почти неподвижным.

Петля Алекса

Сознание возвращалось неохотно, будто его вытягивали из глубокого колодца тонкой, ненадёжной нитью. Рейна цеплялась за эту нить из последних сил, потому что где-то на поверхности оставалось то, за что стоило держаться. Свет. Тепло. Голоса.

Но тьма не хотела отпускать.

Она падала. Бесконечно, бесконечно падала сквозь чёрную пустоту, и в этой пустоте были лица. Десятки, сотни лиц. Она не знала этих людей, но чувствовала их боль — каждую слезу, каждый крик, каждую секунду отчаяния. Они тянули к ней руки, и руки эти были холодными, как лёд на рельсах в зимнюю полночь.

«Помоги нам…»

«Ты обещала…»

«Не уходи…»

— Рейна!

Голос прорвался сквозь пелену, резкий, требовательный, не терпящий возражений. Чьи-то пальцы сжали её запястье с такой силой, что кости, кажется, хрустнули.

— Возвращайся, чёрт тебя дери! Ты не можешь там остаться!

Сильван.

Она узнала этот голос. Циничный, вечно насмешливый, а сейчас — сорванный, почти панический.

Рейна рванулась вверх, к свету, из последних сил.

И открыла глаза.

Над ней склонились трое. Сильван — бледный, с тёмными кругами под глазами, каких она никогда не видела даже у призраков. Имона — с мокрым полотенцем в руках и влажными от слёз глазами. И Кассиан — стоящий в дверях лазарета, с револьвером наготове, сканирующий взглядом каждый угол, каждую тень за окнами.

— Жива, — выдохнул Сильван и откинулся на спинку лавки, будто только что пробежал марафон. — Жива, чтоб тебя. Ты как, Наследница?

Рейна попыталась ответить, но горло перехватило спазмом. Она лишь закашлялась, чувствуя вкус пепла во рту.

— Тихо-тихо, — Имона моментально оказалась рядом, приподняла её голову, поднесла к губам кружку с тёплым отваром. — Пей медленно. Ты потеряла много… не знаю, как это назвать. Энергии? Силы? Часы почти опустели.

Рейна послушно сделала глоток. Травяной настой обжёг горло, но вместе с болью пришло и прояснение. Она смогла наконец сфокусировать взгляд.

— Что… произошло?

Сильван и Имона переглянулись. Кассиан у двери напряжённо молчал.

— Ты помнишь, как пошла к нему? — осторожно спросил Сильван.

Рейна наморщила лоб, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. Хронометр. Свет. Тень Игнация. А потом — тьма, холод, идущий из Хвостового вагона.

— Я дошла до Магнуса, — медленно произнесла она. — Мы… говорили? Нет. Не говорили. Он атаковал.

— Атаковал, — подтвердил Кассиан, не оборачиваясь. — И ты держалась. Минуту. Две. Потом он понял, что лобовая не берёт, и ударил иначе. Прямо в твои воспоминания.

Рейна попыталась вспомнить, но картинка плыла, распадалась на фрагменты. Мать, почему-то плачущая. Школьная доска, на которой мелом выводят её имя. Тёмная комната, где она сидит одна, маленькая, испуганная, и ждёт, что кто-то придёт. Но никто не приходит.

— Не надо, — резко сказал Сильван, заметив, как изменилось её лицо. — Не вспоминай. Не сейчас. Чем глубже ты нырнёшь в то, что он тебе показал, тем прочнее оно в тебя вопьётся. Он мастер личных атак. Забудь. Потом разберёшься.

— Как я здесь оказалась?

— Мы принесли, — коротко ответил Кассиан. — Ты упала в обморок возле дверей. Магнус снова атаковал, но отпустил.

— Почему?

— Потому что он умный, — тихо сказала Имона, промокая лоб Рейны прохладной тканью. — Он понял, что убить тебя сейчас — слишком просто. И слишком быстро для него. Он хочет, чтобы ты мучилась. Чтобы каждая спасённая душа добавляла тебе боли. Чтобы Проклятие Памяти съело тебя изнутри.

Рейна посмотрела на свои часы. Белая стрелка замерла на отметке чуть дальше половины. Почти три четверти круга были позади.

— Сколько у меня?

— Не знаем, — честно ответил Сильван. — Никто никогда не был Хранителем так долго. Игнаций исчез раньше, чем стрелка дошла до конца. Но судя по тому, как быстро она движется… может, несколько дней. Может, неделя. Зависит от того, сколько душ ты спасёшь. И как глубоко Магнус сможет в тебя вцепиться.

В лазарете повисла тишина. Где-то вдалеке мерно стучали колёса «Фантома», унося состав сквозь бесконечную тьму. Стук этот был ровным, убаюкивающим, но Рейна знала теперь, что за этой кажущейся обыденностью скрывается бездна.

— Алекс, — вдруг сказала она. — Где он? Тот парень, которому я помогала в первый день?

Имона и Сильван снова переглянулись. Этот жест начинал раздражать.

— Всё там же, — осторожно ответила Имона. — В салоне третьего класса. После твоего вмешательства песок замедлился, но… он не ушёл. Не смог.

— Почему? Я же показала ему правду. Я видела, как песок изменил цвет.

— Правда и прощение — разные вещи, — жёстко сказал Сильван. Он закурил свою призрачную сигарету — жест, который Рейна уже научилась распознавать как признак того, что он собирается говорить неудобные вещи. — Ты показала ему, что он не виноват в смерти тех людей. Это знание. Но знание не равно исцеление. Он теперь знает, что не убивал их. Но он не знает, как жить с этим знанием. Понимаешь разницу?

— Не совсем.

— Он прожил в петле вины столько лет, что вина стала частью его личности. Это как… — Сильван затянулся, выпустил струю полынного дыма, — как если бы ты всю жизнь считала себя уродливой, а потом тебе сказали, что ты красива. Ты не станешь красивой в одно мгновение. Тебе нужно заново учиться смотреть на себя в зеркало.

Рейна молчала, переваривая сказанное.

— Я пойду к нему, — наконец произнесла она и попыталась сесть.

Голова закружилась, стены поплыли перед глазами. Имона мгновенно подхватила её, удерживая.

— Ты не в себе, — твёрдо сказала врач. — Тебе нужно хотя бы несколько часов отдыха. Твоё тело… оно не привыкло к таким нагрузкам. Ты живая, Рейна. Помни об этом. Мы можем существовать здесь вечно, а ты — нет.

— Именно поэтому я не могу лежать, — Рейна посмотрела ей в глаза. В них горел тот самый огонь, который Имона видела у немногих — огонь одержимости делом. — Если я сейчас лягу и буду жалеть себя, Магнус победил. Я должна работать. Должна спасать. Это единственный способ не сойти с ума.

Люциан Фолк

В лазарете было тихо. Настолько тихо, что Рейна слышала, как потрескивают фитили в масляных лампах, как где-то далеко, за несколькими вагонами, мерно стучат колёса «Фантома», и как бьётся её собственное сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком… живо для этого места.

Она лежала на лавке, укрытая грубым шерстяным одеялом, и смотрела в потолок. Деревянные панели, потемневшие от времени, медные вентиляционные решётки, тусклый свет лампы, раскачивающейся в такт движению состава. Всё было обычным. Привычным. Почти уютным.

Только внутри не было покоя.

Перед глазами всё ещё стоял Алекс. Его лицо в тот момент, когда он понял — понял по-настоящему, — что не убивал никого. Его улыбка перед тем, как свет забрал его. Такая светлая, такая детская, такая… свободная.

Рейна моргнула, прогоняя видение. Но оно не уходило. Оно словно впечаталось в сетчатку, в память, в самую глубину сознания. Она знала, что будет помнить эту улыбку всегда. Имона называла это Проклятием Памяти.

— Ты как? — тихо спросила Имона, появляясь из тени.

Рейна даже не вздрогнула. Она уже привыкла к тому, что духи появляются бесшумно, вырастая из темноты, как сны. Имона бесшумно опустилась на край лавки, взяла руку Рейны, проверила пульс. Жест врача, привычный за многие годы — и при жизни, и после. Её пальцы были прохладными, но не ледяными — та странная особенность духов «Фантома», которые сохраняли память о тепле.

— Нормально, — ответила Рейна, хотя обе знали, что это неправда.

— Врёшь, — спокойно сказала Имона. — Имеешь право. Но мне не обязательно. Я вижу.

— Что ты видишь?

— Ты устала. Не физически — там, — она слегка коснулась груди Рейны, — а здесь. — Она приложила ладонь ко лбу. — И здесь. — Переместила руку к сердцу.

Рейна закрыла глаза. Под веками всё ещё плыли разноцветные пятна от лампы. И лицо Алекса.

— Он улыбался, — прошептала она. — Перед тем как уйти. Я думала, это будет… не знаю. Тяжело. Больно. Страшно. А он просто улыбнулся и исчез. Как будто я сделала что-то правильное.

— Ты сделала правильное, — голос Имоны дрогнул. — Ты спасла его. По-настоящему.

— Тогда почему мне так… — Рейна не договорила, потому что не знала, как назвать то, что чувствовала. Пустота? Нет, не пустота. Тяжесть? Тоже не то. Это было похоже на эхо. Чужая жизнь, чужая боль, чужое освобождение — всё это теперь звучало внутри неё, отдавалось вибрацией в каждой клетке. Иногда ей казалось, что она слышит их голоса. Шёпот. Слишком тихий, чтобы разобрать слова, но достаточно отчётливый, чтобы понять: она не одна в своём сознании.

— Потому что ты живая, — ответила за неё Имона. — Потому что ты пропустила его через себя. Его боль, его вину, его освобождение. Это не проходит бесследно. Это остаётся. Навсегда.

Рейна открыла глаза и посмотрела на свои часы. Белая стрелка замерла на отметке чуть дальше трёх четвертей. Осталось меньше четверти круга. Четверть круга — четверть её сил. А впереди — десятки, а может, и сотни таких, как Алекс.

— Я чувствую их, — сказала она тихо. — Всех. Тех, кого спасла. Они… не здесь, но я знаю, что они есть. Где-то там. В покое.

— Проклятие Памяти, — кивнула Имона. — Ты будешь помнить их всегда. Каждого. Каждую улыбку, каждое слово, каждый взгляд перед уходом. Это твоя плата.

— Я согласна.

— Знаю.

Они замолчали. В лазарете снова стало тихо, только стук колёс и дыхание Рейны нарушали эту тишину. Имона смотрела куда-то в сторону, и Рейна вдруг поняла, что доктор тоже что-то вспоминает. Кого-то, кого спасла когда-то. Или не смогла спасти.

— Имона, — позвала Рейна.

— М?

— А ты? Ты тоже помнишь всех?

Имона долго молчала. Потом медленно кивнула.

— Каждого. С тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Я была здесь медсестрой, когда «Фантом» ещё возил живых. Тифозных. Я заразилась сама, но перед этим успела выходить семерых. Детей. Они выжили. А я умерла. И с тех пор я помню их лица. Каждое. Они уже старики, наверное. Давно умерли. А я всё помню их маленькими, с горячечным румянцем на щеках.

Рейна сжала её руку.

— Тебе тяжелее.

— Нет, — Имона покачала головой. — Мне легче. Я знаю, что они жили. А ты провожаешь тех, кто уже не жил по-настоящему. Застрял в своей боли. Это другое. Это тяжелее.

Они снова замолчали. Где-то за стеной скрипнула половица. Или это просто показалось

В другом конце лазарета, у входа, стоял Кассиан. Он не двигался уже больше часа — застывшая статуя, вглядывающаяся в темноту за окнами. Револьвер в его руке был направлен в пол, но пальцы лежали на спусковом крючке — привычка солдата, который никогда не расслабляется до конца. Стекло отражало его лицо — бледное, с резкими чертами, и Рейна поймала себя на мысли, что в этом отражении нет ничего призрачного. Кассиан выглядел живее многих живых.

Сильван сидел на корточках у стены, прислонившись спиной к деревянной панели, и курил свою бесконечную призрачную сигарету. Дым поднимался к потолку тонкой струйкой, пахнул полынью и ещё чем-то горьким, неуловимым — может быть, дымом костров, может быть, старой тоской.

Оба молчали. Но молчание это было тяжёлым, наэлектризованным, готовым в любой момент взорваться. Рейна чувствовала это кожей — то самое напряжение, которое бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и трудно дышать.

— Ты видел? — наконец спросил Кассиан, не оборачиваясь.

— Видел, — коротко ответил Сильван.

— Она вышвырнула его. Из петли. Из чужой памяти. Магнуса.

— Я был там, Кассиан. Я всё видел.

Кассиан медленно повернул голову, и в его глазах — обычно холодных, бесстрастных — мелькнуло что-то, похожее на изумление. Рейна никогда не думала, что Кассиан вообще способен удивляться. Он всегда казался ей воплощением спокойствия, почти безразличия. Оказалось, это была броня.

— Этого не может быть. Никто не может противостоять ему напрямую. Даже Игнаций…

— Игнаций запер его, — перебил Сильван. — Ценой себя. А она просто… вышвырнула. Как надоедливую муху.