Попаданка для инквизитора, Или Ты связался не с той ведьмой!

Коля, мартышка и грёбаный Бали

Если бы мне кто-то за неделю до этого сказал, что моя жизнь полетит под откос из-за какой-то там мартышки, я бы, наверное, вежливо усмехнулась и пошла дальше.

Мартышки — милые вертлявые существа, с бездонными глазами и гибкими хвостами. От них не ждёшь разрушения личной жизни. Они ассоциируются с фото на фоне джунглей, бананами и смешными видео.

Но вот, пожалуйста: мне мартышка попалась судьбоносная.

Началось, правда, не с неё.

Началось с меня.

И с того, что я, впервые за два года, сказала себе: «Хватит!»

Хватит быть хорошей, надёжной, удобной. Хватит жить по графику, в котором отпуск — роскошь, а выходной — миф. Хватит игнорировать собственные желания.

Когда ты два года подряд не позволяешь себе расслабиться, твой мозг перестаёт верить, что отдых вообще существует. Он считает это выдумкой. Как фей. единорогов. Или верность после тридцати…

Меня зовут Кира Орлова. Мне тридцать. Я редактор крупного цифрового агентства в Москве — тот человек, который превращает чужие сырые мысли в законченные тексты, находит формулировки, подбирает тон.

Я работаю много. Таскаю ноутбук даже в отпуск. Ну, в гипотетический отпуск... Потому что за последние два года я никуда не уезжала. Всё время что-то мешало. Горящие сроки, смена команды, дедлайны, запуск проекта. Ну и ипотека, конечно давила. Куда уж без неё...

Зато мой муж… отдыхал регулярно.

Коленька.

Коля был красив. Из тех, кто без труда сводит женщин с ума одним взглядом. У него был идеальный пресс, ровный загар, белоснежная улыбка и бицепсы, на которые я когда-то искренне запала.

Он был старше на год. Я влюбилась в него, когда мне было двадцать. Тогда он представлялся воплощением силы и уверенности.

Сейчас же, спустя десять лет брака, он казался… мебелью. Эстетичной. Дорогой. Роскошной. Но, по большей части, бесполезной.

Он то «искал себя», то «отдыхал после токсичной работы», то «вкладывался в личностный рост». И всё это время уверенно сидел у меня на шее — стильно, удобно и без намерения слазить.

Но он был харизматичен. Улыбался так, что официантки забывали про счёт, а я — про здравый смысл. И пусть я сама тянула ипотеку, страховку, счета и даже последние три похода в кино, я… не хотела всего этого замечать.

Я была уставшей тридцатилетней женщиной, которая наконец решила: пора. Всё! Стоп! Довольно! Нужно пожить для себя. Пусть недолго — хотя бы две недели. Без утренних совещаний, правок в два часа ночи и кофе на голодный желудок.

Я позволила себе роскошь. Солнце. Океан. Бали.

На Бали я ехала ради себя. Потому что заслужила. Хотела просто попробовать жизнь как на красивой открытке. Погулять по рисовым террасам, сфоткаться с мартышкой в Лесу Обезьян, забраться на вулкан, искупаться в водопадах и — да, была такая мечта — провести ночь на обзорной экскурсии, где показывают светящиеся пляжи. Фосфоресценция планктона. Волны, как будто с волшебной пылью…

Что-то во всём этом для меня было сказочным, сакральным — эдаким воплощением детской мечты.

Этот отпуск мы придумали в честь круглой даты — десятилетия нашего брака. Хотя, если быть точной, придумала его я. Коля просто великодушно согласился лететь.

Я оплатила всё сама. Подобрала тур. Купила страховки. Даже заказала Коленьке новую доску. Он сиял, когда мы садились в самолёт. А я… я надеялась... Как последняя дура надеялась, что, может быть, мы и правда перезапустимся. Что смена картинки, океан и тропическое тепло отогреют не только тело, но и отношения.

Мы прилетели в понедельник. Влажный воздух обволакивал, пахло морем и манго. В первый день я просто смотрела. На пальмы, на рыб в фонтане у отеля, на улыбки местных жителей.

Коля — на девушек в купальниках.

В первый же вечер он ушёл в бар. «Познакомиться с серферами». Вернулся ближе к двум — пьяный, довольный, с коктейлем в пластиковом стакане. Я промолчала.

На второй день Коленька записался в серф-школу.

— Это будет круто, — сиял он. — Я всю жизнь мечтал. У них такой инструктор — Рахул. Или Раджул. Он как Будда, только с прессом!

Не удосужившись поинтересоваться моими планами, муженёк прихватил свой новый сёрф и ушёл кататься.

А я в гордом одиночестве поплелась на завтрак. Потом бродила по пляжу, пока он носился по волнам. И знаете, это было… не так уж и плохо. Мне не нужно было никуда бежать. Не нужно было всё успевать и кому-то угождать.

Я просто… жила.

На третий день я купила билет на ночную экскурсию: на пляж Джимбаран, где вода светится в темноте, если её потревожить. Пляж с фосфоресцирующим планктоном. Мечта.

Коля ухмыльнулся:

— В шесть вечера выезд? Я, может, не поеду. Хочется просто отдохнуть.

— Я купила два билета.

— Ну… посмотрим.

Он вернулся в номер в четыре часа дня, уставший, в соляных разводах на коже.

— Плохо мне… — застонал, падая на диван. — Кажется, отравился.

Я нахмурилась.

— Серьёзно?

— Ага. Я не поеду, — заявил Коля, драматично прижав ладонь ко лбу. — Меня тошнит, голова болит, живот крутит. Я, видимо, не то съел. В туалет бегаю… ужас. Эта лапша… она была подозрительной. Или арбуз? Да! Точно! Арбуз! А может и то и другое...

Он бледно улыбнулся, не поднимаясь с дивана, рядом с которым валялась его новая доска.

Я не знала, верить или нет. Он выглядел довольно… живым. Но что мне было делать? Броситься на него с кулаками?

— Коля… — начала было я.

Но он уже стонал:

— Боже, я разваливаюсь. Мне нужно поспать или просто умру. Ты езжай одна, правда. Я не хочу портить тебе вечер. Развейся. Исполни мечту.

Отравление йогой

— Да чтоб ты подавилась моим экраном! — выдохнула я и понимая, что проиграла краснозадой в одни ворота, понуро побрела назад.

Когда вернулась на место привала, экскурсию уже отменили. Что-то случилось с автобусом. Гид как раз раздавал извинения и обещания вернуть деньги.

Я уже даже не злилась. Мне было ну вот совсем пофиг. Все мысли занимал утраченный гаджет. В нём осталось всё: важные контакты, заметки по работе, дорогие сердцу фото и видео...

Проклиная на чем свет стоит хвостатого вора, я загрузилась в такси и, нахохлившись словно чумная птица, угрюмо пялилась на проплывающие за окном пейзажи, сочиняя гневную речь на тему «никогда больше не притворяйся умирающим, если не хочешь стать вдовцом».

Яркие краски уже не радовали. Настроение было испорчено окончательно и бесповоротно.

В отель мы приехали ближе к девяти. Я поднялась на свой этаж. В коридоре было тихо. Свет приглушён, мягкий ковролин под ногами поглощал звук шагов.

Я достала ключ-карту, открыла дверь в наш с Коленькой номер и на секунду почувствовала облегчение. Всё казалось обычным: шторы наполовину задёрнуты, кондиционер гудит, чемоданы в углу.

— Коля?..

Ответа не было.

Я сделала пару шагов, на ходу скидывая босоножки. Свет не горел — только лёгкий розоватый отсвет от лампы на балконе.

И тут я услышала.

Смех. Хриплый, с придыханием. И… шлёпающий звук. Как будто кто-то хлопает по подушке. Или…

Я застыла.

— О, да… — женский голос. Высокий. С акцентом.

Я медленно пошла вперёд, словно в замедленной съёмке. Открытая дверь в спальню распахнулась и мир, как говорится, рухнул.

На белоснежных простынях выгибалась йогиня. Та самая, что вела утренние практики на пляже. Её белый топ сейчас валялся на полу, впрочем как и вся прочая одежда. Коля пристроился сзади. Без шорт. В позиции «я просветлённый, принимаю поток».

Он двигался. Размеренно. Глубоко. С шумом.

Я стояла в дверях. Липкая от жары. С грязью на ногах. Босиком, одной рукой сжимая ремешок рюкзака, другой — бессознательно отгоняя комара.

Пульс ушёл в пятки. Мир сузился до точки, где Коля, которого я кормила, поила и любила десять лет, трахал постороннюю женщину в нашем номере. В нашей постели. На наших простынях.

Они не торопились. Она хихикала. Он рычал.

Мерзавцы так увлеклись, что даже не сразу меня заметили.

— Коленька, — произнесла я тихо. — Ты выздоровел?

Они вздрогнули. Йогиня вскрикнула, хватаясь за простыню. Коля повернулся и моментально прервал свою «херопрактику», накрыв причинное место подушкой.

Я молча смотрела.

И вдруг всё стало невыносимо смешно. И больно. Одновременно.

— Ну что ж, — сказала я, — Рада, что тебе полегчало. Арбуз, говоришь, не пошёл?

Он покраснел.

— Это… это не то, что ты думаешь!

— Правда? — я склонила голову, — А что тогда? Медитация глубокого проникновения?

Йогиня попыталась встать, запуталась в простыне и кулем упала обратно на постель.

— Прости… — пробормотал Коля. — Я… Я просто… Ты ушла…

— Да, я ушла. На экскурсию. Потому что ты изображал умирающего от лапши. Не забыл?

Йогиня нервно хохотнула, Коля вздрогнул, а я зябко поежилась и подошла ближе…

Шавасана с полным погружением

Меня так и подмывало вцепиться в разноцветные пакли сексапильной гуру. Ух, я бы ей волосенки-то до последнего повыдергивала!

— Стоп, Кира! Даже не вздумай опускаться до их уровня! — рыкнула на себя, сжала кулаки и до боли всадила ногти в ладони, — Так, виду не подавай. Притворись, что хочешь взять что-то из шкафа.

Помогло. Боль отрезвила.

Закусив губу и высоко вздернув нос, я с достоинством королевы продефилировала мимо. Сдернула с вешалки Колину рубашку и набросила себе на плечи.

Вероятно вид у меня был самый что ни на есть воинственный, так как Коля замер и резко отпрянул, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

— Просто… уточняю: ты, после моего отъезда, ещё долго при смерти лежал? Или сразу поскакал за помощью наставницы? Сколько это всё у вас длится?

— Кира…

— Сколько, Коля? Как давно ты прорабатываешь эту…? — я кивнула в сторону выпучившей глаза йогини, — Сколько времени это гадство продолжается? Признавайся! Ты сразу, с самолёта, в шавасану упал?

— Кирочка, это ничего не значит…

— Конечно, — я усмехнулась. — Это просто случайность. Споткнулся, промахнулся и случайно оказался у неё в…

Я обернулась к девушке.

— А ты, случаем, не целительница? Излечиваешь страждущих через… глубокие духовные проникновения?

Она что-то пробормотала по-английски, сгребая в охапку нижнее бельё.

Коля соскочил с кровати, сделал шаг ко мне. Я подняла ладонь.

— Не надо! Даже не вздумай ко мне прикасаться!

Он остановился и отвёл взгляд. Я почувствовала, как руки дрожат. Но я не хотела плакать. Нет! Только не при этих! Ни за что на свете!

— Я… я думал, что ты приедешь позже!

— Вот значит как? Ну это многое объясняет, — хмыкнула я и продолжила, с тем спокойствием, которое предшествует урагану, — Коленька, ты не переживай — у тебя ещё будет уйма времени, чтобы объясниться. Особенно перед своей новой гуру. А я… я, пожалуй, пойду подумать. Куда-нибудь подальше отсюда.

Он застыл. Я посмотрела на него. На это тело, которым он так гордился. На лицо, которое раньше казалось мне таким родным.

И вдруг — всё. Ничего не осталось: только пустота.

Я вышла, не хлопнув дверью (Это было бы слишком банально). Я просто закрыла её: медленно, плотно...

Окончательно.

Спустилась босиком по лестнице.

У ресепшена было пусто. Я пошла мимо, по направлению к пляжу. К тёплой, солёной ночи. К шуму волн…

Асфальт был тёплым от дневного солнца, но я едва это чувствовала. Внутри было пусто. Словно что-то выжгло все эмоции, оставив только звонкую тишину.

Я не плакала. Хотя где-то в груди уже собиралось тугая и хриплая горечь. Но пока слёз не было. Пока были только шаги: один за другим, как на автомате.

До пляжа было минут семь. Я шла, как во сне. Проходила мимо кафе, где смеялись парочки, мимо лавки с кокосами, мимо женщины с крошечной собачкой, которая, на миг, бросила взгляд на моё лицо и тут же поспешно отвернулась.

Я вышла на песок. Ближе к воде он был прохладный, будто ночь уже начала утюжить берег.

Волны шептали, звали.

Я стояла и тупо глядела на океан.

Что делать? Вернуться? Кричать? Устроить истерику? Запереться в номере, собрать вещи и улететь первым же рейсом?

Нет!

Я просто… вошла в воду.

Платье прилипло к ногам. Лёгкая ткань колыхалась, как водоросли. Я ступала медленно. Заходила всё глубже и глубже: по щиколотку, по колено, по бёдра...

Вода обнимала меня. Ласково слизывала с тела пот, пыль и грязь.

Я закрыла глаза.

Не знаю, что конкретно надеялась почувствовать. Возможно боль... Или ясность мысли... Или, может быть, просто хотела, чтобы океан смыл всё:

Меня. Его. Десять безвозвратно потерянных лет. Иллюзии и осколки разбитой мечты.

— Урод, — прошептала я. — Красивый, лживый, пустой урод!

Я поплыла.

Медленно, неторопливо, бесцельно. Просто хотелось отвлечься, уйти подальше от берега, от отеля, от реальности, где всё развалилось за одну ночь.

Вода была неожиданно тёплой, ласковой, как будто хотела утешить.

Сделав пару-тройку гребков, я перевернулась на спину. Лежала и глядела в небо. Надо мной, как россыпь соли, серебрились первые звёзды. Горизонт алел тонкой кроваво-розовой полосой — последние секунды заката. Красиво. До боли.

Я закрыла глаза. Вдохнула глубоко, пытаясь вытеснить разъедающую боль красотой и ароматами окружающего рая.

И вдруг…

Что-то явственно коснулось моей лодыжки.

Я вздрогнула. Сердце сбилось. Повернула голову — никого. Пусто. Только мягкие волны и сгущающаяся темнота.

Воспаленное воображение тут же подкинуло картинку выступающего из воды треугольного плавника. Зябко поежась я решила, что с водными процедурами на сегодня пора заканчивать. Я конечно расстроенна, но не до такой степени, чтобы акул прикармливать.

Перевернувшись на живот я активно заработала руками, направляясь в сторону берега.

И тут меня коснулись снова.

И, на этот раз, не просто коснулись. Схватили!

Пальцы, — холодные, влажные — сжались, как тиски на лодыжках.

Мозг взорвался паникой.

Я хотела закричать, но воздуха не хватало — горло перекрыл мучительный спазм.

— Ииии, — сипло выдохнула я, но тут же попыталась найти рациональное объяснение происходящему, — Не ссы, Кира и не придумывай ерунды. Это обычные водоросли. Просто слишком плотные. По ощущениям ну совсем, как… Человеческая кожа? Да, похоже, но… но… О боже, да кого я обманываю?! Ежу же понятно, что это… руки!

Извините, вы меня не туда разбудили…

Сначала было… тепло.

Даже не так: был жар. Он лизнул кожу, будто огонь коснулся изнутри, но потом резко отступил, оставив после себя пустоту и леденящее ничто. Всё растворилось: звуки, свет, память. Я не чувствовала себя. Только всепоглощающий холод. И тьму.

Я не знала, где нахожусь. Тело словно не принадлежало мне, оно было тяжёлым, неподвижным, как будто налитое свинцом. Где-то в глубине затылка пульсировал тупой, отрывистый гул.

Холод. Он вгрызался в меня, как тысячи крохотных лезвий. Я ощущала, как ледяные капли стекали по коже, будто у самой души отнимали тепло.

Где-то далеко, как сквозь вату, раздался голос. Мужской. Резкий, глубокий, словно обёрнутый бархатом.

— Вытащить!

Рывок. Меня потянули вверх. Я не могла пошевелиться, не могла поднять веки. Только чувствовала, как мокрая кожа касается осклизлой, холодной стены. Узкое, замкнутое пространство. Камень и вода. Колодец?

Связанные запястья болезненно тянуло. Хотелось закричать — но даже горло было не моё.

И вдруг — тепло. Касание.

Грубое, властное, неосторожное. Не ветер. Не воображение. Рука. Настоящая, живая, сильная. Сухие, горячие пальцы обхватили мои запястья, чуть сжали, будто проверяя пульс, и я, почти машинально, ответила неконтролируемой дрожью.

Обжигающие ладони подхватили меня под спину и колени, подняли без усилия. Мужчина, не обращая внимания на воду, прижал моё закостеневшее тело к груди и понёс прочь, подальше от ледяного мрака.

Мысль всплыла медленно, как пузырь со дна: я жива.

Я безуспешно попыталась открыть глаза. Веки налились свинцом, тело словно заковали в сонный панцирь. Я не могла пошевелиться, не могла сказать ни слова. Но прикосновение чужих рук ощущалось отчётливо — живое, тёплое, реальное до дрожи.

Я чувствовала, как он сжимает меня в объятиях — слишком крепко, чтобы это можно было назвать формальностью. А через мгновение меня осторожно опустили на что-то твёрдое, шероховатое. Скамья? Камень? Холодный, сырой, как сама реальность, в которую я только что рухнула.

— Сейчас я её осмотрю, — произнёс тот же голос, — Метка может быть внешне не видна, но вполне определима на ощупь.

Его голос скользнул по нервам, как смычок по туго натянутой струне. Густой, глубокий, будто тёмное вино: терпкий, обжигающий, с горько-пьянящим послевкусием. От его звучания меж лопаток прошёл тонкий, холодный ток.

Мой спаситель наклонился, придвинулся ближе. Я ощутила его запах. Древесный, горьковато-дымный, с примесью тёплого железа и чего-то тревожно-пряного. Пахло мужчиной. Неведомым, диким, как лесной зверь, как что-то, от чего стоит бежать… но вместо этого хочется дотронуться.

Я чуть дёрнулась — внутренне, не телом — тело по-прежнему оставалось неподвижным, но где-то внутри меня пронёсся всполох.

Мужские ладони огладили шею, коснулись ключиц. Тёплые, большие, крепкие — они заскользили ниже, дошли до груди, задержались ощупывая: нежно, но требовательно. Неторопливо, взвешенно, со знанием дела, пальцы заскользили по коже, и я вдруг ощутила, как изнутри вверх поднимается волна чего-то жаркого, беспокойного.

Я не могла пошевелиться. Но тело уже не слушалось разума.

Грудь отзывалась на эту странную ласку острой, пульсирующей чувствительностью. Кажется что мой мучитель тоже чувствовал это, потому что вновь и вновь касался тех же точек — каждый раз чуть сильнее, грубее, напористее.

Мои соски напряглись. Острые, упругие, вызывающе затвердевшие. Я бы сжалась в комочек, если бы могла. Прикрылась бы, заслонилась от этой сладкой пытки. Но всё, что мне оставалось: чувствовать.

Пальцы скользнули по рёбрам и двинулись вниз, к животу. Его движения стали осторожными, почти нежными. Но в них чувствовалось что-то… хищное и пугающе неравнодушное.

Где-то на краю сознания я пыталась остановить — нет, не его, — себя. Свою реакцию. Но было поздно. Я ощущала, как низ живота наливается тяжестью, как там, внутри, зарождается пульсация: влажная, голодная, зовущая.

Я не знала, кто он.

Не помнила, кто я.

Но моему телу были не важны такие мелочи — оно жаждало этой ласки, этих прикосновений.

Сердце замерло, когда он коснулся внутренней стороны бедра. Бессовестно, напористо, нагло развёл мои ноги.

У меня перехватило дыхание.

Я почувствовала, как что-то внизу вспыхивает жаром. Пульсация. Влажность. Желание. Тело как чужое, парализованное, но оно… хотело его. Я хотела его!

Он продолжал с той опасной деликатностью, от которой перехватывало дыхание. Пальцы скользнули меж моих разведенных ног и затаились в преддверии самого уязвимого, трепетного места.

В глубине меня всё отозвалось, полыхнуло и взорвалось ослепительным каскадом искр.

И в этот миг он замер.

Я ощутила, как мужчина напрягся, как сбилось его дыхание.

Чёрт возьми, он чувствовал то же, что и я!

Он знал!

Оглушенная этим откровением, я не могла выдохнуть ровно.

Пальцы опять пришли в движение. Они двигались медленно, почти обнимая кожу.

Я едва не застонала.

Какой странный, волнующий сон…

Никогда прежде мне не снилось ничего подобного.

Он осторожно перевернул меня на живот. Холод камня обжёг грудь, когда соски коснулись шершавой поверхности — дыхание перехватило. Но уже в следующую секунду холод отступил: внутри вспыхнул огонь, жадный и неудержимый.

Мягко, но уверенно мой неведомый мучитель провёл рукой вдоль позвоночника. Затем склонился ближе, навис надо мной — так близко, что его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мне щеку. Губы почти коснулись уха… По шее пробежала дрожь, тело откликнулось мгновенно — я изогнулась, едва заметно, без слов умоляя о продолжении.

Голая правда

Мы застыли, словно прелюбодеи застуканные в самый разгар греха.

Он пришёл в себя первым. Резко отдёрнул руки, отпрянул, замер надо мной — неподвижный, немой, будто и сам не верил в то, что только что между нами происходило.

— Вот так вот, значит? — обиженно подумала я, — Распалил даму и в кусты?! Типа, делаем вид, что ни при чём? А как же я? Обо мне ты подумал? Эх! Даже в фантазиях не мужчины, а одно сплошное разочарование…

Мой внутренний монолог остался без ответа. Тишина затянулась.

— К’сар Ван’Риальд, Вы нашли то, что искали? — несколько раздраженно спросил всё тот же властный голос, — Дрейкор, да что с Вами? Вы нашли метку?!

Дрейкор? Кхм… Какое необычное имя. Но, пожалуй, оно ему подходит…

Дрейкор откашлялся и спустя несколько секунд произнес — хрипло, надрывно, будто слова царапали ему горло:

— Нет, Ваша Светлость. Метки… нет.

Сон явно свернул куда-то не туда…

— Чего, пардоньте? Какой ещё такой метки?! И какого лешего в мои сладкие грёзы влез кто-то третий?!

Несколько секунд стояла тишина. Густая, почти благоговейная. Почти интимная.

А потом всё разом рухнуло — мир взорвался криками:

— Что?! Этого не может быть!

— О, боги!

— Бедняжка! Такой позор!

— Что же с ней теперь будет?!

— Значит, всё зря?

— Вот тебе и ведьма!

Гвалт. Шум. Путающиеся друг с другом возгласы. Ропот. Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то хихикнул. Сдавленно и неуместно...

А я… я всё ещё лежала. Тело покалывало, кожа липла от пота. Всё вокруг стремительно становилось чужим, враждебным, как будто я выпала из собственного сна и приземлилась в чужой кошмар.

И тут до меня начало доходить…

Никакой это не сон!

Сердце ухнуло в пустоту. Я резко села и распахнула глаза.

Веки налились тяжестью, как после долгой лихорадки. Всё плыло. Свет ослеплял. Воздух был плотным, тягучим, пропитанным воском и мускусными благовониями.

Я втянула его в себя — и тут же чихнула с такой силой, что где-то в углу, кажется, зашаталась свеча.

— Ну вот, — пробормотала я сипло, — Отлично! Аллергия на свечки… Сейчас ещё передумают и ведьмой признают. Тогда уж точно можно будет сказать, что план на день выполнен.

Однако долго расстраиваться мне не пришлось — визуал вытеснил все прочие мысли. Первое, что я увидела, — лица. Десятки лиц. Целая толпа!

Женщины в пышных платьях. Мужчины в камзолах. Кто-то сидел, кто-то стоял, но все, как один, смотрели на меня.

Женские взгляды были сдержанными. В большинстве своём, холодными и презрительными. Кто-то отворачивался, кто-то прятал усмешки за кружевными веерами. Одна — совсем юная — всхлипывала тихо, с искренним, беспомощным сочувствием.

Мужчины смотрели иначе. В упор. С наслаждением. Их взгляды липли к коже, как назойливые насекомые. В них отражались похоть, голод и беззастенчивое любопытство.

Среди прочих зевак, особенно выделяется троица, сидящая на возвышении в троноподобных креслах.

Ну конечно. Даже в новом мире всегда найдутся те, кто сидит выше остальных, причём буквально.

Первый — мужчина в строгой, инкрустированной рубинами короне. Высокий, тёмноволосый, с бородой и лицом, которым, кажется, можно влёгкую стены прошибать. Не улыбается. Вообще. Вид у него такой, будто он лично оплатил постройку этого амфитеатра и уже жалеет об этом.

Рядом — женщина. Светлые волосы, идеальная осанка, лицо как оттиск из монетного двора. Усыпанная бриллиантами корона сверкает, словно совесть после исповеди. Но взгляд не надменный… спокойный, лучащийся странной мягкостью, почти состраданием. Или мне просто очень хочется всё это в нём увидеть...

Третий — молодой парень, лет двадцати. Красивый, как картинка с обложки «Пособия по высокомерию». Темноволосый, холёный. Глядит на меня, как на мусор, который по ошибке доставили в золотом ларце. В его взгляде была такая брезгливость, что я почти извинилась внутренне за то, что дышу.

Отлично! Видимо, я пришлась не по нраву местному принцу. Ничего не скажешь: хорошее начало — лучше некуда!

Торопливо отведя взгляд я посмотрела вниз.

Я…

Я голая!

Никакой ткани. Даже фигового листочка нет. Ничего, кроме каменной скамьи подо мной и десятков прицельных, скользких взглядов.

Прекрасно! Можно сказать, что всё идёт по плану. Если бы, конечно, мой план включал в себя публичное унижение в антураже из камня и удушающих благовоний…

Тааак, а это ещё что такое?!

Длинные каштановые волосы мокрыми прядями прилипли к телу…

Каштановые?!

Эти гады мне волосы нарастили, что ли?

У меня, вообще-то, уже три года как было холодное белое каре: модное, острое, с оттенком «ну держитесь, смерды, сейчас я вам всё популярно объясню»…

Он — тот самый, кто только что касался меня, исследовал, доводил до грани — невозмутимо стоял рядом. В полной экипировке: чёрные кожаные штаны, простая, но безукоризненно чистая белая рубашка, поверх — тёмная бархатная накидка с капюшоном, тяжёлая, строгая, без украшений.

Высокий, с прямой осанкой и широкими плечами. Фигура — крепкая, выносливая, собранная. В нём чувствовалась сдержанная мощь, как в звере на привязи: не поза, не позёрство, а сила, к которой привыкли — и которой опасаются.

Никакой он не русал и не плод воображения! Вполне себе настоящий, живой мужик.

Да к тому же такой, что просто дух вышибает!

Лицо бледное, застывшее как у статуи, но в глазах ещё плещутся искры затухающего пожара.

— Я приношу свои извинения… леди Киария, — говорит он громко, с хрипотцой, нервно сжимая кулаки, — Вы не ведьма. Объявляю Вас оправданной по всем пунктам обвинений…

Лучше плащ дракона, чем поцелуй змеи. 1

Сознание вернулось медленно. Без драматизма, без вспышек света и криков богов. Просто я вдруг поняла, что дышу. Ощутила, лежу на чем-то мягком, пуховом. Что чувствую, как по коже тянется ткань: плотная, немного шершавой выделки. Не простыня. Что-то тяжёлое. Тёплое. Пахнущее… Дрейкором.

Я чуть шевельнулась и тут же вцепилась в это «что-то» покрепче. Ага. Вот и оно — трофей. Единственная стабильность в этом диком мире, где тебя могут раздеть посреди площади и лапать при свидетелях. Плащ. Огромный, кожаный, не мой, но теперь и не его.

Он пах не лавандой и не розами — и слава богам. Он пах… как должен пахнуть мужчина, который носит кожаный плащ и командует людьми так, будто не привык к возражениям. Запах был тёплый, сухой, немного пряный — смесь дыма, кожи и чего-то едва уловимо обжигающего. Что-то в нём цепляло. И оставалось на пальцах.

Не важно. Даже если я и сошла с ума, это не отменяло того, что в нём было куда больше тепла, чем во всей этой огромной постели с её винным балдахином и наволочками, гладкими и скользкими, как спина гадюки.

Отдавать свой трофей я не собиралась. Никому!

И если вдруг мне скажут, что по протоколу он должен быть возвращён инквизитору — я буду отстаивать его с боем.

Теперь это был мой плащ! Моя защита. Мой кокон. Мой демонстративный плевок в лицо всем, кто смотрел на меня, как на опозоренную невесту.

Дверь приоткрылась. Я мигом зажмурилась, машинально изобразив спящую. Даже подумать не успела — тело среагировало само, как будто по команде.

Навык явно был не мой. То ли Киария так часто притворялась, то ли её жизнь действительно была… напряжённой. Интересно, кого она так боялась, что научилась отключаться по первому скрипу двери?

В комнате повисла тишина. Потом — шаги. Тихие, уверенные. Пол под каблуками отозвался глухим скрипом, как будто заранее понимал, кто вошёл. Воздух вокруг словно стал плотнее — не угрожающе, но тяжело. Как будто вместе с человеком в помещение вошел и его ранг.

— Киария… — голос мужской, глубокий, сдержанный, немного хрипловатый. — Доченька… ты проснулась?

Вот и он. «Папочка».

Я медленно приоткрыла один глаз — осторожно, будто проверяла: кто там и с чем. Передо мной стоял мужчина, способный одной спиной затмить окно. Высокий, широкоплечий, в парадном мундире, который будто сам держал стойку. Орлиный профиль, резкие черты, а по щекам — предательские пятна, как от внутреннего перегрева. На пальцах перстни, руки большие, но в этот момент — чуть дрожащие. И при всём этом внушительном антураже… смотрел он на меня с такой мягкостью, что на мгновение стало не по себе.

— Как ты себя чувствуешь? — Голос стал ниже, тише. Почти по-домашнему. — Болит что-нибудь?

Я моргнула.

— Только если кто-нибудь попробует забрать мой плащ.

Он остановился, будто не сразу понял, о чём я. Потом усмехнулся — чуть, уголком губ.

— И в мыслях не было. Ох, доченька… — Он качнул головой, усмехнулся. — Только ты могла закутаться в инквизиторский плащ, как в любимый плед, и лежать с таким видом, будто охраняешь фамильные драгоценности.

— Ну да. Я теперь специалист по охране частной собственности.

Он аккуратно опустился на край кровати. Место занял немало, но от него шло не давление — тепло. Такое, от которого на секунду хочется расслабиться, даже если ты сжата, как пружина.

— Мы переживали, — сказал он тише. — Твоя… мачеха особенно.

Ага. Вот оно. При слове «мачеха» в его голосе что-то дрогнуло. Не страх — нет. Осторожность. Такая, как будто он говорил не о женщине, а о слишком чувствительном механизме. Или о вазе из чистого льда — хрупкой и способной зарезать.

— Правда? — Я вскинула брови. — А я была уверена, она открыла шампанское.

Он неловко кашлянул, будто хотел что-то добавить, но передумал. Рядом с ним я чувствовала себя то ли школьницей, попавшей на собрание директоров, то ли актрисой, которую внезапно вытолкнули на сцену без сценария.

— Она переживает за твою репутацию, Киария. И за честь семьи.

— Конечно, — кивнула я. — Дай угадаю! Особенно за ту часть семьи, что смотрится в зеркало чаще остальных?

Он чуть скосил взгляд в сторону, словно и сам понимал, как это звучит. Было даже что-то трогательное в том, как этот мощный, влиятельный человек растерялся от одного колкого замечания своей «дочери».

И как раз в этот момент дверь распахнулась. Без стука, без паузы — так входят только те, кто уверен: мир принадлежит им.

Мачеха.

Она появилась в дверях стремительно и бесшумно, как сквозняк, а аромат её духов добрался до меня раньше, чем голос.

Белое шёлковое платье, причёска без единого изъяна — она выглядела так, словно только что сошла с парадного портрета. Взгляд холодный, размеренный, но за его спокойствием пряталась хищная внимательность.

— Киария, дитя моё, — протянула она, подойдя ближе и оценивающе глянув на меня, укутанную в плащ, — Ну, хоть дышишь. Уже радует…

— Ага. Даже разговариваю. Осталось только научиться летать.

Она устроилась в кресле у изножья кровати, плавно, как на приёме, не спеша и с выверенной грацией. Закинула ногу на ногу, и шёлк её платья тихо зашуршал.

Отец тут же поднялся — резко, почти торопливо.

— Я… оставлю вас наедине, девочки, — пробормотал он и направился к двери, — Не хочу мешать вашим женским секретикам…

Я видела, как он мельком посмотрел на жену — быстрый, почти рефлекторный взгляд. Как будто ждал разрешения. Та лишь кивнула, и он, несмотря на свои габариты и титул, выскользнул из комнаты, как провинившийся паж.

Я обернулась к ней.

— Смотрю, ты хорошо держишься, — произнесла она, словно между делом. — Неожиданно. Учитывая… всё это.

Часть 2

— Простите…

Она приподняла голову, словно не поверила в то, что услышала.

— Ты это… мне?

— Вам, — уточнила я с самой безобидной и детской улыбкой, на какую было способно это новое лицо. Глаза чуть распахнуты, губы мягко сложены — набор «я ни в чём не виновата» в действии.

Мачеха ответила не сразу. Сначала просто смотрела: пристально, с интересом, как будто разглядывала редкую породу зверька, который вдруг заговорил. Потом неторопливо опустилась в кресло и скрестила ноги, не отводя от меня испытующего взгляда.

— Значит, ты всё же помнишь, кто я?

— Конечно, — кивнула я, выдержав паузу. — Мачеха.

— Я — жена твоего отца, — холодно уточнила она.

— Ну да. Это и называется — мачеха, — не менее спокойно отозвалась я.

А по совместительству — мастер пассивной агрессии, чемпион по ядовитым интонациям и, вполне себе возможно, почетный председатель клуба «Улыбнись и унизь»…

Она прищурилась, вглядываясь в меня, будто пыталась рассмотреть что-то, что не укладывалось в привычную картину.

— В твоих глазах появилось что-то новое, Киария.

— Свет? — осторожно предположила я.

— Заносчивость, — отрезала она.

— Возможно, это просто свет застрял где-то в заносе, — вздохнула я. — Бывает…

Она посмотрела чуть дольше, чем требовалось. Потом медленно встала.

— Нам стоит поговорить ещё раз. Когда ты окончательно придёшь в себя, — произнесла она ровно, но с холодной настороженностью. — А то вдруг это не последствия потрясения, а банальная глупость. Или, чего хуже, чьё-то влияние.

Я чуть склонила голову и уточнила невинно:

— Инквизитора?

— Ну например. Это же после «общения» с ним ты сама на себя не похожа, — её голос стал ледяным. — И послушай внимательно: держи своё безумие в руках. Если ты при ком-нибудь вздумаешь назвать нас ровесницами или выдашь ещё какую-нибудь чушь — тебе не поздоровится... Ты меня поняла? Ты сейчас в уязвимом положении: любое неверное слово может спровоцировать новый скандал.

Я кивнула, едва сдерживая усмешку:

— Отлично. Как раз соскучилась по светским скандалам. Интриги, драма — всё как я люблю.

Она ничего не ответила. Просто встала, развернулась и размеренным шагом зашагала к дверям: спина прямая, как стальная шпага.

Уже на пороге обернулась:

— Соберись с мыслями, Киария. Или мне придётся позвать лекаря. А если это окажется не в его компетенции — жреца.

Едва за ней закрылась дверь, я откинулась на подушки и, кажется, впервые за всё это время по-настоящему вдохнула. Глубоко. До самого дна лёгких.

Ладно. Теперь хоть что-то стало ясно. Я не просто в чужом теле — я в теле знатной девушки, дочери влиятельного лорда, в мире, где за косой взгляд могут вырвать язык, а за неудачную шутку — упечь в лечебницу.

Похоже, мой «отец» не последний человек при дворе. Иначе как объяснить, что его дочь помолвлена с самим принцем? Но вот что не укладывалось в голове: если их род действительно так уважаем, почему Киарии позволили пройти через подобное унижение? Почему никто не остановил эту показательную расправу — ни отец, сидящий в первом ряду, ни жених, восседавший на троне рядом с королевской четой? Они же всё видели. И просто… смотрели.

Что там сказал этот эффектный инквизитор? «Вы не ведьма. Все обвинения сняты…»

Любопытно, однако. Особенно если учесть, что подобные обвинения просто так не возникают. Кто же их выдвинул?

У меня был только один реальный кандидат.

Мачеха. Она явно меня ненавидит — я это знала почти с уверенностью. Откуда пришло это чувство, сказать трудно… Возможно, где-то в глубине осталась тень воспоминаний прежней Киарии. Но внутреннее убеждение было непреложным: с этой женщиной нужно быть крайне осторожной.

И при таких здешних порядках — с купелями, инквизиторами и публичными «проверками» — никто, особенно она, не должен узнать, что я не та, за кого меня принимают.

Стать местной версией Жанны Д’Арк как-то совсем не входило в мои планы.

После того как мачеха вышла, в комнате воцарила полная тишина. Та самая, в которой слышишь каждый удар собственного сердца.

Сердце Киарии — моё сердце — стучало оглушительно. Не от страха, а от злой, торжествующей радости. Я выстояла! И не просто выстояла, а вышла победительницей.

Хотелось закричать этой змеюге вслед: «Занавес, актрисулька! И аплодисменты новой приме. Я тебя переиграла. Завидуй!» Но я просто сжала плащ ещё крепче. Как знамя. Как броню.

И, конечно же, именно в этот момент дверь снова отворилась. Я только закатила глаза к потолку и пробормотала:

— Да вы издеваетесь?!

Но на пороге стояла уже не хищная львица в шелках, а испуганная мышка. Добродушная, кругленькая, с детским лицом и тревогой в глазах. Она неловко сжала руки перед собой, будто не знала, куда их деть, и тут же потупилась.

Фартук на ней был безупречно белым — до такой степени, что хотелось спросить, не магия ли тут замешана.

— Простите, сьера… что без стука. Мне сказали… Вам пора.

— Пора что? — я приподнялась и прижала к себе плащ, не сводя с неё подозрительного взгляда.

— В ванную, — прошептала она, как будто предлагала мне отправиться на казнь. — Всё готово. Травы настоялись. Ароматы подобраны. Я провожу…

Я глубоко вдохнула.

Ванна — звучит почти соблазнительно. Тепло, чистота, ароматные масла… Но в этом мире за чистотой может скрываться что угодно. Например, слуга с ледяным тазом за дверью, готовый внезапно устроить мне очередной «очищающий ритуал». Учитывая фантазию местных, ничему удивляться уже не стоило.

Часть 3

Корсет внесли аккуратно, почти с благоговением. На подушке, как будто это была не часть одежды, а фамильная реликвия. Я уставилась на него с лёгким ужасом.

— Сьера Киария, — произнесла служанка постарше, полная, сдержанная, та, что помогала мне в ванной. — Простите, но платье не ляжет как следует без корсета.

— Тогда, может, стоит сшить платье, которое не требует жертв, — отозвалась я. — Корсеты, по-моему, придумал человек с проблемами. Или женщина, которую когда-то бросили, и теперь она решила, что все остальные тоже должны как следует пострадать.

— Но ведь у всех знатных дам… — осторожно подала голос младшая, та самая с веснушками и живыми глазами, что и принесла «сокровище» на подушке.

Я прищурилась, разглядывая девушку. Что-то в ней цепляло: не просто взгляд — взгляд с вопросами. С живым, пружинистым интересом, который она изо всех сил старалась прятать под вежливостью.

— А как тебя зовут? — спросила я чуть мягче.

— Рианна, сьера, — ответила она быстро, с лёгким румянцем. Улыбка почти вырвалась, но она успела её прикусить.

Я повернулась к старшей.

— А вас?

— Мельда, сьера Киария, — откликнулась та спокойно, тем ровным, тёплым тоном, который почему-то сразу вызывает ощущение уюта.

— Хорошо. Рианна. Мельда. — Я кивнула. — Слушайте сюда: с этого момента прошу звать меня просто Кира. Без всяких этих ваших сьер и прочих расшаркиваний. Так проще. И…

— Ох, сьера Киария, что Вы такое говорите?! — испуганно охнула Мельда, — Нельзя без «сьера»! Никак нельзя! Нас же за это до смерти высекут.

— Вот же! Да что это за мир такой?! Чуть что, так сразу убить или запытать норовят, — раздраженно подумала я и поспешила успокоить готовую разрыдаться Мельду:

— Ладно-ладно, не нужно так переживать. Не можете без сьеры, тогда давайте со сьерой.

Рианна оживилась:

— Как скажете, сьера Кира.

А Мельда выдохнула и кивнула:

— Примем к сведению, сьера Кира.

Я подняла палец:

— И на счёт корсета… Объявляю официально. В этом доме вводится новая мода. На дыхание. На целую грудную клетку. И на отсутствие синяков от шнуровки. По-крайней мере для меня.

Рианна хихикнула, но тут же прикусила губу. Мельда осталась невозмутимой, хотя, кажется, что-то едва заметно дрогнуло в уголках её рта.

— Сьера, вы уверены?

— Абсолютно. Я вообще намерена прожить долгую жизнь без реберных переломов. Надевайте платье как есть. Или я выйду в халате.

К счастью, платье село отлично. Плотно — да, но хотя бы не было ощущения, что меня пытаются сложить в три раза и затянуть лентой.

Причёску делали в четыре руки. Мельда работала сосредоточенно, уверенно, с расчёской в руках как с высокоточным инструментом: ни одного лишнего движения, всё чётко, спокойно, с опытом.

А Рианна… Рианна сияла, будто лично участвовала в коронации.

— У вас такие волосы… мм, настоящая радость для рук!

— Эти мягкие волны — о, это верный признак сильного характера. И страсти, между прочим.

— Такую косу я однажды делала баронессе Мелвар, но, честно говоря, у вас получилось даже лучше!

Я не знала, смеяться или всерьёз восхищаться её способностью комментировать каждое движение. Никакой показной почтительности, никакой холодной выучки. В ней было что-то настоящее. Живое. И мне это… нравилось.

***

Косу сплели необычную: у висков — туго, строго, а дальше она уходила набок, в сложный, почти кружевной узор. Стильно, но без пафоса. В ней было всё и сразу: и практичность, и тонкий вкус. Хоть на приём, хоть у камина посидеть.

Служанки любовались своей работой, переглядывались, как художники после особо удачного мазка. А я… я смотрела в зеркало и не могла отвести взгляд.

Да, не я это придумала, не намеренно к этому шла… но теперь это моё отражение. Моё лицо. Моё тело. И, надо сказать, смотрится оно впечатляюще.

— Готово, сьера Кира, — с гордостью заявила Рианна. — Вы прямо как с картины.

— Надеюсь не с той, что в подземелье у инквизитора висит, — пробормотала я.

Рианна захихикала, прикрывая рот ладонью, но тут же замерла, когда я чуть наклонилась вперёд и понизила голос, как будто собиралась поведать что-то запретное:

— Кстати… а ты, случайно, не можешь рассказать мне немного больше про этого самого Дрейкора?

Смеющееся выражение на её лице исчезло мгновенно. Улыбка, блеск в глазах — всё будто стерли по мановению руки. Рианна побледнела, неловко дёрнулась, шпилька выскользнула из её дрожащих пальцев и со звоном упала на пол.

— П-про кого?

— Про Дрейкора. К’сара Ван’Риальда, — уточнила я невозмутимо. — Ну, того, который местный начальник по пыткам и раскалённым железякам. Или что там у инквизиторов в должностной инструкции?

Я махнула рукой — вроде бы небрежно. А она смотрела на меня так, будто я произнесла не имя, а проклятие.

— Ну, давай же. Хочу знать о нём всё, — сказала я, глядя на неё пристально. — И не бойся: я же никому не выдам, что мы тут о великом и страшном Дрейкоре сплетничаем.

Старшая — Мельда — едва слышно шикнула, даже не поднимая головы. Рианна сглотнула.

— Это… это же Инквизитор, — прошептала она, почти не двигая губами. — Главный! К’сара Ван’Риальда боятся все. Даже Совет.

— Прекрасно, — кивнула я. — А если кто-то не боится?

Рианна посмотрела на меня так, будто я спросила, как добровольно зайти в пекло.

— Значит… он точно не местный, — сказала она шёпотом.

Уже ближе к истине.

— Ну так расскажи про него, — мягко подбодрила я. — Только, умоляю, без легенд в духе «одним взглядом испепелил стадо». Мне нужны факты. Или хоть что-то, похожее на них.

Маленькое потрясение в белокуром оформлении

Я уже почти проваливалась в дрему, когда в дверь постучали. Нерешительно. Как будто по ту сторону стоял не человек, а сомнение во плоти.

Ох, только не сейчас! Мысленно распрощавшись с минутой покоя, я приоткрыла один глаз.

— Киария?.. — голос был тонкий, неловкий, будто мышонок решился спросить дорогу у тигра.

Я не ответила. Просто села и натянула на плечи плащ Дрейкора — вдруг это как-то влияет на уровень угрозы. Надеялась, что гость передумает и исчезнет сам по себе.

Не исчез.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула… девочка. Нет, девушка. Очень юная. Такая тоненькая и бледная, что казалась сотканной из утреннего тумана. Белокурые волосы, огромные глаза, а на лице такое выражение, будто она заранее извиняется за своё существование.

Она выглядела так, будто за последние сутки пережила личную драму, парочку нервных срывов, ядерную катастрофу и нашествие зомби заодно, и теперь, изо всех сил, делала вид, что всё в порядке.

Тоненькая, как прутик, в платье, которое казалось на размер больше, с глазами на пол-лица и книгой, которую она сжимала так, будто держала в руках нечто среднее между талисманом и бронёй от всего зла на свете.

Лицо — до боли знакомое. Не в смысле «вспомнила, где видела», а в смысле «вот оно, живое доказательство, что гены мачехи не потерялись бесследно».

— У тебя… всё в порядке? — спросила она с порога, голосом, который, кажется, заранее готовился к худшему.

И застыла. Вся! От пяток до корней волос. Стоит изваянием, не моргает даже. Смотрит испуганно. Ни дать ни взять трепетная лань перед бензопилой.

— Ну… в целом, жива. Пока. С костра сбежала, волосы при мне, — хмыкнула я. — Заходи, раз пришла. Или ты просто на меня на прощание посмотреть?

Девушка вспыхнула, ойкнула, шагнула вперёд, и… кажется, потеряла контроль над собственным телом. Потому что дальше произошло то, чего я ну никак не ожидала.

Она метнулась ко мне, выронила книгу, и в следующую секунду повисла у меня на шее. Слёзы, горячее дыхание, дрожащие руки — полное комбо. Всё, как я люблю.

— Прости! — залопотала она бессвязно, — Прости меня, Киария! Я… я не смогла прийти! Я хотела, клянусь! Я знаю, что обещала быть с тобой там, но… но я потеряла сознание! В карете! Этот чёртов корсет! А потом… матушка велела отвезти меня домой… А я… Я так боялась!

Она всхлипывала взахлёб, прижимаясь ко мне всем своим худеньким тельцем, будто боялась, что если отпустит — я тут же исчезну.

— Я бы не пережила, если бы с тобой случилось что-то… страшное…

Я похлопала её по спине. Сначала осторожно, как по хрустальному бокалу. Потом уже смелее, с пониманием, что не разобьётся.

— Да чего уж там. Почти случилось. Но, как видишь, я упрямая. Не захотела поджариваться. У меня вообще стратегический план — дожить до седины и превратиться в легендарную бабуську, которую боится вся дворцовая прислуга.

Девушка вскинула на меня заплаканные глаза. И — о, чудо — чуть улыбнулась.

— А ты… ты даже шутишь…

— Ага. Это у меня механизм защиты такой. Сарказм вместо слёз. Очень удобно, особенно в моменты, когда все ожидают драму, а ты выдаёшь комедию.

Она шмыгнула носом и осторожно присела рядом, аккуратно расправляя подол платья.

— А ты… ты правда в порядке?

— Более чем, — кивнула я. — Вчера — костёр и трагедия, сегодня — приодели, причесали, напоили и почти дали поспать. Остался только ужин с королём — и день официально можно считать успешным.

Она снова улыбнулась. Тихо. И как-то очень… по-доброму.

Я пригляделась. Белокурая, с мягкими чертами и каким-то до обидного искренним выражением лица. В глазах — ни осуждения, ни страха. Только тревога. Такая, от которой сразу ясно: человек не против тебя — он за. До последнего.

Чужая… но тянется ко мне так, будто мы росли в одной кроватке и делили пирожные.

Хм.

— Слушай, а ты… вообще кто? — спросила я, прищурившись. — Прости, кажется, слегка приложилась головой. Имена всплывают с перебоями. Сейчас ориентируюсь больше по родинкам и степени родственной паники.

— Ты… ты меня не помнишь? — прошептала она, побледнев так, будто я вот-вот скажу: «На самом деле я из параллельного мира и просто арендую это тело по выходным».

Ну… в общем-то, близко к истине.

— Помню, конечно! — бодро откликнулась я. — Просто у меня с памятью сейчас квест. Одни имена всплывают, другие — на дне залипли. А ты у нас кто?

— Фиоланна… — тихо ответила она. — Но ты всегда звала меня Фия…

— Вот и зря, — я махнула рукой. — Фия звучит как имя для ручной козочки. Я тебя теперь буду звать Ланой. Или Ланочкой. Миленько же?

Она застыла, как будто я только что изменила её звёздную судьбу.

— Но… ты всегда…

— Всё течёт, всё меняется, — философски сообщила я. — Даже имена. Ну не переживай ты так. Лана тебе идёт. А я, между прочим, ведьма — мне положено переименовывать родственников под настроение.

Она хихикнула. Потом всхлипнула. Потом снова хихикнула — и снова чуть не расплакалась. В общем, Ланочка явно застряла где-то между «мне смешно» и «мне нужен платок».

— А он… он тебе не сделал больно? — вдруг выпалила она. — Этот… Инквизитор… Он ведь страшный. Все говорят, он ужасный. И жестокий…

— Ты про Дрейкора? — уточнила я, усмехнувшись. — Ну, страшный — это как посмотреть. Снаружи всё очень даже эстетично. Я бы сказала, красивее мужика в жизни не видела.

Фиоланна вспыхнула моментально. Щёки полыхнули, как уличные факелы.

— Киария! Ну как ты можешь такое говорить?!

— А что такого? — пожала я плечами. — Правда, что ли, глаза колет? Классный мужик. Мне бы такого! С плащом в комплекте. Хотя, не… плащ у меня уже есть. Так что можно и сразу без одежды. Если судить по первым наблюдениям — без неё он, кажется, даже выигрывает.