Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого.

Пролог.

Пролог

Лион умел пахнуть так, будто город был живым существом, которое никогда не спит, только меняет дыхание. Утром — мокрым камнем набережных, горячим хлебом из булочных и тёплым железом трамвайных рельсов. Днём — кофе, типографской краской, сыром и лёгкой пылью музеев. Вечером — дождём, вином, соусами, жаром кухни и тем особенным ароматом, который поднимается из старых стен, где веками кипела жизнь.
Лоран Деверо просыпался на рассвете не потому, что считал ранний подъём добродетелью, — он терпеть не мог показное. Просто ему нравилось иметь кусок времени, который ещё никому не принадлежал. Ни клиентам, ни звонкам, ни проектам, ни обязательствам. В эти минуты можно было слушать собственную голову и не чувствовать, как на плечи ложится чужой вес.
Он лежал несколько секунд, не открывая глаз. Ловил тишину. Считал вдохи. Это была его утренняя привычка — как у других молитва. Лоран не молился. Он проверял себя: есть ли внутри ясность. Если ясность есть — день будет управляемым.
Потом он поднялся. Движение — точное, без лишних жестов. Тело не скрипело, не жаловалось. В сорок с небольшим он выглядел моложе — не из-за генетики и не потому что «повезло». Он платил за это дисциплиной и тем редким умением вовремя остановиться. Спорт был для него не хвастовством и не наказанием за съеденное. Спорт был способом сохранять контроль над собой.
В зеркале ванной отражался мужчина, которого невозможно было назвать красавчиком в дешёвом смысле слова. В нём не было глянцевой сладости. У Лорана была ухоженность — дорогая, спокойная, взрослая. Короткая стрижка, виски аккуратно выведены, никакой модной небрежности «как будто случайно». Борода — не борода даже, а плотная щетина, выстроенная так, что подчёркивала линию челюсти. Он не любил эффект «лесоруба» и не любил гладко выбритых щёк: гладкость делала лицо чужим, будто он надел маску. Ему нужна была живость — но контролируемая.
Он включил тёплую воду, смочил лицо, нанес пену. Бритва скользнула без спешки, вынимая из утра всё лишнее. Он брился так же, как делал сложные соусы: внимательно, без раздражения, как человек, который знает цену мелочам. Вкус складывается из деталей. Характер — тоже.
На кухне было чисто. Не просто «убрано», а выверено: всё на местах, как в лаборатории, но без стерильного холода. Он не терпел грязь, липкие поверхности и случайные крошки. Чистота для него была не капризом, а уважением. К себе, к дому, к тем, кто сюда приходит. К еде — особенно.
Кофе он выбирал как музыку. В этот месяц — зерно с мягкой ореховой глубиной, без кислоты, без показного «фруктового взрыва». Вкус должен был быть ясным, как спокойный голос. Он открыл банку — крышка щёлкнула, и аромат поднялся тёплой волной, обещая правильный день.
Пока кофе набирал силу, Лоран достал масло. Масло — его личная религия, хотя слово «религия» он бы презрительно фыркнул и выбросил из лексикона. Масло привозили ему с маленькой фермы за городом: сливки взбивали вручную, в холоде, не торопясь. Оно пахло молоком, травой и чем-то детским, настоящим. Никаких «сливочных спредов», никаких компромиссов. Он однажды сказал поставщику: «Я готов платить дороже, но не готов есть плохое». И с тех пор вопрос был закрыт.
На завтрак сегодня — кусок деревенского хлеба с плотной коркой, мягкий блю, который таял на языке ровно так, как нужно: сначала соль, потом сливочность, потом благородная горчинка. Он любил сыр не как атрибут богатства — он любил его как продукт времени. Настоящий сыр всегда говорил правду: о молоке, о воздухе, о руках и терпении.
Кофе — в маленькой чашке, не в кружке-ведре. Лоран не понимал людей, которые заливали в себя напитки, как топливо. Еда и питьё — не заправка. Это разговор. И либо ты умеешь слушать, либо не имеешь права участвовать.
Он съел пару тонких ломтиков выдержанного мяса — прошутто ди Парма, привезённого другом из Италии. Мясо было почти прозрачным, с тонкими прожилками жира, который растворялся на языке и оставлял ощущение тепла, а не тяжести. Рядом лежала крошечная тарелка с оливками и лимонной цедрой — не «чтобы было красиво», а чтобы вкус заиграл, как правильно поставленный аккорд.
Телефон молчал. Это было ещё одно правило утра: никакой почты до того, как он съест первый завтрак. Тело и мозг должны начинать день с человеческого, а не с чужих проблем.
Его дом находился недалеко от старого центра. Лион здесь был не туристический, не открытка. Он был настоящий: узкие улицы, камень, трещинки на фасадах, запахи из чужих кухонь, где люди жили, а не позировали. Лоран любил этот город глубоко и спокойно, как любят место, которое не пытается понравиться.
Он любил Лион за еду — да, это было очевидно. Но ещё больше он любил его за культуру. За театры, где можно было сидеть в тёмном зале и чувствовать, как слова режут воздух. За музеи, где тишина становилась почти физической. За старые библиотеки, где страницы пахли не пылью, а временем. За то, что здесь можно было жить, не становясь заложником показного Парижа.
В лабораторию он уходил пешком, если позволял график. Иногда бегом — лёгким, ровным, как по нитке. Он бежал так, будто тело — машина, которую надо регулярно обслуживать. Никаких рывков, никаких доказательств миру «смотрите, я ещё могу». Он и так мог. Он просто не видел смысла в лишнем шуме.
Лоран работал много. Не потому что хотел сбежать от жизни. Он наоборот — слишком хорошо понимал, что такое жизнь. Именно поэтому работал: ему нравилось собирать смыслы, соединять идеи, превращать хаос вкусов и культурных кодов в точные вещи.
Его пространство называли лабораторией, но это было ближе к мастерской. Стеклянные колбы, банки с ферментацией, датчики температуры, аккуратно подписанные пробники. Он любил чайные листья, которые меняются со временем, и любил наблюдать, как под правильной влажностью рождается глубина. Он интересовался ферментацией не как модной темой, а как философией: процесс, который нельзя ускорить силой. Только условиями и терпением.
Иногда к нему приходили молодые женщины. Это случалось не так редко, как можно было бы подумать по его лицу — строгому, собранному. Его тянуло к красоте, как любого живого человека. Но женщин тянуло к нему не только из-за внешности — хотя внешность была обманчиво молодая: плечи широкие, спина прямая, руки сильные, кожа без усталой дряблости. Он мог выглядеть на тридцать, если молчал. Стоило заговорить — и возраст становился очевиден, но не цифрой, а плотностью.
С ним было интересно разговаривать. Он знал историю так, как знают её люди, которые не зубрят даты, а чувствуют эпохи. Он мог объяснить, почему один соус родился именно там и именно тогда, почему вкусы меняются, как меняются государства. Он мог спорить о живописи, сравнивать аккорды барочной музыки с жирностью сливок, смеяться над снобами, которые путают цену с качеством.
Любовницы долго не задерживались. Не потому, что он был жесток. Лоран никогда не унижал и не пользовался. Он не делал вид, что обещает будущее, если не собирался его строить. Он был вежлив, честен, даже заботлив — в той степени, в какой позволял себе. Но его темп работы не выдерживали. Его умение отключаться от романтики, когда нужно было решать контракт, тоже. Он мог быть нежным вечером и абсолютно недоступным утром, если проект горел. Некоторым казалось, что это холодность. На самом деле это была дисциплина.
Жена ушла от него не в истерике и не с разбитыми тарелками. Это было хуже: тихо и зрелo. Однажды вечером она сказала:
— Лоран, я устала ждать тебя даже тогда, когда ты рядом.
Он понял сразу. Не начал спорить. Не стал оправдываться. Он мог бы сказать: «Я делаю это ради нас». Но это было бы ложью. Он делал это ради себя. Ради смысла, который держал его.
Они расстались цивилизованно, как расстаются люди, которые не хотят превращать прошлое в грязь. Они остались семьёй — в том редком смысле, когда слово «семья» не означает обязательные совместные ночёвки, а означает поддержку, уважение и общую память.
Дети выросли. Их было двое — сын и дочь, разные, упрямые, с характером. Лоран не был папой-ангелом, который всегда рядом. Но он был надёжным. Он приходил, когда было по-настоящему нужно. Он умел слушать. Он не смеялся над детскими проблемами и не делал скидку на возраст. Он говорил с ними как с людьми. И именно поэтому, когда они стали взрослыми, они не отдалились.
Праздники в семье были особенными. Не потому что они превращались в торжественные застолья. Просто это были редкие дни, когда Лоран позволял себе быть не только Лораном Деверо, который решает и организует, а Лораном — отцом, дедушкой, человеком, который умеет любить без доказательств.
В тот декабрьский вечер дом наполнился шумом. Сначала пришла дочь с мужем и маленькой девочкой — первой внучкой. Девочка ворвалась в прихожую, как ветер, сбросила обувь не туда, куда надо, и радостно закричала:
— Дед! Дед Лоран!
Он поймал её на руки, легко, будто она весила меньше воздуха, прижал к себе. Внучка пахла мандаринами и снегом.
— Ты выросла, — сказал он серьёзно, и она, прищурившись, ответила:
— Я расту каждый день.
— Это правильная стратегия, — кивнул он, и дочь рассмеялась. Она любила, когда он говорил с ребёнком не «ути-пути», а по-настоящему.
Потом пришёл сын. Сын был похож на него тем, что тоже не умел жить медленно. Но сын умел быть мягче. Сын обнял отца крепко, по-мужски, без лишних слов.
— Всё так же пахнет у тебя… правильно, — сказал он, снимая пальто.
Лоран чуть улыбнулся. Это была похвала, которую он ценил.
Бывшая жена пришла тоже. Они не играли в драму. Она принесла вино и сыр, а Лоран — не сказал ни слова лишнего, только принял пакет, как принимают подарок от человека, который остаётся важным, даже если ты больше не спишь рядом. Они обменялись взглядами — коротко, спокойно. Там не было боли, только след жизни, которая была настоящей.
— Ты снова придумал что-то странное? — спросила она, заглядывая на кухню.
— Странное — это когда люди едят без удовольствия, — ответил Лоран. — А у меня всё нормально.
Он готовил сам. Не потому что хотел произвести впечатление. Он просто любил готовить для своих. Это было редкое место, где он позволял себе не контролировать мир, а заботиться.
На плите томился соус — тёплый, сливочный, с лёгкой нотой муската. Он не называл это бешамелем вслух, чтобы никто не начал спорить о классике. Он просто делал правильно. На другой конфорке лежали улитки — маленькие, упрямые, требующие уважения.
— Дед, это что? — внучка смотрела с подозрением.
— Это дисциплина, — сказал он, не моргнув. — Ты съешь одну и станешь смелее.
— Я уже смелая!
— Тогда докажи, — спокойно предложил он.
Дети наблюдали, как он двигается по кухне. У Лорана всё было отточено: руки чистые, движения экономные, нож — острый, доска — сухая. Он не терпел, когда на кухне мокро и липко. Внучка попыталась вытереть руки о полотенце не той стороной — он остановил её мягко:
— Не так. Чистота — это уважение.
— К кому?
— К еде. И к тому, кто будет это есть.
Сын закатил глаза:
— Папа, ты даже в философию масла умеешь уйти.
— Масло — основа цивилизации, — ответил Лоран серьёзно, и все рассмеялись.
На стол он поставил пасту с трюфелями — густой, тонкий аромат поднялся мгновенно, заставив всех замолчать на секунду. Он тёр трюфель аккуратно, почти нежно, как человек, который понимает: это не «ингредиент», это событие.
— О-о-о, — протянула бывшая жена, и в голосе её было то, что всегда в нём оставалось: признание его таланта.
Лоран позволил себе короткий довольный взгляд. Да. Он любил трюфели. Он любил, когда вкус был честным и глубоким. Он любил, когда пища становилась опытом.
Они ели, разговаривали, перебивали друг друга. Внучка рассказывала про детский сад так, будто это была политика империй. Дочь спорила с братом о театральной постановке, на которую тот сводил её на прошлой неделе. Сын говорил о работе, но не жаловался, а анализировал — он всё же был сыном Лорана.
Лоран слушал и ловил внутри редкое ощущение: спокойное счастье, которое не требует объяснений.
Позже, когда гости разошлись по комнатам, когда в доме осталось только тепло, тихий смех и запах вина, он вышел на террасу. Лион за окном мерцал огнями. Река вдалеке блестела чёрной лентой. Где-то внизу, на улице, кто-то смеялся. Город жил.
Лоран стоял, прислонившись к перилам, и думал о времени. Не с тоской. Скорее с интересом. Он часто думал о том, как странно устроена жизнь: ты строишь, строишь, выбираешь, отказываешься, обрываешь, снова строишь — и всё равно остаётся что-то непроработанное. Не ошибка. Просто пустота, которую невозможно заполнить работой.
Он вернулся в дом и зашёл в свою лабораторию — как в привычное убежище. На столе стояла банка с ферментирующими листьями: он проверял их каждый день, как проверяют живое. Он снял крышку. Аромат был тёплым, сложным, обещающим.
Лоран улыбнулся.
Вкус сегодня был идеальным.
И почему-то — впервые за долгое время — ему показалось, что идеальность не успокаивает, а зовёт. Будто где-то за пределами привычного есть другой воздух, другой ритм, другая цена за знания.
Он поставил банку обратно, вытер руки — тщательно, до сухости, как всегда.
В голове мелькнула мысль, странная и необъяснимая: «Иногда время выбирает тебя само».
Лоран выключил свет и пошёл спать, уверенный, что завтра будет таким же, как тысячи других: кофе, точность, проекты, Лион, вкус.
Он не знал, что уже сделал последний шаг по привычной дороге.
И что утром проснётся в мире, где вкус ещё не стал искусством, а терпение — единственной валютой, которую принимают без вопросов.

Глава 1.

Глава 1

Земля, которая пахнет бедой
Лион в XXI веке пах утренним кофе и влажным камнем, а лаборатория — тёплым стеклом, металлом и терпким дыханием ферментации. Лоран Деверо любил эти запахи именно потому, что они были честными: каждый говорил, что происходит, не пытаясь казаться другим.
В тот день он приехал раньше обычного. Праздник закончился поздно, дом всё ещё держал в себе детский смех, остаточный запах трюфеля и вина, но Лоран не умел долго жить в послевкусии — работа всегда поднимала его с мягкого кресла жизни и усаживала за жёсткий стол реальности.
Он открыл лабораторию своим ключом, включил свет и первым делом подошёл к ряду банок с чайными листьями. Они стояли как маленькие вселенные — каждая в своей влажности, в своём режиме, в своей температуре. Он снял одну крышку, вдохнул.
— Voilà, — пробормотал он.
Voilà — «вот так», «ну вот».
Запах был правильным: тёплый, глубокий, с намёком на сухофрукты и тонкую горчинку. Вкус, который обещает историю. Лоран любил такое обещание. Оно было как намёк в хорошей пьесе — ты ещё не знаешь, чем закончится, но уже понимаешь: будет честно.
Он поднял взгляд на датчик температуры. Норма. Влажность — тоже. Но что-то было не так. Не в цифрах — в тишине. Он всегда чувствовал тишину процессов: если процесс «дышит» не так, как должен, это слышно не ушами, а кожей.
Лоран прошёл к шкафу, достал новую партию листа — он хотел сравнить структуру, цвет, степень окисления. Взял стеклянную колбу, проверил герметичность крышки. Всё было привычно.
И именно привычность оказалась опасной.
Он включил небольшой аппарат для контроля влажности — устройство с тонким капилляром и резервуаром. Щёлкнул переключатель. Секунду ничего не произошло. Потом аппарат издал высокий, почти детский писк и замолчал.
— Merde… — тихо сказал Лоран.
Merde — «чёрт», грубое ругательство.
Он не любил ругаться. В его мире эмоции не помогали. Но техника, у которой есть характер, иногда заслуживала короткого, честного слова.
Лоран наклонился, чтобы проверить соединение. В этот момент он ощутил — прежде чем увидел — резкий, чужой запах. Как у перегретой проводки, но с примесью чего-то сладковато-едкого. Запах опасности.
Он успел только выпрямиться и сделать шаг назад, когда воздух словно схлопнулся.
Не было голливудского огненного шара. Не было времени на мысль «я сейчас умру». Был короткий удар — как если бы кто-то огромный и невидимый хлопнул ладонью по вискам сразу с двух сторон. Свет метнулся, как рыба в воде, и лопнул.
Лоран успел ощутить самое странное: не страх, а раздражение.
— Pas maintenant… — выдохнул он.
Pas maintenant — «только не сейчас».
Потом исчез звук. Исчез пол. Исчезло тело.
И — появился запах.
Сырость. Тёплая, тяжёлая, как дыхание погреба. Дым — не современный, не стерильный, а настоящий, с копотью и смолой. Кислая нота пота и земли. И ещё — виноград. Слабый, измождённый, будто кто-то давил ягоды не для вина, а для слёз.
Лоран открыл глаза.
Сначала он не понял, что именно не так. Мир был слишком близко. Потолок — низкий, шероховатый, с темными балками. Не белый, не ровный. Ткань на окне — грубая, выцветшая. Свет — не электрический. Свет был живой, дрожащий.
Он попытался подняться и тут же ощутил, что тело другое. Не слабое — нет, не совсем. Молодое. Но чужое: мышцы иначе натянуты, суставы иначе работают. Голова тяжёлая. Во рту — вкус металла, как после крови или плохого вина.
Лоран сел, медленно, не делая резких движений. Он не позволил себе паники. Паника — роскошь для тех, кто надеется, что кто-то другой решит за них.
Он огляделся.
Комната была бедной, но не нищей. Деревянная кровать, грубое одеяло, сундук, простой стол. У стены — кувшин и миска. Пол — каменный, холодный. Запах дыма шёл откуда-то снизу — значит, очаг внизу, а этот этаж или часть дома была над ним.
Лоран медленно вдохнул и выдохнул. Сердце билось ровно — слишком ровно для человека, который только что… что? Погиб? Перенёсся? Сошёл с ума?
Он не спорил с реальностью. Он признавал её. Это всегда было его сильной стороной.
Он протянул руку — и увидел её.
Ладонь была другой. Сильной, но молодой. Пальцы длинные. Кожа — не избалованная кремами, не стерильная. На костяшках — мелкие царапины. Под ногтями — тонкая полоса земли.
Лоран сжал кулак, разжал. Проверил подвижность.
— Calme-toi… — произнёс он вслух, чтобы услышать свой голос.
Calme-toi — «успокойся».
Голос был ниже, чем у мальчика, но чуть выше, чем у него самого в сорок пять. Молодой голос. Чужой.
Он поднялся и подошёл к миске с водой. Над миской на стене висело маленькое зеркало — мутное, с волнами, как поверхность старого пруда.
Лоран посмотрел — и на секунду всё-таки ощутил удар по нервам.
Из зеркала смотрел молодой мужчина — лет двадцати с небольшим. Худощавый, но с намеченной силой в плечах. Лицо — не избалованное, не гладкое. Скулы чуть резче, чем у него самого. Глаза — серо-карие, внимательные, слишком взрослые для этого лица. Волосы — длинные, тёмные, собраны в небрежный хвост. На висках пряди выбились, будто их давно не подрезали. Щетина — неряшливая, пятнами, и это раздражало Лорана почти физически.
— Mon Dieu… — прошептал он.
Mon Dieu — «Боже мой».
Он наклонился ближе. Потрогал подбородок. Потрогал волосы. Всё настоящее. Никаких «сонных» ощущений. Он снова вдохнул: дым, земля, кислота пота.
Тело не было идеальным. Оно было рабочим. Но оно было молодым — и это было опасно. Молодость часто думает, что бессмертна. Лоран не думал. Лоран оценивал риски.
Он умылся. Вода была холодной, с лёгким привкусом железа. Он вытер лицо полотном — грубым, пахнущим старым мылом и дымом. Внутри поднялось желание вычистить всё — себя, дом, воздух. Но сейчас не время для чистоплотного высокомерия. Сначала — понять, где он.
Из дома донёсся голос — женский, резкий, усталый.
— Laurent! Descends, dépêche-toi!
Laurent! Descends, dépêche-toi! — «Лоран! Спускайся, поторопись!»
Лоран замер.
Имя. Его имя. Тот же звук. То же ударение. Значит, здесь он тоже — Лоран Деверо. Совпадение или закономерность? Сейчас всё равно.
Он надел одежду, аккуратно, будто собирался на важную встречу. Камзол — средней стоимости, не роскошный, но приличный. Ткань грубее, чем его привычные рубашки. Запах — пот, дым, немного сырости. Он подавил внутреннее «фу». Это всего лишь ткань. Она не враг. Враг — растерянность.
Он вышел из комнаты и спустился по узкой лестнице.
Внизу была кухня — маленькая, с очагом, в котором тлели угли. Воздух густой от дыма. На столе — хлеб, кусок сыра, миска с чем-то похожим на кашу. У окна стояла женщина.
Она была не старой, но усталой. Лет сорока пяти? Пятьдесят? Труд сделал её старше. Волосы убраны под чепец, руки красные от воды и земли. Лицо жёсткое, но не злое. В глазах — тревога и привычка бороться.
Мать.
Лоран понял это не из романтики, а по тому, как она смотрела: не на мужчину, а на ребёнка, который должен помочь, потому что больше некому.
— Tu dors comme un seigneur, — бросила она, не скрывая раздражения.
Tu dors comme un seigneur — «Ты спишь как сеньор (как барин)».
Она говорила быстро, с лионским оттенком, который Лоран в XXI веке слышал у пожилых торговцев на рынке. Удивительно. То, что в будущем было «колоритом», здесь было жизнью.
— Je… j’arrive, maman, — ответил Лоран, нащупывая язык.
Je… j’arrive, maman — «Я… я иду, мама».
Он сказал это мягко, без фальши. Не потому что хотел играть роль, а потому что мать — даже чужая — не виновата.
Женщина резко кивнула, будто подтверждая: да, наконец-то.
— Prends le seau. Et viens. La vigne… elle meurt.
Prends le seau. Et viens. La vigne… elle meurt. — «Бери ведро. И идём. Виноградник… он умирает.»
Лоран взял ведро. Дерево было шершавым, ручка натирала ладонь. Он сразу отметил: кожа на руках этого тела привыкла к таким вещам. Хорошо.
Он вышел за матерью на двор — и остановился.
Дом был одноэтажный, каменный, с пристроенной кухней и маленьким сараем. Двор — земляной, утоптанный. Запах — навоз, дым, влажная трава. Слева — маленький загон, где блеяла коза. У забора — курятник. Всё живое, всё требующее ухода.
Дальше, за домом, начиналась земля. И виноградник.
Половина лоз была сухая. Не «пожухлая», не «немного усталая» — мёртвая, серо-коричневая, ломкая. Другая половина держалась из последних сил: листья редкие, зелень слабая, грозди — мелкие, будто стыдились своего существования.
И ещё — река. За дальним краем участка блестела вода, не широкая, но живая. Вода была близко. Значит, дело не только в засухе. Или не в воде как таковой.
Мать шла к лозам с ведром, как солдат на войну. Она не плакала — у неё не было времени на слёзы.
Лоран шёл рядом и чувствовал, как внутри поднимается холодная, ясная мысль: здесь всё держится на тонкой нитке. Ещё немного — и всё рухнет.
— Quand est-ce que ça a commencé? — спросил он осторожно.
Quand est-ce que ça a commencé? — «Когда это началось?»
Мать бросила на него быстрый взгляд, удивлённый тем, что он задаёт вопрос, а не просто молча работает.
— Depuis le printemps. Pas de pluie. Et la terre… elle est dure comme la pierre.
Depuis le printemps. Pas de pluie. Et la terre… elle est dure comme la pierre. — «С весны. Дождей нет. И земля… твёрдая как камень.»
Лоран наклонился, взял комок земли. Сжал. Земля рассыпалась. Пыльная. Песчаная? Слишком лёгкая. Удерживать влагу не умеет. Он провёл пальцами по поверхности: корка. Значит, вода, даже если есть, уходит быстро или стекает.
Он огляделся: лозы посажены рядами, но междурядья голые. Никакой травы, никакой мульчи. Солнце будет выжигать землю до костей.
Проблема не в количестве воды. Проблема в том, как они с ней обращаются, — подумал он.
Но вслух сказал другое:
— On va trouver une solution.
On va trouver une solution — «Мы найдём решение».
Мать фыркнула.
— Des solutions… On n’a pas d’argent, Laurent.
Des solutions… On n’a pas d’argent, Laurent. — «Решения… У нас нет денег, Лоран.»
Вот оно. Реальность. Деньги — кровь, без которой умирает не только виноградник.
Лоран не ответил сразу. Он полил одну лозу — аккуратно, не выплёскивая. Потом вторую. Потом третью. И думал.
В его голове, как в лаборатории, всё уже начало раскладываться по полкам: ресурсы, риски, цели. Он не мог «починить» XVIII век одним советом. Но он мог сделать то, что умеет: видеть процессы и управлять условиями.
Сначала — тело. Потом — дом. Потом — земля. Потом — люди.
Сначала — понять, что он знает о своей новой жизни.
Он посмотрел на мать внимательнее. Она была из тех женщин, которые не знают слова «отдых». Она не ждала помощи — она требовала её, потому что иначе они умрут. И в этом была суровая честность.
— Maman… — начал он и тут же остановился. Ему нужно было осторожно. Любое странное слово — и его сочтут больным. Или одержимым. Или просто идиотом.
Он сделал вид, что вспоминает.
— Combien de dettes? — спросил он так, будто это нормальный вопрос сына.
Combien de dettes? — «Сколько долгов?»
Мать дёрнулась.
— Tu as enfin décidé de penser? — бросила она.
Tu as enfin décidé de penser? — «Ты наконец решил думать?»
Но ответила:
— Assez. Au meunier, au marchand de sel… et au propriétaire, pour la terre.
Assez. Au meunier, au marchand de sel… et au propriétaire, pour la terre. — «Достаточно. Мельнику, торговцу солью… и хозяину земли, за аренду.»
Аренда. Значит, земля не их. Или их частично. Или обременена.
Лоран почувствовал укол — не страха, а злости. Не на мать. На систему. На то, что жизнь человека может зависеть от дождя и чужой подписи.
Он снова полил лозы. Потом поставил ведро на землю.
— Je vais faire le tour, — сказал он.
Je vais faire le tour — «Я обойду всё».
Мать махнула рукой — мол, делай что хочешь, только не мешай.
Лоран пошёл вдоль участка. Он двигался медленно, как инспектор на месте преступления. Внутри него проснулась его прежняя профессия — не официальная, но настоящая: аналитик, который не верит словам, а верит следам.
Он осмотрел сарай. Там было немного сена, инструменты — простой плуг, лопаты, мотика. Ничего лишнего. Это хорошо: меньше хаоса.
Коза блеяла, требуя своё. Он подошёл к ней. Животное было худое, но не больное. Глаза ясные. Значит, голод, но не мор.
Он вспомнил, как в детстве — в другой жизни? — держал кошку. Это было смешно: теперь его навыки пригодятся на козе.
Он присел, проверил вымя — осторожно. Коза дёрнулась, но не ударила. Он услышал голос матери издалека:
— Fais attention! Elle a mauvais caractère!
Fais attention! Elle a mauvais caractère! — «Осторожно! У неё дурной характер!»
Лоран усмехнулся. Дурной характер он понимал. В этом они могли быть друзьями.
Он попробовал подоить — и у него получилось не сразу. Руки молодого тела знали движение, но разум вмешивался, мешал. Он заставил себя отпустить контроль. Дал телу вспомнить. И молоко пошло — тёплое, густое, пахнущее травой и дымом.
Есть молоко. Есть козий сыр. Есть возможность ферментации. Есть возможность продавать не лозу, а продукт, — отметил он.
Он поднялся, вытер руки о грубую тряпку и пошёл дальше — к реке.
Дорога к воде была утоптанной. Значит, они ходят сюда часто. Но почему тогда виноградник умирает? Почему вода не спасает?
У берега Лоран остановился, присел и зачерпнул воды в ладони. Вода была прохладной, чистой на вид, но запах… едва уловимый. Минеральный? Железистый? Он попробовал каплю на язык. Вкус был странный — будто вода шла через камни, богатые чем-то. Это могло влиять на лозу. Или на землю.
Он посмотрел вверх по течению. Там могли быть стоки. Могли быть поля. Могли быть мёртвые рыбы, если вода плохая. Рыб не видно. Значит, вода живая.
Тогда дело в почве и солнце.
Он вернулся, уже с планом в голове, но план не был мечтой. Он был списком действий, которые можно сделать без денег.
Мульча — хоть солома, хоть трава, хоть листья. Нужно закрыть землю.
Междурядья — не голые. Пусть растёт трава, удерживает влагу.
Полив — не «вылили ведро и ушли», а медленно, под корень, вечером.
Компост — из навоза и растительных остатков. Земля должна стать живой, а не пылью.
Найти, что можно продать прямо сейчас: молоко, сыр, яйца.
Понять, кто здесь хозяин, кто сосед, кто враг.
Он остановился у дома и снова взглянул на виноградник. Пейзаж был красивым — по-своему. Франция умела быть красивой даже в беде. Но это была красота на грани смерти.
В доме он снова поймал своё отражение в мутном зеркале. Молодой Лоран смотрел на него, как на незнакомца внутри.
Сначала — привести в порядок себя, — решил он.
Он взял ножницы? Нет. Ножниц он не видел. Лезвие — да. Он нашёл маленький нож. Это не бритва. Но можно привести щетину в порядок, чтобы не выглядеть бродягой. В этом времени внешний вид — сигнал. А сигналы решают, дадут ли тебе кредит, доверят ли слово, пустят ли за стол.
Он аккуратно подрезал щетину, насколько позволял нож. Волосы затянул крепче, убрав выбившиеся пряди. И внезапно ощутил странное: не отвращение к новому телу, а уважение. Это тело жило тяжело. Оно работало. Оно не просило комфорта. Оно просто выживало.
— On va s’en sortir, — сказал он себе в зеркало.
On va s’en sortir — «Мы выберемся.»
Мать вошла в дом, бросила ведро.
— Tu fais quoi? — спросила она подозрительно.
Tu fais quoi? — «Ты что делаешь?»
— Je mets de l’ordre, — спокойно ответил он.
Je mets de l’ordre — «Навожу порядок.»
Мать посмотрела на него, как будто впервые увидела.
— Tu as la fièvre? — спросила она осторожно.
Tu as la fièvre? — «У тебя жар?»
Лоран почти улыбнулся.
— Non. Je suis juste… fatigué.
Non. Je suis juste… fatigué. — «Нет. Я просто… устал.»
Это было правда. Не физически. Морально. Он устал от невозможного, которое стало возможным.
Он подошёл к столу и взял хлеб. Хлеб был грубый, тяжёлый, но пах настоящим зерном. Сыр — простой, кислый, но живой.
Он откусил и понял: в этом мире вкус будет другим. Здесь нет его трюфелей. Здесь нет его идеального масла. Здесь нет его кофе.
Но здесь есть главное: процесс. И возможность.
Лоран посмотрел на мать.
— Écoute-moi, — сказал он мягко.
Écoute-moi — «Послушай меня.»
Мать насторожилась.
— Ce soir, on arrose tard. Pas au soleil. Et demain… on couvre la terre. Avec ce qu’on a.
Ce soir, on arrose tard. Pas au soleil. Et demain… on couvre la terre. Avec ce qu’on a. — «Сегодня вечером поливаем поздно. Не под солнцем. А завтра… закрываем землю. Тем, что есть.»
Она прищурилась.
— Tu parles comme ton père.
Tu parles comme ton père. — «Ты говоришь как твой отец.»
Лоран внутренне замер. Отец. Значит, отец был. Значит, есть память, которую он должен осторожно использовать.
— Alors… il avait raison, — ответил он.
Alors… il avait raison — «Значит… он был прав.»
Мать отвернулась, будто пряча что-то в глазах.
— On verra, — сказала она коротко.
On verra — «Посмотрим.»
Лоран кивнул. Он любил людей, которые говорят «посмотрим» вместо «да» или «нет». Это честнее. И это значит: шанс есть.
Он вышел снова во двор и вдохнул воздух — дым, земля, река, виноград. Вкус будущего остался где-то там, вместе с его лабораторией. Но гурман прошлого — теперь он. И его задача не в том, чтобы страдать по трюфелям. Его задача — заставить эту землю снова давать жизнь.
Он посмотрел на сухие лозы.
Если я смог строить смыслы из вкуса в XXI веке, я смогу построить выживание здесь.
И впервые за утро он почувствовал не шок, а ясную цель.
Где-то вдали прокричал петух. Времени на размышления больше не было.
Работа началась.

Глава 2.

Глава 2.

Земля, которая умеет ждать

Утро пришло не сразу. Сначала — сырость, тяжёлая, липкая, как мокрая ткань на плечах. Потом — запах дыма, старого дерева и навоза. Потом — звук: коза за забором недовольно блеяла, требуя внимания, где-то дальше перекликались петухи, а из дома доносился сухой стук — мать ставила на стол миски.
Лоран проснулся с ясной, почти болезненной мыслью: это не сон. Не потому, что он так решил, а потому что тело не давало ни малейшей поблажки. Спина ныла — иначе, чем в его прежнем, тренированном теле. Ноги были сильные, но непривычно тяжёлые. Пальцы — шершавые, с мелкими трещинками. Запах собственного тела — землистый, мужской, не стыдный, но чужой.
Он сел на кровати и несколько секунд просто дышал.
Спокойно. Сначала — порядок. Потом — действия.
Зеркало висело там же, мутное, с волнами. Он снова посмотрел на себя — теперь уже без шока, как на инструмент, который нужно изучить. Молодое лицо, но с глазами человека, который давно знает цену ошибкам. Волосы — длинные, спутанные у корней. Щетина — небрежная, растущая пятнами. В этом времени такой вид означал не «брутальность», а неухоженность. А неухоженность — слабость.
Он нашёл нож, осторожно подровнял щетину, насколько позволяли условия. Волосы стянул туже, убрав пряди с лица. Не красота — сигнал.
— Ça ira, — пробормотал он.
Ça ira — «Сойдёт», «пока пойдёт».
Внизу мать уже ждала. Она не спрашивала, как он спал. Вопросы здесь задавали только тогда, когда было время на ответы.
— Mange, — коротко сказала она, ставя перед ним хлеб и миску с густой похлёбкой.
Mange — «Ешь».
Он ел медленно, прислушиваясь к вкусу. Похлёбка была простой: зерно, вода, немного соли, лук. Но в ней была жизнь. Не пустая. Просто бедная.
С этим можно работать, — отметил он.
После еды он вышел во двор и первым делом подошёл к лозам. Утренний свет ложился на виноградник честно, без прикрас. Половина лоз была мертва. Другая — жила на упрямстве. Он присел, провёл пальцами по земле. Корка. Сухая, как старая глина. Под ней — пыль. Земля не дышала.
— On étouffe… — тихо сказал он.
On étouffe — «Она задыхается».
Мать фыркнула, услышав.
— Elle meurt, pas elle étouffe, — отрезала она.
Elle meurt, pas elle étouffe — «Она умирает, а не задыхается».
— C’est pareil, — спокойно ответил он.
C’est pareil — «Это одно и то же».
Он взял мотыгy и начал с самого простого — не копать, не ломать, а снимать корку. Лёгкими ударами, чтобы не разрушать корни. Тело предшественника знало движение, но не сразу. Лоран несколько раз сбился, злился, потом заставил себя не вмешиваться головой. Руки вспомнили.
Через час пот заливал спину, но под коркой показалась другая земля — чуть темнее, живее. Это был не результат, но начало.
Он заметил движение у корней старой лозы. Небольшие раковины, серо-белые, плотно прижавшиеся к земле.
— Voilà… — выдохнул он.
Voilà — «Вот они».
Улитки.
Мать подошла и всплеснула руками.
— Encore ces saletés! Jette-les!
Encore ces saletés! Jette-les! — «Опять эта дрянь! Выбрось их!»
— Non, — сказал он твёрдо. — Pas ici.
Non… Pas ici — «Нет… Не здесь».
Она уставилась на него.
— Tu es fou? Elles mangent tout!
Tu es fou? Elles mangent tout! — «Ты с ума сошёл? Они всё жрут!»
Он поднял одну улитку, осторожно, как редкий предмет.
— Pas tout. Elles mangent ce qu’on leur laisse.
Pas tout. Elles mangent ce qu’on leur laisse — «Не всё. Они едят то, что им оставляют».
Он знал улиток. В другой жизни он бывал на фермах, где их выращивали аккуратно, почти с уважением. Знал, что им нужно: влага, тень, зелень, кальций. И отдельное место.
— Ici, non, — сказал он, показывая на лозы. — Là-bas.
Ici, non… Là-bas — «Здесь — нет. Там — да».
Он указал на пустующий, полностью высохший участок второго виноградника. Земля там была бедной, но корни старых лоз оставались. Идеальная среда для другого богатства.
Мать покачала головой.
— Avant, on donnait ça aux cochons, — буркнула она.
Avant, on donnait ça aux cochons — «Раньше этим кормили свиней».
— Il n’y a plus de cochons, — спокойно ответил он.
Il n’y a plus de cochons — «Свиней больше нет».
Он не стал спорить дальше. Споры не дают урожая.
К полудню он нашёл то, что искал. Не сразу. Не «клад». Два тёмных, неровных комка, спрятанных у корней старого дубка на границе участка. Он замер, прежде чем прикоснуться.
Аккуратно. Грибница — главное.
Он выкопал их медленно, почти нежно, стараясь не повредить землю вокруг. Запах поднялся сразу — густой, влажный, глубокий, как подвал с вином.
Чёрные трюфели.
— Merci, — сказал он тихо, не зная кому.
Merci — «Спасибо».
Два трюфеля — не богатство. Но идея.
Он завернул находку в ткань и пошёл к дому. По дороге заметил смородину — дикая, у забора, с мелкими ягодами. Малина — дальше, у кромки леса. Грибы — под старым орешником.
Ферментация — это не только еда. Это запахи. Это память.
Он вернулся в дом и начал готовить. Не как повар — как человек, который знает, что делает. Он не изобретал. Он вспоминал. Масло было простым, но живым. Травы — грубые, но ароматные. Трюфель — центр.
Мать наблюдала молча, скрестив руки.
— Tu gaspilles, — наконец сказала она.
Tu gaspilles — «Ты тратишь зря».
— Non. J’investis, — ответил он.
Non. J’investis — «Нет. Я вкладываю».
Соус получился густым, тёплым, с запахом земли и ореха. Он добавил улиток — тех, что собрал утром, тщательно очищенных. Медленно. Без суеты.
К вечеру он взял маленький горшочек, завернул тканью и пошёл в город.
Таверна стояла у дороги, не самая богатая, но живая. Запах хлеба, варёного мяса и вина. Над дверью — простая вывеска. Внутри — чисто.
За стойкой стояла женщина. Рыжая. Не ярко — глубоко. Волосы собраны, но пряди выбились. Лицо уставшее, но глаза — внимательные. Рядом — девочка, тоже рыжая, конопатая, лет шести. Она сидела на бочке и болтала ногами.
— Bonsoir, — сказал Лоран.
Bonsoir — «Добрый вечер».
Женщина кивнула.
— Bonsoir. Qu’est-ce que tu veux?
Qu’est-ce que tu veux? — «Чего ты хочешь?»
— J’aimerais vous faire goûter quelque chose, — ответил он спокойно.
J’aimerais vous faire goûter quelque chose — «Я хотел бы дать вам попробовать кое-что».
Она прищурилась, но жестом разрешила. Он поставил горшочек, снял крышку.
Запах разошёлся сразу.
Женщина замерла. Потом взяла ложку, попробовала. Закрыла глаза.
Мгновение. Два.
— C’est… profond, — сказала она тихо.
C’est… profond — «Это… глубоко».
Она попробовала ещё.
— Très aromatique. Mais… on ne fait pas ça ici.
Très aromatique… on ne fait pas ça ici — «Очень ароматно… но у нас так не делают».
— Avec quoi vous le serviriez? — спросил он.
Avec quoi vous le serviriez? — «С чем бы вы это подали?»
Она задумалась.
— Je ne sais pas…
Je ne sais pas — «Не знаю».
— Avec des pâtes, — сказал он.
Avec des pâtes — «С пастой».
— Des… quoi?
Des… quoi? — «С чем?»
— De la pâte coupée en fines bandes. Bouillie. Et ensuite le sauce.
De la pâte coupée en fines bandes… — «Тесто, нарезанное тонкими полосками. Сваренное. А потом соус».
Она удивлённо посмотрела на него.
— Je ne t’ai jamais vu comme ça. Avant, tu mangeais ma soupe et mes petits pains, et ça te suffisait.
Je ne t’ai jamais vu comme ça… — «Я никогда не замечала за тобой таких знаний. Раньше ты ел мою похлёбку и булочки — и тебе хватало».
Лоран закрыл глаза на секунду. Вспомнил блю, кофе, утро.
— J’ai beaucoup de choses en tête. Mais pas tout est possible maintenant.
J’ai beaucoup de choses en tête… — «У меня в голове много всего. Но сейчас доступно не всё».
Девочка слезла с бочки и подошла ближе.
— Ça sent comme la forêt, — сказала она серьёзно.
Ça sent comme la forêt — «Пахнет как лес».
Он улыбнулся и присел на корточки.
— Parce que ça vient de la forêt.
Parce que ça vient de la forêt — «Потому что это из леса».
Девочка посмотрела на него внимательно и вдруг улыбнулась. Женщина это заметила.
— Tu sais parler aux enfants, — сказала она удивлённо.
Tu sais parler aux enfants — «Ты умеешь говорить с детьми».
— J’ai appris, — просто ответил он.
J’ai appris — «Я научился».
Она помолчала. Потом кивнула.
— Reviens demain. On va essayer quelque chose.
Reviens demain… — «Приходи завтра. Попробуем кое-что».
Лоран вышел в вечерний Лион с пустым горшочком и тяжёлой, спокойной уверенностью внутри. Это не была победа. Это было начало партнёрства.
Он шёл домой и думал:
Земля умеет ждать. Люди — тоже. Главное — не торопиться и не врать.
Работа продолжалась.

Глава 3.

Глава 3.

Дом, который должен выжить

Утро началось с холода.
Не того бодрящего холода, который в другой жизни Лоран любил за ясность мыслей и чистоту воздуха, а холодного, сырого, пробирающегося под одежду и оседающего в костях. Камень дома за ночь промёрз, и теперь отдавал это промерзание всему живому внутри. Лоран проснулся ещё до рассвета, лежал несколько минут, глядя в потолок, и прислушивался не к звукам — к ощущениям тела.
Надо что-то делать с одеждой. Так нельзя работать.
Камзол, доставшийся этому телу, был добротным, но тяжёлым и неудобным: тянул в плечах, мешал наклоняться, натирал под мышками. В XXI веке он бы просто заказал себе новую куртку или рабочую форму. Здесь — нет. Здесь всё решалось либо деньгами, либо руками. А денег не было.
Он встал, тихо, чтобы не разбудить мать, и накинул на плечи старый плащ. Ткань пахла дымом, козьей шерстью и чем-то кислым — возможно, остатками дешёвого уксуса, которым его когда-то пытались «освежить». Лоран поморщился, но не стал снимать.
Во дворе было ещё темно. Небо только начинало сереть, и на этом сером фоне дом выглядел приземистым, упрямым, будто специально вросшим в землю. Каменные стены, потемневшие от времени, неровная кладка, трещины, которые пока держались, но требовали внимания. Сарай справа перекосился, крыша осела — ещё зима, максимум две, и она рухнет. Загон для козы выглядел лучше: Реми вчера поработал честно, доски теперь держались крепко.
— Уже встал? — раздался сзади хрипловатый голос.
Лоран обернулся. Мать стояла в дверях, кутаясь в платок. Лицо у неё было уставшее, но не злое. Просто из тех лиц, которые давно не ждут от жизни подарков.
— Да, — ответил он. — Холодно.
— Осень, — пожала она плечами. — А дальше будет хуже.
Тем более надо спешить, — подумал Лоран, но вслух сказал другое:
— Сегодня придут работать?
— Плотник придёт, — кивнула мать. — Реми слово держит. А старик… — она замялась, — старик тоже обещал зайти. С Марией.
Лоран приподнял бровь.
— Мария?
— Служанка, — пояснила мать, будто это было очевидно. — Живёт неподалёку. Шьёт хорошо, но старая уже.
Старая — значит опытная. Хорошо.
— Нам это пригодится, — сказал он.
Мать посмотрела на него внимательно, будто пыталась разглядеть что-то новое в лице сына.
— Ты вчера говорил… про заборы, про улиток… — начала она осторожно. — Ты уверен?
Лоран не ответил сразу. Он подошёл к загону, проверил крепления, потом наклонился, взял в ладонь горсть земли и растёр между пальцами.
— Я уверен только в одном, — сказал он спокойно. — Если мы будем делать то же самое, что делали раньше, результат будет тот же. А он нас не устраивает.
Мать фыркнула, но возражать не стала.
С первыми лучами солнца во двор вошёл Реми. Сегодня он выглядел иначе, чем вчера: чистая рубаха, пусть и выцветшая, кожаный фартук, на поясе — инструменты. Мужчина был крепкий, плечистый, с лицом, обветренным и честным. Таких людей Лоран уважал: они не умели красиво говорить, но умели делать.
— Bonjour, — кивнул Реми. — С чего начинаем?
— С сарая, — ответил Лоран. — Крыша.
Реми посмотрел, прищурился, прошёлся вдоль стены, потрогал балки.
— Доски старые, — сказал он. — Но часть можно оставить. Новые нужны сюда и сюда. — Он ткнул пальцем. — А ещё… — он посмотрел на Лорана с интересом, — ты вчера про улиток серьёзно говорил?
— Серьёзно, — кивнул Лоран. — Но не здесь. Я покажу место.
Они прошли к дальнему участку, туда, где начинался высохший виноградник. Утренний туман ещё держался низко, и лозы выглядели призрачно, будто тени самих себя.
— Тут? — удивился Реми. — Здесь ничего нет.
— Пока, — спокойно ответил Лоран. — Мне нужен лёгкий забор. Не высокий. Сетку, если есть. Тень. И доступ к воде.
Реми почесал затылок.
— Это можно. Но зачем?
— Чтобы улитки не ушли и не съели то, что им нельзя.
Реми хмыкнул.
— Ты странный, Лоран.
— Я знаю, — спокойно согласился он.
Пока Реми осматривал место и прикидывал работу, во двор вошли старик и женщина. Старик был сухой, жилистый, с узким лицом и внимательными глазами. Одет просто, но аккуратно. Женщина рядом с ним — Мария — была действительно старая: морщинистое лицо, седые волосы, убранные под платок, руки узловатые, но ловкие.
— Это он? — спросил старик, кивнув в сторону Лорана.
— Он, — ответила мать.
Старик посмотрел на Лорана без почтения, но и без враждебности.
— Говорят, ты знаешь, как из ничего сделать что-то, — сказал он.
— Я знаю, как не испортить то, что есть, — ответил Лоран. — Иногда этого достаточно.
Старик хмыкнул.
— Меня зовут Пьер, — сказал он. — А это Мария. Мы готовы помочь, если кормить будешь хорошо.
Лоран улыбнулся — едва заметно.
— Кормить буду вкусно, — сказал он. — Но работать придётся аккуратно.
— Это мы умеем, — кивнул Пьер.
Пока мужчины обсуждали работу, Лоран отвёл Марию в сторону.
— Вы шьёте? — спросил он.
— Шью, — кивнула она. — Раньше лучше, теперь медленнее.
— Мне нужна одежда, — сказал он прямо. — Не парадная. Для работы. Удобная.
Мария посмотрела на его камзол, на штаны, на плащ.
— Неудобно, — сказала она сразу. — Это для города, не для земли.
— Я знаю, — кивнул Лоран. — Я могу нарисовать.
Он взял кусок угля и прямо на старой доске быстро набросал простые линии: рубаха с более свободными плечами, штаны с запасом на движение, плотный жилет.
Мария прищурилась, разглядывая рисунок.
— Умно, — сказала она после паузы. — Так и руки свободны, и спина закрыта. Ткань нужна.
— Мы купим, — ответил Лоран. — Но позже. Пока — переделать старое.
Мария кивнула.
— Сделаю.
Работа началась.
Реми с Пьером взялись за сарай. Доски скрипели, гвозди вытаскивались с трудом, но шаг за шагом строение начинало выглядеть крепче. Лоран помогал, чем мог: подавал инструменты, держал балки, носил воду. Тело предшественника работало лучше, чем он ожидал, но всё равно он быстро понял: если будет делать всё сам, надолго его не хватит.
Нужно распределять задачи, — отметил он мысленно. — Я не рабочая лошадь. Я координатор.
К полудню он ушёл в дом и занялся кухней. Мать наблюдала настороженно.
— Что ты опять придумал? — спросила она.
— Соус, — ответил он. — Ты будешь делать соус.
— Я? — она удивлённо подняла брови.
— Ты, — кивнул Лоран. — Я покажу.
Он начал с простого: масло, мука, молоко. Объяснял медленно, спокойно, без слов «бешамель», которые здесь ничего бы не значили.
— Масло не должно гореть, — говорил он. — Только растопиться. Мука — понемногу. Мешай, не останавливаясь. Видишь? Чтобы не было комков.
Мать хмурилась, но повторяла движения.
— А молоко? — спросила она.
— Тёплое. Холодное испортит всё.
Он достал трюфель, аккуратно натёр немного — совсем чуть-чуть.
— Это дорого, — сказала мать.
— Это инвестиция, — ответил он тем же словом, что и вчера.
Соус получился густым, ароматным. Мать попробовала, замолчала.
— Это… — она подбирала слова, — это не как у всех.
— Именно, — кивнул Лоран. — Так и должно быть.
Пьер и Реми ели молча, но быстро. Мария, попробовав, закрыла глаза.
— Земля, — сказала она. — Как после дождя.
Лоран удовлетворённо кивнул.
— Теперь слушайте, — сказал он, когда все насытились. — Это не на каждый день. Это — особенное. Мы не продаём много. Мы продаём редко, но хорошо.
Пьер усмехнулся.
— Умный ты.
— Осторожный, — поправил Лоран.
После еды он повёл Пьера и Марию к высохшему винограднику.
— Улитки будут здесь, — сказал он. — Под тенью. Мы посадим кусты. Виноград — в другом месте. Здесь — улитки и трюфели.
— Трюфели? — переспросил Пьер.
— Да. Но копать нельзя. — Лоран присел и показал, как аккуратно снимать верхний слой, не повреждая грибницу. — Если разрушите это, всё умрёт.
Пьер смотрел внимательно, повторял движения.
— Медленно, — бормотал он. — Понял.
Мария кивала.
— Я скажу, если что не так.
Лоран почувствовал странное удовлетворение. Не от власти — от того, что знания начинают жить не только в его голове.
Вечером он снова пошёл в город. В таверне было оживлённо. За стойкой стояла женщина, рыжая, как и вчера. Теперь он знал её имя.
— Добрый вечер, Анна, — сказал он.
Она удивлённо подняла глаза.
— Ты узнал моё имя?
— Мне сказали, — спокойно ответил он. — И я запомнил.
Рядом крутилась девочка.
— А меня ты помнишь? — спросила она.
— Клер, — ответил Лоран, не задумываясь.
Девочка широко улыбнулась.
Анна посмотрела на него уже иначе — с настороженным интересом.
— Ты принёс? — спросила она.
— Принёс идею, — ответил он. — И рецепт. Но не бесплатно.
Анна усмехнулась.
— Я и не ждала.
Он рассказал ей о пасте — просто, без пафоса. О тесте, о нарезке, о том, как соус должен обволакивать, а не утопать.
Анна слушала, прикусив губу.
— Это можно продать, — сказала она наконец. — Но ты хочешь процент.
— Пять, — ответил он сразу. — С чистой прибыли. Не больше.
Анна посмотрела на него долго.
— Ты не похож на благотворителя.
— Я и не он, — спокойно ответил Лоран.
Она кивнула.
— Хорошо. Пять. Но если дело пойдёт, я познакомлю тебя с людьми в городе. У меня там родня.
— Этого достаточно, — сказал он.
Когда он вышел из таверны, было уже темно. Город шумел, но Лоран шёл спокойно, думая о завтрашнем дне.
Работы было много. Денег — мало. Но впервые с момента пробуждения в этом времени он чувствовал не страх, а план.
Сначала дом. Потом земля. Потом город.
И только потом — всё остальное.