Пончик с озорным прицепом

Пролог

ПРОЛОГ

Господи. А ведь я не хотела идти на этот чёртов корпоратив. И платье это на мне дурацкое. Зря я поддалась на уговоры Томки. В нём я похожа на батон «Вязанки». Розовое, блестящее, совсем не для моих телес.

Я знала, я была уверена, что этот адский бал ничего хорошего мне не принесёт. Я знала…

— Понка, ты? — насмешливый мужской взгляд ощупывает моё тело, словно сканирует. Чёрт, зачем я оставила палантин в гардеробе? Чувствую себя голой. Я так надеялась, что этой встречи никогда не случится. Я… — Выглядишь бомбезно. Платье вообще огонь. На базаре купила? Или Томка твоя чокнутая сшила?

— Какого лешего ты тут делаешь? — я сиплю так глупо, что сама себя ненавижу. Смотрю на мужчину из прошлого и не могу шелохнуться. Ноги приросли к полу, прямо к проклятым туфлям на шпильке, в которых я и ходить-то не умею. Похожа в них на шагающий башенный кран, только такой… погнутый и распухший, как после взрыва.

Он не изменился совсем. Только возмужал: плечи шире стали и глаза злые. И смотрит он на меня с насмешкой. Словно это не он выкинул меня из своей жизни, а я от него сбежала.

— Понка, ты как была грубиянкой, так ею и осталась, — кривит губы Игорь Даров. Чёртовы губы. Провалиться бы под землю— Встречный вопрос: ты тут какими судьбами? Неужели решила по местам боевой славы прошвырнуться? Я думал, ты уехала со своим сердешным другом в розовые дали. И что, муж отпустил? — теперь его глаза похожи на ледяные осколки, способные пронзить любое сердце.

— Не смей меня называть этой проклятой утиной кличкой, — у меня в голове рвутся петарды. Взрываются с грохотом… или это так сердце колотится, что глушит все звуки вокруг? Я ненавижу его. Я его презираю. Я шесть лет представляла себе эту встречу. А он снова на коне. А я, соответственно, под… И всё летит псам под хвост: все мои мечты о том, что я буду ледяной и прекрасной, а он — униженным и оскорблённым. Я снова я — толстая, растерянная и… Я хочу сбежать, хотя ни в чём не виновата перед этим самоуверенным носорогом, который выкинул меня из своей жизни как ненужную игрушку. И не только меня…

— Понял. Нет, значит, мужа. А что так? Он тебя бросил? Или не женился? Что ж, закономерный итог. Ты меня предала — он тебя… Мужики не любят дешёвых шалав. Ну, если на разок только.

— Что ты несёшь? — я задыхаюсь от наглости этого самодовольного гада. Это ведь он мне изменил. Это я его застала с другой бабой. Он её целовал, ласкал и смотрел на меня, как сейчас — со злой насмешкой. Смотрел, как я убегала вся в слезах. — Уйди с дороги и больше никогда не попадайся мне на глаза. Слышишь? Никогда. Проваливай.

— Не могу, куколка. Я сегодня свадебный генерал на этой вакханалии. А вот ты что тут делаешь — надо разобраться.

— Я тут работаю, — выдыхаю я.

Этого не может быть. Это не может быть правдой. Чёртов адский бал сегодня устроен в честь нового хозяина нашего отеля. Это же не… Невозможно. Только не это.

Даров скалится, как волк. Я пропала. Он уволит меня. И мы с Ванюшкой… Ванюшка. Боже мой. Надо бежать, уносить ноги, прятать сына. Только вот если я останусь без этой работы, нам будет не на что не то что бежать — жить.

— Вот это поворот, Понка. И что же, ты администратор? Или, может, старшая смены?

Я горничная. Простая горничная. И сейчас мне хочется сдохнуть. Но нельзя. У меня есть сын. Мой мальчик. Только мой. Чёрт, страшно как. А если Даров узнает…

— Пусти, — всхлипнув, отталкиваю мучителя.

Мне хочется просто сбежать. Он ведь уедет. Эта гостиница досталась ему, по слухам, за долги. Он уедет, точно. Его бизнес весь в столице. Я вообще не понимаю, зачем он припёрся. Не знакомиться же с персоналом занюханного отеля? Зачем?

— Ты очумела? — удивлённый вскрик Игоря меня отрезвляет.

Я смотрю, как он, взмахнув руками, заваливается на стол, заставленный бокалами.

— Дура чёртова!

Рык, почти звериный, придаёт мне ускорения. Срываюсь с места, как спринтер. Слышу звук бьющегося стекла за своей спиной. Ну, теперь точно кранты. Я безработная мать-одиночка. Зашибись сходила расслабиться.

Вылетаю из зала, не разбирая дороги. Каблуки стучат по мраморному полу слишком громко, будто взрывается под моими ногами земля. Сердце колотится где-то в горле, мешает дышать. Люди оборачиваются, кто-то возмущённо цыкает, кто-то смеётся, но мне всё равно. Мне сейчас вообще на всё плевать.

Сворачиваю за угол, почти врезаюсь в официанта с подносом. Бокалы звякают, он матерится сквозь зубы, а я уже бегу дальше. В гардероб. Мне нужен мой палантин. Мне нужно что-то, за что можно спрятаться. Хоть на секунду.

Руки дрожат так, что я не сразу попадаю номерком в ладонь гардеробщицы. Она смотрит на меня внимательно, с жалостью. Наверное, у меня сейчас лицо как у сумасшедшей.

— Даш, тебе плохо? — осторожно спрашивает она. Слишком участливо.

Даже она меня жалеет. Тётя Женя, у которой в жизни нет ничего, кроме трёх кошек, жалеет меня. Наверняка уже кто-то ей рассказал, что я уронила нового хозяина нашей богадельни. Слухи в нашем отеле разлетаются молниеносно.

— Нет, — выдыхаю я. — Всё нормально. Просто устала. Домой пора. Поздно уже.

Ложь выходит жалкой. Как и я сама.

— Ну да, поздно, — хмыкает тётя Женя, бросив взгляд на часы, висящие на стене. Они показывают восемь часов вечера. — Даш, всё будет хорошо. На, вот тебе. Я пекла.

Сует мне в руки пакет, пахнущий сдобой. Я ужасно хочу проглотить всё, что бы там ни лежало. Стресс я всегда заедаю, поэтому такая… такая толстая.

Господи. Ну за что?

1

ГЛАВА 1

Даша — Утро перед корпоративом

Утро было бы прекрасным, если бы не…

Так у меня начинается каждый новый день. День сурка.

Будильник, мытьё кошачьих мисок под голодный вой Маруськи, завтрак Ванюшке, подъём заспанного мальчишки из кровати. Снова спал с хоккейной клюшкой в обнимку. Снова всё постельное бельё, украшенное логотипами хоккейных команд, в зацепках. Ну нет у меня денег на дорогой спортивный инвентарь.

— Ванюш, пора вставать, — треплю сына по курчавой головке. — Снова опоздаем в сад. Валентина Петровна будет опять недовольна.

— Ну, мам, у меня болит живот, — пыхтит моё счастье. Ничего у него, конечно же, не болит. Хотя я миллион раз попадалась на уловку маленького симулянта, детям же нельзя не верить. — И нога, — снова канючит мой сын, видя, что вредная мать не ведётся. — Не хочу в сад. Там Петька Зайцев снова будет обзываться. И он сказал, что ты меня не запишешь в хоккейную секцию, потому что мы бедные, и папы у нас нет.

Улыбаюсь через силу, пытаясь проглотить вставший в горле противный колючий ком. Нет у нас папы, на которого Ванька так похож. Нет и не надо. Из предателей получаются плохие отцы.

— Дурак он. Мой папа — герой. Правда же, мам? Он же герой. И он крутой. Был… — Ванька гладит меня ладошкой по руке, а я сижу, как пыльным мешком пришибленная. Ну да, я дура. Я обманываю собственного сына. А что я должна ему сказать? Что его отец — обычный мерзавец и трус? Что?

— Конечно, милый, — выдавливаю, всё-таки проглотив чертов ком. — И на секцию запишемся. Сразу, как только тебе шесть исполнится, как тренер сказал. Ты станешь лучшим в мире хоккеистом, — чащу, чтобы сойти с этой скользкой и ужасной темы. — Но спортсмены никогда не отлынивают от своих обязанностей. И в садик они ходят, точно. И живут по режиму. Они целеустремлённые и сильные.

— Как папа, да? — блестят глазенки Ваньки.

Да, как папа, черт. Вот уж не думала, что любовь к хоккею может передаваться на генетическом уровне. Герой не моего романа был звездой укатка. А я… Господи, ну о чём я думала тогда. Даров — мажор, звезда и ослепительный парень. А я… Понка в лосинах, которые трещали по швам. Сама виновата. Во всём виновата я. Только расплачивается за это мой сын. И это мерзко и противно. И я снова вру ему, говоря, что спортсмены — вот такие небожители. И злюсь на себя.

Мерзкое утро. Значит, и денёк будет ещё тот. И корпоратив — это ещё гадский.

— Милый, пора. Чисти зубы и завтракать. В саду на завтрак мы уже почти опоздали, — я не отвечаю на вопрос сына. Просто не могу. Нет сил говорить, что его отец весь из себя такой альпинист, который, спасая женщину, свалился в пропасть. Не могу. До тошноты.

— Шоколадные шарики?

— Нет, омлет, каша чемпионов и какао, — вздыхаю. Конец месяца, какие шарики? До зарплаты неделя. Премии меня в этом месяце лишили за разбитый графин, который даже не я расколола. Эх, жизнь — жестянка.

— Ну хоть в сад-то ты меня отвезёшь, — супится Ванька, натягивая носочки. И тут прокол. И тут я его подведу.

— Тома. Ваня, ну правда, у меня первая смена сегодня. И вечером есть дела. Ну, не сердись. Побудешь с тётей Томой. А в субботу сходим на хоккей.

— Честно? — глазенки Ванюшки распахиваются. У него глаза отца. Он — крошечная копия Игоря Дарова. Человека, который меня уничтожил.

Истеричный звонок в дверь меня встряхивает. Так может звонить только один человек на планете. И если ей не открыть «вотпрямщас», то Томка вынесет железную дверь.

— Бубу-бобе-боме, бо, буба, — высовывается из ванной Ванятка. У него изо рта торчит щётка, подбородок весь в пасте.

— Обязательно скажу, — хмыкаю я.

Дверь распахивается, словно порывом ураганного ветра. Я едва успеваю отскочить.

— Девки… — Томка замолкает, потому что в прихожей появляется Ванятка. — Ну, короче. Это… Я гармошку приволок, — хихикает моя лучшая подруга, почти сестра. Это она не дала мне свалиться в пропасть отчаяния и наделать ошибок. — Точнее, платье. Ты будешь неотразима, зуб даю.

Я смотрю на футляр в руке Томы, расшитый пайетками, и уже понимаю, что меня ждёт нечто ужасн-шикарное. Чересчур для меня.

— Пойдёшь и порвёшь там всех. И потребуешь повышение уже наконец у этой выдры начальницы. При новом бугре она не посмеет тебе отказать. Ты лучшая, ты мать-одиночка, и ты просто обязана стать старшей смены. Правильно я говорю, Ванька? — поворачивается Томка к моему сыну, который умыт, причесан и румян. Стоит рядом и улыбается от уха до уха.

— Правильно, тётя Том. Мама лучше всех. Иначе бы папа в неё не влюбился. Герои же женятся только на лучших.

— Иди собирайся, герой? — хмыкает Томка. — А то ваша Валентина Петровна нас с тобой превратит в сушёных Бармалеев.

— Сегодня опять? — спрашиваю, когда Ванька исчезает в детской. — Ты бы, что ли, уже перестала ему врать про геройство его папашки-козла. Полярник хренов, чтоб ему в валенки…

— Тома, — вздыхаю я устало, с трудом сдерживая смех.

— Чего, Тома? Тома. Сто лет уже, Тома! Мальчишке голову заси… В общем, забиваешь. А потом он вырастет и тебе не скажет спасибо. А если в папане его взыграют чувства…

— Он не знает о Ваньке, — испуганно шепчу я. — И не узнает никогда. Слышишь?

— Я-то слышу. А вот ты себя слышишь? Шила в мешке не утаишь. Доброхотов вокруг как г…

— Тома.

— Эх. Ладно. Делай как знаешь. Но вечером хоть блистай. А то, может, тот ферзь, который вашу гостишку отжал, как увезёт в райские кущи.

— Господи, Тома, что ты несёшь? — прерываю я слишком оптимистичный поток Томкиного словоблудия. — Хоть бы не поувольнял всех к чертовой бабушке. Знаешь же, новая метла по-новому метёт.

Я и вправду боюсь потерять эту дурацкую работу.