Помощница по ошибке

Глава 1. Серая мышь

POV Агата

Утро в старой квартире пахло щами и старой жизнью, которой уже никто не жил, но которая всё никак не выветривалась из обоев. Этот запах въелся в стены за десятилетия — капуста, лавровый лист, дешёвое мыло и неустроенность. Он был таким же привычным, как скрип половиц под ногами соседей и вечное бормотание телевизора за стенкой.

Агата открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок с желтоватым разводом от протечки. В прошлом году тётя Рая пыталась договориться с соседями сверху о ремонте, но те только разводили руками — денег нет, и ладно, не течёт же. Не течёт, но пятно расползалось, становясь похожим на карту неизвестной страны. Страны, в которой Агата теперь жила.

За тонкой стеной мерно гудел холодильник тёти Раи — старый, ещё советский, но работающий с упрямством хорошего работяги. Где-то в за стеной хлопнула дверь — соседи начинали новый день. Агата знала их всех в лицо: семейную пару из тридцать четвёртой, вечно скандалившую; одинокого старика из тридцать седьмой, который разговаривал с котом громче, чем с людьми; студента из тридцать девятой, который играл на гитаре по ночам.

Её день начинался так же, как и вчера, и позавчера, и год назад: с мыслей о деньгах.

Она села на скрипучей кушетке — тётя Рая когда-то называла её «тахта», и это слово звучало почти роскошно, хотя пружины давно просели, а обивка протёрлась до дыр — и первым делом взяла телефон. Никаких «добрых утр» и пропущенных от друзей — их не было. Только одно непрочитанное сообщение от отца, отправленное в час ночи: «Доченька, пришли денег, я крайний день, сил нет».

Агата сжала губы, стараясь не чувствовать. Не чувствовать этой липкой боли, которая поселилась в груди шесть лет назад и с тех пор никуда не уходила. Иногда она затихала, притворялась, что её нет, но стоило увидеть имя отца на экране, как боль просыпалась снова, сворачивалась клубком под сердцем.

Она набрала ответ коротко, почти бездумно — пальцы давно выучили эту комбинацию: «Пап, будет аванс на той неделе. Потерпи. Я люблю тебя». И убрала телефон в карман халата, зная, что он прочтёт, но вряд ли ответит. Разве что позвонит вечером пьяный, снова будет каяться или просить. Или просто молчать в трубку, тяжело дыша, пока она будет говорить ему, что всё наладится.

Взгляд упал на серебряную рамку с фотографией у зеркала. Единственная, которую она привезла из их прошлой жизни.

На фото — они с отцом. Ей здесь лет шестнадцать, она в красивом платье, с распущенными волосами и счастливой улыбкой. А отец… Он в идеальном, дорогом костюме, подтянутый, с сединой на висках, но какой же статный. Сергей Вершинский, владелец двух модных ресторанов в центре, человек, который умел делать праздник из ничего. Тогда у них был дом, полный гостей, поездки за границу, её учёба в МГИМО на бюджете — как само собой разумеющееся. Мать ещё жила с ними, ещё делала вид, что любит. Ещё поправляла макияж перед каждым выходом из спальни и называла папу «мой гений».

А потом всё рухнуло.

Агата перевернула рамку фотографией вниз. Не потому, что не хотела видеть, а потому, что смотреть на это каждое утро было слишком больно.

Партнёр кинул, кредиты, разбирательства. Отец не выдержал удара. А мать… Елена просто собрала чемоданы и ушла к другому обеспеченному мужчине, даже не оглянувшись на дочь. Сказала на прощание: «Ты взрослая, выживешь». Агате было тогда восемнадцать. Она только поступила в университет.

Агата выжила.

В дверь постучали — условный сигнал «вставай, засоня»: три коротких стука, пауза, ещё два.

— Агата, я блинов напекла! — донеслось из-за двери.

Тётя Рая. Единственный человек, который протянул руку, когда Агата сидела на лавочке возле университета и ревела в три ручья. Отец тогда неделю пил беспробудно, так как ему пришлось продать свою большую квартиру в центре и переехать на окраину в убитую однушку, соседи вызвали полицию, её выгнали из общаги за неуплату, идти было некуда. Денег не осталось даже на проезд. Агата уже ярко представила, как придется переселиться в однушку к постоянно пьющему отцу: "Там точно не закончить университет". А тётя Рая, библиотекарша из местной школы, которую Агата раньше видела только мельком в парке, просто подошла и сказала: «Пойдём, девонька. Комнату сдам за копейки, только не пропадай».

Агата тогда решила, что это сон. Или бред. Но это была реальность. Самая настоящая, грубая, пахнущая щами реальность, которая спасла её.

— Иду, тёть Рай!

Она накинула старенький халат — ещё махровый, ещё с тех времён, когда мать покупала вещи в нормальных магазинах, — и вышла в коридор. Половицы скрипнули привычно, как старые друзья.

Небольшая кухня встретила её паром и запахом сдобы. Тётя Рая стояла у плиты в своём неизменном цветастом халате и переворачивала блины с ловкостью заправского повара. Седые кудряшки, которые она раз в три месяца завивала химией в местной парикмахерской, смешно подпрыгивали в такт движениям.

— На, подкрепляйся, — Рая ловко перевернула очередной блин на сковороде. — Опять этот звонил? Вон, глаза красные, не спала.

— Спала, — Агата улыбнулась и села за стол, покрытый старой клеёнкой в цветочек. — Просто утро раннее.

— Раннее, — фыркнула Рая, пододвигая к ней тарелку с горой блинов. — Работаешь как лошадь, циферки свои вбиваешь целыми днями, а денег всё нет. И когда уже зарплаты поднимут?

— Тёть Рай, — мягко поправила Агата, намазывая блин маслом, — зарплаты и так нормальные. На жизнь хватает.

Врала, конечно. Едва хватало. Особенно теперь, когда отец снова начал просить. Агата уже год работала в структуре «Вертикали» — огромного холдинга, но в самой низшей точке. Отдел ввода данных для бухгалтерии, огромный опен-спейс в первом этаже, фикус на окне и полная незаметность. И это после красного диплома МГИМО, после пяти языков и мечты о международной карьере.

— Ты ешь, ешь, — Рая пододвинула к ней кружку с чаем. — Худая вон какая. Кожа да кости. Жених такой не возьмёт.

Глава 2. Вчерашняя отличница

POV Агата

После работы Агата не поехала сразу домой или к отцу, тем более что отец через полчаса перезвонил и снова попросил денег на выпивку, делать с собой он явно ничего не собирался. Она не могла. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода, но выхода не было. Денег нет, знакомых, у которых можно занять, нет, возможностей нет. Есть только пустота и страх, который разрастался внутри, заполняя каждую клеточку.

Ноги сами принесли её в старый центр. Туда, где когда-то всё было по-другому.

Она остановилась напротив ресторана «Cenere» (итл. "Ченере"). Вернее, того, что от него осталось. Сейчас здесь была какая-то сетевая кофейня с безликим дизайном, одинаковыми стульями и посредственным кофе. Но фасад ещё помнил прежнюю жизнь. Лепнина, высокие окна, кованые решётки.

Агата смотрела на витрину и видела не столики с ноутбуками и скучающих посетителей. Она видела другое.

Ей восемь лет. Папа берёт её с собой на работу, потому что мама улетела в Милан на шопинг. Он сажает её за самый красивый столик у окна, откуда видно всю улицу, и приносит десерт, которого нет в меню, но шеф-повар готовит всегда для нее: «Для моей принцессы всё, что угодно», — говорит он и подмигивает. На нём белоснежная рубашка, дорогие часы, которые потом пришлось продать за копейки, и такая уверенность в завтрашнем дне, что ею можно было накормить весь город.

— Будешь большим человеком, Агата, — говорит он, глядя, как она уплетает ягодное тирамису. — Я уже договорился, после школы отправим тебя учиться в Лондон. А хочешь — в Штаты? У меня там партнёры, помогут. Ты у меня талант, дочка. Я из тебя сделаю человека.

— Пап, а ты будешь мной гордиться? — спрашивает она, испачкав нос в какао.

— Я уже горжусь, — он гладит её по голове. — Каждый день. Каждую минуту.

Агата моргнула, прогоняя видение. В кофейне за стеклом парень в худи уткнулся в ноутбук, девушка пила латте и листала ленту. Никто не знал, что здесь когда-то пахло трюфелями и успехом. Что здесь когда-то она была счастлива.

Она пошла дальше, пряча лицо от ветра. Воспоминания лезли, как осенние листья в раскрытую сумку — цеплялись, кололись, не давали идти спокойно. Она пыталась их отогнать, но они были сильнее.

Вот она с папой в Париже — ему нужно было на какую-то выставку рестораторов, и он взял её с собой. Ей тринадцать, она впервые видит Эйфелеву башню и замирает от восторга. Папа фотографирует её на плёночный фотоаппарат и обещает, что когда-нибудь они поедут в Нью-Йорк, в Лондон, в Токио.

— Ты увидишь весь мир, дочка, — говорит он. — Я тебе обещаю.

Вот она за ужином дома. Мать накрывает на стол, папа открывает бутылку дорогого вина. Они смеются, обсуждают её успехи в школе, строят планы на лето. Идеальная семья. Идеальная жизнь.

Вот её день рождения, шестнадцать лет. Папа закрыл целый зал в своём ресторане, пригласил всех одноклассников, заказал торт в три яруса. Она в красивом платье, которое мать выбирала две недели, чувствует себя принцессой. Папа произносит тост: «За мою девочку, которая станет великим дипломатом. Я верю в тебя, Агата».

Она верила. Потому что папа никогда не обманывал. Тогда.

А потом жизнь дала трещину. Сначала маленькую, незаметную, а потом рухнула совсем.

Агата остановилась у витрины книжного, не видя, что там выставлено. Перед глазами стояло другое.

Поступление в МГИМО она помнила поминутно. Как отец не спал ночь перед объявлением результатов, как сам повёз её подавать документы, как потом закатил банкет в ресторане на сто пятьдесят персон. «Моя дочь будет дипломатом, я же говорил! — гремел он на весь зал. — Она будет представлять нашу страну на международной арене! Вот увидите, все СМИ о ней напишут!»

Она действительно хотела. Училась как одержимая, языки давались легко, преподаватели пророчили большое будущее. Английский, испанский, немецкий, турецкий, китайский — она брала их как вершины, одну за другой. Китайский, самый сложный, дался с боем, но к третьему курсу она переводила почти синхронно. Преподаватели ставили её в пример, однокурсники завидовали, отец светился от гордости.

— Ты моя умница, — говорил он, когда она приезжала домой на выходные. — Я так тобой горжусь, дочка. Ты пойдёшь дальше меня. Ты станешь кем-то по-настоящему великим.

Она верила. Потому что всё шло к этому.

А потом случилась осень, изменившая все.

Первый курс только начался. Агата приехала домой на выходные и застала мать в гостиной с чемоданами.

— Я ухожу, — сказала Елена, даже не повернув головы. Она красила губы перед зеркалом, поправляла идеальную укладку. — Твой отец — неудачник. Я не собираюсь тонуть вместе с ним.

— Мам, что случилось? — Агата тогда ещё не знала про кредиты, про кинувшего партнёра, про многомиллионные долги. Она видела только идеально уложенные волосы матери, её холодные глаза и полное отсутствие эмоций на красивом лице.

— Ты взрослая, разберёшься. Если захочешь — будем общаться. Я всегда буду рада тебя видеть. Но жить здесь больше не могу.

Она ушла. Хлопнула дверью, даже не обняв дочь. Даже не оглянувшись.

Агата стояла посреди гостиной и смотрела на закрытую дверь. Ей казалось, что это сон. Что мать сейчас вернётся, скажет, что пошутила. Но мать не вернулась.

А через месяц у отца случился первый сердечный приступ. Потом — второй. Между ними были суды, коллекторы, бесконечные звонки с угрозами, продажа квартиры, переезд в однушку на окраине. Отец держался первое время, пытался выплыть, искал работу, хватался за любую возможность. А потом сдался.

Агата помнит тот день, когда впервые увидела его пьяным. Он сидел на кухне в новый убогой квартире, грязный, небритый, и пил дешёвый портвейн из горла. Глаза у него были пустые, мёртвые.

— Пап… — только и смогла сказать она.

— Прости, дочка. Я не смог. — Он заплакал, впервые на её памяти. — Я просто не смог. Я всё потерял. Твоё будущее потерял. Прости меня, если сможешь.

Глава 3. Долги отца

POV Агата

Агата не спала всю ночь.

Она сидела на кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Телефон лежал перед ней экраном вниз — она боялась на него смотреть. Боялась, что придёт ещё одно сообщение. Ещё одно фото. Ещё одна угроза.

Тётя Рая сначала пыталась её успокоить, поила валерьянкой, уговаривала лечь спать. Потом просто сидела рядом, молчаливо вязала, и только спицы мерно постукивали в тишине. Агата была благодарна за это молчание. Слова всё равно не помогли бы.

В пять утра, когда за окном только начинало сереть, она встала.

— Ты куда? — встрепенулась Рая.

— К отцу, — Агата уже натягивала куртку. — Мне нужно его увидеть.

— Агата, может, не надо? — Рая отложила вязание. — Вдруг эти… ну, которые фото прислали, ещё там?

— Затем и еду, — Агата застегнула молнию. — Если он жив, я должна его увидеть. Если нет… — она осеклась, не в силах закончить мысль.

— Не каркай, — строго сказала Рая. — Дай я тебе денег на такси дам. Не в метро сейчас трястись.

— Тёть Рай, не надо…

— Молчи, — Рая уже рылась в кошельке, доставая смятые купюры. — На, возьми. И позвони, как доедешь. Сразу позвони, слышишь?

Агата взяла деньги, сунула в карман и вышла, даже не поблагодарив. Слова застряли где-то в горле.

Утро встретило её холодным моросящим дождём. Таксист всю дорогу пытался заговорить, но Агата сидела молча, вцепившись в телефон. Она прокручивала в голове варианты: что увидит, когда откроет дверь. Хуже, чем на фото, быть не могло. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле.

Отец купил квартиру в спальном районе на окраине — дешёвую однушку в панельной девятиэтажке, где пахло в подъезде кошками и сыростью. Лифт не работал уже полгода. Агата взбежала на пятый этаж, не чувствуя ног.

Дверь долго не открывали. Она уже достала ключи, которые носила с собой на всякий случай, когда за дверью послышалось шарканье.

Отец открыл не сразу — долго возился с замком, и когда дверь наконец распахнулась, Агата едва сдержала крик.

Он стоял перед ней — живой. Но выглядел хуже, чем на том страшном фото. Лицо превратилось в один сплошной синяк, губа рассечена, под левым глазом заплывший кровоподтёк. Отец опирался на стену, потому что стоять прямо не мог — правая нога подкашивалась.

— Дочка… — прохрипел он. — Зачем приехала? Я же просил…

— Молчи, — Агата шагнула внутрь, подхватила его под руку, повела в комнату. — Давай сядем. Где у тебя аптечка?

— Да какая аптечка… — отмахнулся он, но послушно опустился на продавленный диван.

Агата огляделась. Квартира была ужасна — дыра на дыре. Дешёвый ремонт ещё с девяностых, старая мебель, везде грязь и запустение. На полу окурки, пустые бутылки, на столе — остатки еды. Отец жил здесь последние два года после того, как продал большую квартиру в центре, чтобы расплатиться с основным долгом, и переехал сюда, потому что здесь было дешево или походило его "новому" образу жизни. Агата уже не помнила. За эти годы он сменил столько адресов, бегая от кредиторов, что она сбилась со счёту.

Она нашла аптечку в ванной — старую, запылившуюся, с просроченными лекарствами, но бинты и перекись там были. Вернулась в комнату, села рядом и начала обрабатывать раны.

— Больно? — спросила, смачивая ватку перекисью.

— Нет, — соврал он. — Я ничего не чувствую уже.

Агата промолчала. Она обрабатывала ссадины и думала о том, что когда-то этот человек возил её в Париж, покупал самые красивые платья и обещал, что она увидит весь мир. А теперь она заклеивает пластырем его разбитую бровь в вонючей квартире на окраине.

— Рассказывай, — сказала она, закончив. — Что случилось? Кто это был? Что они сказали?

Отец тяжело вздохнул, потёр здоровой рукой лицо.

— Пришли вчера вечером. Трое. Я дверь открыл, думал, ты приехала. А они… — он зажмурился, будто пытаясь прогнать воспоминание. — Сказали, что если к следующей пятнице не будет двух миллионов семисот, то меня убьют. А тебя… тебя найдут и заставят отрабатывать. Я им сказал, что ты тут ни при чём, что ты ничего не должна. А они смеялись. Сказали, что ты поручительница кредита. Помнишь, я просил твой паспорт? Сказал, для переоформления?

Агата похолодела. Помнила. Год назад отец просил паспорт, якобы чтобы переоформить документы на квартиру, сделать её собственницей. Она тогда не придала значения, дала. Доверилась.

— Ты… — голос её сорвался. — Ты оформил на меня поручительство? Пап, ты понимаешь, что это значит? Теперь они от меня точно не отстанут. Я тоже должна эти деньги.

— Прости, дочка, — он заплакал. Слёзы текли по разбитому лицу, смешивались с кровью на рассечённой губе. — Я не хотел. Я думал, что справлюсь. Думал, найду работу, отдам. А потом запил… и всё пошло по кругу. Я не хотел тебя втягивать.

Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Одно дело выплачивать долги отца, когда кредиторы о тебе не знают, другое дело стать самому должником. Она злилась. Злилась так сильно, что хотелось кричать, бить посуду, рвать на себе волосы. Но вместо этого она обняла отца.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она, гладя его по грязным седым волосам. — Обязательно придумаем.

Они проговорили два часа. Отец рассказал, что остаток долга — те самые два миллиона семьсот — и что проценты растут каждый день. Что коллекторы звонят по двадцать раз на дню, приходят, угрожают. Что он уже не знает, куда бежать и что делать.

— Давай продадим эту квартиру, — предложила Агата.

Отец молча кивнул, утирая слезы грязным рукавом дырявого свитера.

Агата лихорадочно начала искать в телефоне объявления риэлторов. Надо было что-то делать. Действовать. Сидеть и ждать она не могла.

— Я позвоню, — сказала она. — Сейчас приеду на работу и начну звонить.

— Агата… ты прости меня. За всё прости.

Она обернулась в дверях.

— Ты главное живи, пап. Остальное решим.

В офис Агата прибежала за пять минут до начала рабочего дня, запыхавшаяся, злая и вымотанная. Никто не обратил внимания — в опен-спейсе каждый был занят своим делом, своими цифрами, своей серой жизнью.

Глава 4. Точка кипения

POV Агата

Агата стояла под дождём, растирая саднящий локоть, и смотрела на пустую дорогу.

Красные габаритные огни чёрного автомобиля давно растворились в серой пелене вечернего города, а она всё не могла сдвинуться с места. Коллектор скрылся в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя только липкий страх и противный запах дешёвых сигарет, будто въевшийся в волосы и одежду.

В голове было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, как муха о стекло: «Надо ехать. К отцу. Там риэлтор».

Агата машинально достала телефон. Новых сообщений не было, но старые угрозы горели на экране, прожигая глаза. Она убрала телефон, глубоко вздохнула и вызвала такси.

В машине её трясло. Не от холода — от нервов. Руки дрожали так, что пришлось сесть на них, чтобы успокоить. Невидящем взглядом она смотрела в окно на мокрые улицы, на спешащих куда-то людей, на огни витрин. Перед глазами стояло равнодушное лицо Волина, мазнувшего взглядом по дуэту Агаты и мордоворота-коллектора, выдыхающего сигаретный дым. Он даже не заинтересовался явно крепким захватом локтя коллектором.

«Ты для него — пустое место», — эхом отдавались слова мордоворота.

Она знала, что это правда. Для таких, как Волин, такие, как она, действительно пустое место. Серая мышь из подвала, оператор ввода данных, цифра в отчётности. Не человек.

У отца было прибрано.

Агата сразу заметила это, едва переступила порог. Исчезли пустые бутылки, окурки, грязная посуда. На столе появилась чистая скатерть — старая, выцветшая, но чистая. В комнате пахло не перегаром и сыростью, а хлоркой — видимо, отец драил всё с остервенением.

Сам он стоял посреди комнаты в чистой рубашке, нелепо смотревшейся на его осунувшемся, избитом лице. Синяки за день расцвели ещё ярче — лиловыми, чёрными, жёлтыми пятнами. Но он побрился. Впервые за много месяцев побрился.

— Дочка… — голос его дрожал. — Ты прости за утро… Я тут убрал немного. Чай будешь?

Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё разрывается. Он старался. Ради неё старался. Впервые за шесть лет.

— Давай чай, пап, — она улыбнулась, шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к груди. — Скоро риэлтор придёт. Ты как? Не очень больно?

— Ерунда, — он погладил её по голове, как в детстве. — Я железный. Ты держись, дочка.

В дверь позвонили ровно в семь.

Марина Сергеевна оказалась именно такой, какой представлялась по голосу — лет сорок, усталая, с добрыми глазами и тёмными кругами под ними. Одета просто, без изысков, как любят большинство столичных риэлторов, в руках потёртая кожаная сумка. Она окинула Агату быстрым взглядом, задержалась на её лице, но ничего не спросила. Только кивнула:

— Здравствуйте. Показывайте, что тут у вас.

Она ходила по квартире долго и въедливо. Щупала стены, заглядывала в ванну, включала и выключала воду, открывала окна, проверяла батареи. Отец мялся в углу, теребя пуговицу на рубашке. Агата застыла у окна, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки.

Марина Сергеевна закончила осмотр, вздохнула, села на табуретку и раскрыла блокнот.

— Честно? — она подняла глаза на Агату. — Квартира в ужасном состоянии. Ремонта не было лет двадцать, может, больше. Коммуникации старые, проводка — вообще беда, такое только менять полностью. Район непрестижный, транспорт плохо ходит, инфраструктуры никакой. Быстро продать не получится.

— Сколько? — Агата сглотнула.

— Если очень повезёт найти покупателя — полтора миллиона. Но это через месяц-полтора, не раньше. Если срочно — миллион двести, и то я не гарантирую. Рынок сейчас тяжёлый, такие квартиры уходят долго.

Агата почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она вцепилась в подоконник крепче.

— А если… если заложить? — голос её дрогнул. — В ломбард или под залог?

Марина Сергеевна сочувственно покачала головой.

— Ломбарды дадут копейки. Тысяч триста-четыреста, не больше. И проценты там бешеные, попадёте в ещё большую кабалу. Я бы не советовала.

Она помолчала, потом добавила мягче:

— Извините, что так прямо. Но я не люблю людям сказки рассказывать. Вы просили честно — я честно.

— Спасибо, — выдохнула Агата. — Спасибо за правду.

Марина Сергеевна оформила договор на услуги, взяла предоплату — три тысячи, последние, что оставались у Агаты. Пообещала завтра же разместить объявления на всех площадках, обзвонить знакомых покупателей.

— Не теряйте надежды, — сказала она на прощание. — Иногда чудеса случаются.

Когда дверь за ней закрылась, Агата прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Дочка… — отец подошёл, осторожно тронул за плечо. — Давай еще чай попьём. Или что покрепче? Нет, не то. Просто посидим.

Агата открыла глаза и посмотрела на него. На его разбитое лицо, на эти жалкие попытки быть сильным, на надежду в глазах, которую он пытался изобразить.

— Пап, — сказала она тихо. — У нас осталось полторы недели. Квартиру мы за это время не продадим даже за миллион. Ты понимаешь?

Он понял. Лицо его осунулось ещё больше, плечи опустились.

— Что же делать?

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Я поеду, попробую поговорить с тетей Раей, чтобы после продажи ты переехал к нам, но с условием не пить. Завтра позвоню.

— Останься, — попросил он. — Хоть на час. Посиди со мной.

— Не могу, — она покачала головой. — Мне на работу надо утром, а отсюда еще выбраться надо, на такси денег нет.

Она не хотела оставаться. Не потому, что не любила отца. А потому что, если бы осталась — разрыдалась бы. И не смогла бы остановиться.

В квартире у Раи горел свет.

Сама хозяйка сидела на кухне с вязанием в руках, но спицы замерли — она не вязала, она ждала. Увидев Агату, вскочила так резко, что клубок упал на пол и покатился под стол.

— Ну что? — голос её дрожал. — Как он? Агата, на тебе лица нет!

И Агата сломалась.

Она опустилась на табуретку, закрыла лицо руками и зарыдала — навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме, а мама жалела. Только теперь жалеть было некому. Кроме тёти Раи.