Попаданцы из Прошлого

1. АННА КАРЕНИНА. ЦИФРОВОЙ ПОРТРЕТ БЕЗ РАМЫ

СЦЕНА 1

Очнулась она от ощущения ледяной вибрации в кончиках пальцев. Не от дуновения ветра в зале ожидания на станции, где когда-то решилась ее судьба, а от мелкой дрожи, исходившей от странного холодного прямоугольника, лежавшего на столе. Ей сказали — «планшет». Слово было короткое, неуклюжее, лишенное всякой музыки.

Перед ней сидел молодой человек по имени Артем. Его речь была чередой отрывистых, как выстрелы, фраз. «Нужно создать аккаунт», — сказал он. «Аккаунт» — еще одно бесцветное слово. Оно напомнило ей о бухгалтерских книгах, о чем-то сухом, учетном.

«Введите уникальное имя пользователя. Никнейм», — показал он на мерцающую строку.

Она медленно, ощущая каждое движение руки как жест, вывела: «Анна_Аркадьевна_Каренина».

Прямоугольник тут же ответил бездушной красной надписью: «Имя пользователя "AnnaArkadievna" уже занято. "AnnaKarenina184" уже занято. "Karenina_Anna" уже занято.»

Она откинулась на спинку стула, и ее пальцы, привыкшие к тонкой ткани перчаток, судорожно сжались в безвоздушном пространстве. Занято... Все занято. Мир, в котором даже ее имя, ее боль, ее история оказались «заняты» какими-то тенями, был чудовищнее и бездушнее, чем самое строгое общественное осуждение. Это был не суд света, а безразличие машины.

«Загрузите аватар», — настойчиво мигал интерфейс.

Аватар. Она поняла, что от нее требуют портрет. Но не парадный, писанный маслом, запечатлевающий душу во взгляде, а нечто маленькое, усредненное, «для всех». Это было хуже, чем требование выставить себя на всеобщее обозрение; это было требование уменьшиться, упаковать свою трагедию в пиксели.

«Мое лицо… — произнесла она вслух, и голос ее прозвучал странно громко в стерильной тишине комнаты. — Оно не для этого. Оно… мое».

Внутри зазвучали голоса. Один, холодный и четкий, твердил о необходимости подчиниться, ассимилироваться, стать призраком в этом новом царстве призраков. Другой, панический, шептал, что каждое действие здесь — это предательство самой себя, стирание последних следов той Анны, что когда-то жила, любила и страдала у железнодорожных путей. Она ощущала физически, как трескается и осыпается ее старая идентичность, не находя опоры в этом цифровом хаосе.

Она машинально потянулась к несуществующему вееру. И вдруг, с предельной ясностью, вспомнила запах бальной залы — воска, духов и тайны. Тяжелый парчовый занавес и трепет живых свечей. Воспоминание было таким ярким и таким болезненным, что стало реальнее, чем мигающий курсор на экране. Она тосковала не по тому времени, а по той цельности собственного «я», которая была возможна только там, в мире, где у боли был вес, объем и имя.

«Аватар — это ваше цифровое лицо. Без него вы не существуете для системы», — произнес Артем, разрывая хрупкую нить ее воспоминаний.

Анна медленно подняла на него взгляд. Она позволила паузе затянуться, наполнив ее той самой тишиной, в которой в ее мире рождались самые важные слова. Он заерзал.

«Молодой человек, — начала она, и в ее голосе зазвучали стальные нотки светской риторики, отточенной в салонах Петербурга. — Вы утверждаете, что я, Анна Аркадьевна Каренина, не существую, пока не предоставлю некий… малый образ себя для всеобщего лицезрения?»

Она сделала еще одну паузу, давая ему прочувствовать абсурдность этого утверждения.

«Полагаю, в вашем мире сама суть личности стала заложником… интерфейса».

Она произнесла последнее слово с легкой, убийственной насмешкой, вкладывая в незнакомый термин весь свой аристократический снобизм. Это была ее атака. Единственное оружие, которое у нее осталось, — безупречная манера, превращающая простое отрицание в изощренную дуэльную реплику.

Артем замер, сраженный не столько смыслом, сколько формой. Он привык к хамству, к игнорированию, но не к такому вежливому и точному уничтожению своих аргументов. Его собственные цифровые идентичности, его ники и аватары, вдруг показались ему жалкими картонными масками перед этой единой, монолитной и трагической сущностью.

Анна же смотрела на экран, где мигало требование «аватар». Она понимала, что не сможет его загрузить. Не потому, что не умеет, а потому, что это было бы равносильно тому, чтобы нарисовать новое лицо поверх собственного. И в этот момент кризиса, в щели между двумя мирами, рождалась новая, хрупкая и еще не понятая ей самой идентичность — женщины, чье достоинство оказалось сильнее времени.

Она не стала призраком в системе. Система столкнулась с ее призраком — и отступила.

2. Свидание по-современному: этикет против утилитарности

Его звали Алексей, и он был «идеальной парой по алгоритму». Так ей объяснила подруга, устроившая эту встречу. «Приложение подобрало вас по сотням параметров», — сказала она. Анна мысленно представила себе механическую шарманку, бездушно проигрывающую одну и ту же мелодию для тысяч одиноких сердец.

Они встретились у входа в «Старбакс». Алексей уже ждал, уткнувшись в экран телефона. Он был одет в простую, почти спартанскую одежду — темные джинсы и свитер, что Анна сочла бы верхом неприличия для свидания в ее время, если бы не заметила безупречную линию кроя. Возможно, это их формальный костюм, — подумала она.

— Анна? — оторвался он от экрана, быстрым движением сунув телефон в карман. — Рад знакомству. Зайдем? Я как раз закажу наш фирменный латте с корицей.

Он говорил стремительно, проглатывая слова. Его фраза прозвучала не как приглашение, а как констатация свершившегося факта.

— Я буду признательна, — мягко остановила его Анна, позволяя себе легкую, едва заметную улыбку, которую в салоне учились воспроизводить годами. — Однако позвольте мне прежде составить свое впечатление. Выбор напитка, как и выбор собеседника, — дело тонкое. Не правда ли?

Она позволила паузе повиснуть в воздухе, дав ей наполниться смыслом. Алексей замер, сбитый с толку. Он явно ожидал кивка и следования к стойке.

2. ВЕЛИКИЙ КОМБИНАТОР В ЭПОХУ ВЕЛИКОГО КАПИТАЛИЗМА

Он очнулся от пронзительного чувства голода. Но не того, благородного, что привык утолять в тифлисских духанах, а какого-то унизительного, тощебрюхого. Последнее, что помнил Остап Ибрагимович, — это торжественные похороны Кисы Воробьянинова, после которых он прилег отдохнуть в стоге сена, дабы не делиться с нищими родственниками последними грошами. А теперь… Теперь он лежал на холодном граните постамента у Ленинградского вокзала, а в кармане его замечательных шаровар отзывался диковинный прямоугольный предмет.

Достав его, Бендер с интересом обнаружил, что это не серебряный портсигар, на который он рассчитывал, а некий гладкий черный агрегат с блестящим экраном. На его счастье, палец сам лег на круглую кнопку — и экран вспыхнул, ослепив Великого Комбинатора алым яблоком.

«Знак!» — мгновенно сообразил Остап и, интуитивно водя пальцем по стеклу, за пятнадцать минут:

Осознал, что держит в руках «мобильный телефон» — аппарат круче, чем у турецкого посла.Обнаружил, что эпоха тотального дефицита канула в лету, сменившись эпохой тотального изобилия, а значит, старые схемы с детскими креслами и подпольным бриллиантовым фондом не пройдут. Нужен новый, усовершенствованный подход.Создал канал в «Телеграмме» под вызывающим названием «400 сравнительно честных способов отъема денег» и, к своей легкой досаде, получил лишь одну подписку — какого-то бота.

Его цепкий взгляд упал на яркую вывеску: «Криптообменник. Bitcoin. Ethereum. USDT».

«Крипта… — с наслаждением растянул Остап. — Звучит как музыка. Куда благороднее, чем «рубли» или, упаси боже, «червонцы».

Пересекая площадь, он с интересом наблюдал за толпой. Люди, уткнувшись в свои «телефоны», шли, не видя ничего вокруг. «Идеальные клиенты, — с профессиональной теплотой подумал он. — Сосредоточены на иллюзии, а не на реальности. Рай для карманников. Жаль, я не мелкий жулик, я — мыслящая личность».

Войдя в прохладный зал обменника, он окинул взглядом молодого человека в толстовке с капюшоном, сидевшего за стойкой.
— Здравствуйте, юноша! — ослепил его Остап стодолларовой улыбкой. — Я по поводу одного крупного, я бы сказал, грандиозного вложения.

— У вас есть верифицированный аккаунт на одной из бирж? — безразлично спросил тот.

Бендер не смутился. Он никогда не смущался.
— Аккаунт? Молодой человек, я предлагаю вам не просто войти в историю, а выкупить ее с черного хода и перепродать с накруткой! Представьте: миллионы людей по всему миру добывают эти… биткоины, тратя электричество и мощности. Это же новый цех фарцовщиков, только цифровой! Нам же с вами нужен не цех, а касса!

Парень за стойкой медленно моргнул.
— Вы хотите майнить? Пулы уже не те, сложность сети зашкаливает…

— Майнить? — Остап сделал гримасу, будто ему предложили мыть полы в трактире. — Дорогой мой, я не собираюсь спускаться в шахту. Я собираюсь продавать кирки! И карты, где отмечены золотые жилы! И, что самое главное, — надежду!

Он грациозно развернул перед юношей телефон, на экране которого он за пять минут набросал в «Заметках» схему нового токена — «SoulCoin». Монеты, обеспеченной, как гласила подпись, «духовным капиталом и интеллектуальным потенциалом владельца».

— Видите ли, — понизил голос Остап, — люди устали от материального. Им нужно нечто возвышенное. Нематериальный актив. Мы продаем им не просто монету, а чувство принадлежности к элите. Клуб избранных. Как масонская ложа, только с более ликвидным активом.

Юноша в толстовке, которого звали Артем, смотрел на него с растущим изумлением. Он привык к трейдерам, гикам, аферистам с схемами «пампы и дампа». Но этот… этот говорил на каком-то другом языке. Языке гипнотизера и визионера.

— И… как мы будем это раскручивать? — нерешительно спросил Артем.

— Элементарно, мой юный Прометей цифрового огня! — воскликнул Остап. — Через искусство создавать ажиотаж! Мы нанимаем блогеров — новых городских сумасшедших и глашатаев. Мы проводим NFT-аукцион, где продадим… ну, скажем, «Код Да Винчи», который я лично расшифрую! Мы создадим легенду! Дефицит! Ажиотаж!

Остап выпрямился, его глаза горели огнем настоящей, неподдельной страсти. Он снова чувствовал вкус великой комбинации. Не мелкой аферы по продаже индейкам болгарского перца, а грандиозного проекта. Эпоха менялась, но человеческая глупость и жадность оставались вечными спутниками человечества.

— Так что, партнер? — протянул он руку Артему. — Готовы стать командором в моем новом крестовом походе за сокровищами нового времени? Ключ от квартиры, где деньги лежат, теперь называется приватным ключом. И я знаю, где он лежит. В головах. Нам осталось лишь грамотно провести операцию по извлечению.

Артем, ошеломленный, молча пожал протянутую руку. Он не до конца понял схему, но поверил в нее. Поверил в этого удивительного человека с глазами прожектора и речью циркового гипнотизера.

Выйдя на улицу, Остап Бендер глубоко вдохнул воздух Москвы-2025. Пахло бензином, шавермой и деньгами. Очень большими деньгами.

«Командор… — усмехнулся он про себя, закладывая руки в карманы и направляясь в сторону МКАДа, где, как он уже успел выяснить, располагались офисы венчурных фондов. — А почему бы и нет? Пора выводить великую комбинацию на серию А. Инвестиции сами себя не соберут».

Он шел, и ему казалось, что сам город раскрывается перед ним, как гигантский конверт с заветным миллионом. Остап Бендер нашел свой Эльдорадо. И он был не из золота, а из битов, пикселей и безграничной человеческой доверчивости.

2. СЕРИЯ А ДЛЯ ВЕЛИКОГО КОМБИНАТОРА

Офис венчурного фонда «Буранов Кэпитал» располагался на двадцать восьмом этаже башни «Москва-Сити» и напоминал Остапу интерьеры роскошного трансатлантического лайнера — много стекла, хрома и людей с озабоченными лицами, разговаривающих на непонятном языке.

— У нас двадцать минут до встречи с партнером, — нервно сказал Артем, поправляя единственный галстук, купленный по случаю.

3. ОБЛОМОВ: ПРОВАЙДЕР ПОКОЯ В МИРЕ ХАЙПА

Илья Ильич Обломов лежал. Это было не просто положение тела, а фундаментальное состояние бытия, философская и этическая позиция. Он лежал на диване в своей квартире в «Москва-Сити», подаренной ему анонимным бенефициаром за то, что одно лишь присутствие Обломова снижало уровень кортизола в воздухе на пятнадцать процентов.

За окном, в стеклянных каньонах небоскребов, кипела жизнь — стартаперы бежали на питчи, курьеры метались с заказами, менеджеры среднего звена проводили стендапы. А Илья Ильич лежал. Он был живым, дышащим громоотводом от всеобщей суеты.

Дверь в его лофт, где царил полумрак и бархатная тишина, распахнулась. Ворвался Захар — но не тот, прежний, в засаленном фраке, а молодой, в толстовке с капюшоном, с тремя гаджетами одновременно. Цифровой координатор Ильи Ильича.

— Илья Ильич! Проснитесь! — его голос был неестественно громким в этой тишине.
— Я не сплю, Захар, — мягко ответил Обломов, не открывая глаз. — Я размышляю.
— Размышляете! У нас через пятнадцать минут стратегическая сессия с венчурными фондами! Они хотят вложиться в «Oblomov Ventures»! Пятьдесят миллионов долларов!

Обломов медленно повернулся на бок, его лицо выражало легкую, почти незаметную грусть.
— Захар, а они не могли бы просто… прислать деньги почтой? Без всей этой… канители с сессиями? Мне кажется, сам процесс обсуждения денег отнимает у них всю их магическую энергию.

— Так не работают венчурные инвестиции, Илья Ильич! — почти взвыл Захар. — Нужно показать драйв! Вижн! Дорожную карту!

— Дорожную карту… — протянул Обломов, глядя в потолок. — А куда, собственно, ехать? Мы и так уже здесь. Мы существуем. Это и есть главный продукт.

В этот момент в квартиру вошел Андрей Штольц. Но не тот, что таскал Обломова по светским раутам, а его прапраправнук — CEO фонда «Штольц & Партнеры», одетый в идеальный кардиган от Brunello Cucinelli. Он был воплощением осознанности и эффективности.

— Илья, старина! — его голос был спокоен, но в глазах горели знакомые Штольцевы огоньки. — Лежишь, как я погляжу. Прекрасно. Ты — наш главный актив.

— Я и не думал вставать, Андрей, — честно признался Обломов. — Ты же знаешь.

— Знаю! И в этом твоя гениальность! — Штольц сел в кресло напротив дивана. — Слушай. Мир сошел с ума. Все бегут, все оптимизируются, все выгорают. Ты — единственная константа. Островок покоя в океане идиотизма. Мы хотит масштабировать тебя.

Обломов с интересом посмотрел на него.
— Масштабировать? Как ты масштабируешь сон? Или запах старого паркета? Это же нонсенс, Андрей.

— Ничего подобного! — Штольц достал планшет. — Мы создаем цифровую платформу «Обломов-Драйв». Подписка. Люди платят за то, чтобы смотреть стрим, где ты просто лежишь на диване. Ничего не делаешь. Иногда пьешь чай. Это станет главным антистресс-контентом планеты.

Илья Ильич помолчал, обдумывая.
— Но это же как-то… бесчестно. Брать деньги за то, что я и так делаю каждый день.

— В этом и есть гениальная бизнес-модель! — воскликнул Штольц. — Ты не делаешь ничего нового! Ты просто остаешься собой! Мы продаем аутентичность. В мире, где все «делают себя», ты — единственный, кто просто «есть».

Внезапно Обломов поднял руку.
— Стой. А Захар говорил о каких-то… пятидесяти миллионах.

— Это за расширение, — пояснил Штольц. — Помимо стримов, мы запускаем «Омбломов-сертификацию». Любой коворкинг, любая кофейня, прошедшая наш аудит на соответствие уровню покоя, получает право называться «Обломов-френдли». Мы будем проверять мягкость кресел, уровень фонового шума, отсутствие навязчивого сервиса.

— И все? — уточнил Обломов.
— Нет! Физические продукты. Твой халат. Мы выпускаем лимитированную коллекцию «Oblomov Robe» из кашемира. Тот самый крой, та самая степень небрежности. Это будет стоить дороже, чем костюм от Brioni. Потому что это — не одежда. Это — манифест.

Обломов снова погрузился в раздумья. Ему предлагали сделать из его сущности товар. Но разве его сущность не была протестом против товарно-денежных отношений?

— Андрей, — тихо сказал он. — А что, если людям не нужен еще один товар? Даже если это товар — покой? Что, если им нужно… просто перестать их покупать?

Штольц замер. Эта мысль была настолько революционной, что его отточенный бизнес-интеллект на мгновение дал сбой.

— То есть… — он медленно прошептал, — мы должны продавать им… отказ от покупок?

— Возможно, — кивнул Обломов. — Мы могли бы просто рассылать им по почте пустые конверты. В знак того, что сегодня им не нужно никаких новых вещей, сервисов или впечатлений. День исполнения мечты — это день, когда ничего не происходит.

Штольц смотрел на него с благоговением. Он пришел продавать покой как продукт, а Обломов предлагал продавать отказ от продуктов как высшую форму покоя. Это был гениальный маркетинговый ход, основанный на полном отрицании маркетинга.

— Илья, — сдавленно сказал Штольц. — Ты только что придумал новую экономику. Экономику осознанного отсутствия.

— Я ничего не придумывал, Андрей, — честно ответил Обломов, удобно поворачиваясь на другой бок. — Я просто лежал.

В тот вечер контракт на пятьдесят миллионов был подписан. Инвесторы сочли бизнес-модель «продажи ничего» пределом минимализма и высшей формой люкса. Обломов подписал его, не вставая с дивана, и тут же забыл о его существовании.

А через неделю первый стрим «Обломов-Драйв» собрал миллион просмотров. Люди по всему миру смотрели, как в затемненной комнате на диване лежит мужчина и иногда вздыхает. В чате писали: «Я плачу за то, что он позволяет мне ничего не чувствовать», «Это медитация на эпоху пост-капитализма».

Илья Ильич Обломов, сам того не желая, стал самым радикальным художником и бизнесменом XXI века. Он не боролся с системой. Он просто лежал, и система, в своем бешеном беге, сама натыкалась на него и признавала его победу. Его бездействие оказалось самой мощной и созидательной силой в мире, одержимом действием.