Попаданка для опального поэта

Глава 1

Ночная Москва пахнет пылью и бензином.

Этот запах въедается в легкие, когда несешься по пустынным переулкам, сдирая каблуки о брусчатку, которой в этом районе вообще быть не должно. Каблуки – моя ошибка. Дорогие туфли купила на распродаже в момент, когда казалось, что жизнь вот-вот наладится. Наивная.

Жизнь не налаживается, только заканчивается.

Сзади, за поворотом, взвизгнули тормоза. Сердце пропустило удар, потом усилило биение. Я не обернулась и вообще старалась не смотреть в ту сторону, где осталась реальность. Потому что, если я сейчас обернусь и увижу их… нет, лучше просто бежать.

В груди жжет. Ремни рюкзака впились в плечи, край папки с документами, которую несла под мышкой, больно бил по бедру. Дурацкая папка. В ней – то, из-за чего я сейчас подыхаю от страха на задворках Китай-города.

Как я вообще здесь оказалась?

Всего два часа назад я, Марина Бородина, научный сотрудник отдела рукописей Исторического музея, сидела в своем кабинете и пила остывший чай, разглядывая очередное «частное собрание», которое нам принесли на экспертизу. Смертная скука, вековая пыль и академическая рутина

Пенсия моей бабушки и то выглядит веселее.

Я пришла на работу к восьми вечера. Ночное дежурство – моя личная инициатива: слишком много работы накопилось, а днем эти бесконечные посетители, вопросы, отчеты. Ночью музей оживал по-настоящему – стихал гул экскурсий, гас верхний свет, и экспонаты в полумраке залов переставали быть просто стеклом и краской.

Они дышали.

Мой кабинет находился на втором этаже, окна выходили во внутренний двор – идеальное место для затворницы двадцати трех лет. Если верить стереотипам, то блондинка с большими голубыми глазами и осиной талией должна тусоваться в клубах или хотя бы вести блог в интернете. Но я выбрала именно такой путь – история тянула меня к себе, как магнитом.

В тот вечер я разбирала ветхие документы начала девятнадцатого века – переписка какой-то мелкопоместной дворянской семьи из-под Орла. Увы, ничего интересного. Счета, жалобы на неурожай, любовные записочки, полные сентиментальных глупостей: «Mon cher ange», «душа моя», «весь горю в нетерпении». Я читала эти строки, машинально поправляя очки, и думала о том, что люди не меняются. Двести лет прошло, а мы все так же пишем друг другу «я скучаю» и «ты мне нужен».

Закончив с описью, я откинулась на спинку скрипучего кресла и потерла переносицу. В кабинете было тихо, только гудел старый компьютер да пощелкивал радиатор отопления. Взгляд упал на сейф в углу, куда мы прятали самое интересное.

В сейфе лежал предмет, из-за которого я, собственно, и согласилась на эту дурацкую ночную смену. Вчера, когда я уходила домой, наш заведующий, Борис Ильич, суетливый и пожилой, с тремором рук, тихо позвал меня в подсобку и, таинственно озираясь, показал небольшую шкатулку из потемневшего серебра.

- Это привезли сегодня, - прошептал он, будто мы обсуждали государственную тайну, не меньше. – Частный коллекционер просил срочную экспертизу. Говорил, будто семейная реликвия. Смотрите, Марина Дмитриевна…

Он открыл крышку: внутри, на бархатной подушке, лежал очень старый медальон.

Черненое серебро, филигрань, в центре – крупный камень темно-вишневого цвета. Сердолик? Гранат? В полумраке подсобки он казался почти черным, но внутри него, в самой глубине, пульсировал живой огонь.

Будто капля застывшей крови…

- Красивый, - сказала я, пытаясь надеть перчатки.

- Ты не понимаешь, - перебил Ильич, от волнения перейдя на «ты», и голос у него дрогнул. – Смотри сюда.

Он перевернул медальон. На обратной стороне, искусно выгравированная вязью, была надпись. Я прищурилась, разбирая старинные буквы: «Mon cœur est à toi pour toujours. 1824». Французский. «Мое сердце принадлежит тебе навсегда».

- Романтика, - хмыкнула я. – Типичный подарок офицера своей даме. Таких много.

- Марина! – Ильич аж подпрыгнул. – Ты посмотри на камень! Это же не гранат. Я таких никогда не видел. И эти письмена по ободку… Не просто украшение... Мне кажется, это…

Он не договорил, закашлялся и махнул рукой. Велел мне сегодня ночью, когда все уйдут, снять максимально подробные фото и сделать спектральный анализ камня на нашем новом оборудовании.

Я согласилась. Честно говоря, меня это заинтриговало, но не настолько, чтобы терять сон. Просто очередная рабочая задача.

Сейчас, сидя в кресле, я смотрела на сейф и колебалась. Уже половина двенадцатого. Может, ну его? Завтра сниму. Но любопытство – это порок, который меня когда-нибудь погубит. Я встала, набрала код, щелкнула замком. Сейф открылся, повеяло запахом новенького металла.

Медальон лежал в шкатулке, и в темноте сейфа… светился.

Моргнув, я покачала головой. Светится? С чего бы? Просто блик от настольной лампы. Я протянула руку, пальцы коснулись холодного металла, и по коже пробежал самый настоящий разряд тока.

- Ай! – вслед за этим непечатно высказалась.

Вот старая рухлядь, наэлектризовалась от бархата.

Медальон я все-таки взяла, но со второй попытки. Он оказался тяжелым и неожиданно теплым для металла. Я поднесла его к лампе, рассматривая гравировку – камень внутри действительно жил. Более того, он не просто вишневый, в нем играют алые, золотые, даже фиолетовые искры.

Оптический эффект?

Дефект кристаллической решетки?

Я повертела медальон так и сяк, пытаясь поймать луч света.

И тут за спиной скрипнула дверь.

Я обернулась, зажав медальон в кулаке. На пороге стоял Борис Ильич, но какой-то странный. Раньше он сутулился и выглядел невзрачно, а сейчас выпрямился, смотрел холодно и цепко. За его спиной я увидела двоих крупных мужчин в черных куртках, с ничего не выражающими лицами.

- Марина, - голос Ильича звучал непривычно жестко, - положи вещь на место. Это не твоего уровня секретности.

- Борис Ильич? – я растерянно моргнула. – Что происходит? Кто эти люди?

- Не задавай вопросов, девочка. Просто отдай медальон, и мы разойдемся. Ты ничего не видела, мы ничего не видели.

Глава 2

Земля подо мной качнулась, и я схватилась за покосившийся забор.

Тысяча восемьсот двадцать четвертый год… Этого не может быть! Сон, бред, предсмертная галлюцинация…

- А где мы? – прошептала я. – Как называется место?

- Село Михайловское, - ответила старушка, глядя на меня с жалостью. - Псковская губерния. Опочецкий уезд. Ты чья будешь-то? Может, из господ? А то больно бледная. Пойдем в избу, обогреешься.

Я слушала вполуха – в памяти пульсировали всего несколько слов, разбивающие мое бытие на «до» и «после».

Михайловское. Псковская губерния. Пушкин. Ссылка.

Именно сюда, в имение матери, был сослан Александр Сергеевич Пушкин осенью тысяча восемьсот двадцать четвертого года, после южной ссылки, и жил здесь до тысяча восемьсот двадцать шестого…

Тот портрет в музее. Медальон. Вспышка…

- Здесь живет Пушкин? – выпалила я.

Женщина снова перекрестилась.

- Господи, помилуй. Александр Сергеевич? Здесь, милая, в усадьбе. Уже с месяц как прибыл из Одессы. Только ты, барышня, к нему не ходи. Хандрит он, серчает, с батюшкой своим, Сергеем Львовичем, разругался. Не до гостей ему.

Я смотрела на нее, и мир вокруг терял очертания. Листья, падающие с кленов, запах дыма, низкое небо – все это было слишком реальным для сна. Я медленно поднесла руку к лицу и ущипнула себя за щеку. Больно.

- А вы... кто? – спросила я, все еще надеясь на подвох.

- Ариной кличут, - женщина улыбнулась беззубым ртом. – Арина Родионовна я. Нянька барская.

Арина Родионовна. Та самая. Легендарная няня сестры Пушкина. Я смотрела на нее и чувствовала, как реальность ускользает окончательно. Я читала о ней в школе, писала сочинения, и вот она стоит передо мной – живая, в платке, с мокрым бельем в руках.

- Пойдем, пойдем, голубушка, - засуетилась она, - а то на ногах не стоишь. Видать лихорадка тебя треплет. А одета-то легко, неровен час сляжешь. Ступай в избу, я тебя чаем с малиной напою.

Она подхватила меня под руку, и я, как во сне, позволила увести себя в низкую дверь людской избы. Внутри было жарко натоплено, пахло хлебом, травами и еще каким-то особым уютом, который бывает только в настоящих деревенских домах.

Арина Родионовна усадила меня на лавку у печи, накинула на плечи тулуп, пахнущий овчиной, и сунула в руки горячую кружку. Я глотала обжигающий, терпкий настой и смотрела на огонь в печи. Мысли путались.

Это не сон. Он так не пахнет, не греет и не заставляет зубы стучать от холода.

Я в прошлом. В тысяча восемьсот двадцать четвертом году. В Михайловском.

А где-то там, в этом белом доме с колоннами, за прудом, сидит он – поэт, чье лицо я много раз видела на портретах и чьи стихи мы учили наизусть.

Человек, которого через тринадцать лет убьют на дуэли. Живой и сердитый, разругавшийся с отцом.

Зачем я здесь? Как мне вернуться?

Вопросы бились в голове, но сил на ответы не было. Тепло и травяной чай сделали свое дело. Веки отяжелели, и я провалилась в темноту, успев только подумать: «Надеюсь, я проснусь в своей кровати».

***

- Барышня! Барышня, вставайте! Беда!

Голос Арины Родионовны ворвался в мой сон, разрывая его в клочья. Я села на лавке, мгновенно вспоминая все: печь, тулуп, запах хлеба.

Не проснулась в своей постели, я все еще тут. Глубоко вздохнула и потерла глаза озябшими пальцами, пытаясь взбодриться. Болезненный сон отступил, открывая дорогу тяжелой реальности.

В окна лился серый утренний свет. Я проспала всю ночь? Или весь день?

- Что случилось? - спросила, чувствуя, как сердце снова пускается в галоп.

- Барин узнал! – старая женщина всплеснула руками. – Доложили ему, что пришлая барышня у меня в избе ночевала. Гневается теперь и требует к себе. Говорит, может шпионка ты из Петербурга подосланная или беглая. Полицию из города грозит вызвать.

В тысяча восемьсот двадцать четвертом году это реальная угроза. Придет исправник и начнутся разбирательства, затем вопросы, на которые у меня нет ответов. И куда меня отправят? В сумасшедший дом? В острог?

- Я поговорю с ним, - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- Ох, не ходи, касатка! – запричитала Арина Родионовна. – Грозен он нынче! Говорю ж, с батюшкой ссора вышла, все семейство в расстройстве чувств. Неровен час, на тебе зло сорвет.

- А что за ссора? – спросила я, пытаясь выиграть время.

- Да как же, - нянька вздохнула. – Приехал Александр Сергеевич из Одессы не в духе. А батюшка, Сергей Львович, взял на себя труд за его имением смотреть, да и в переписку его залез. Денег хотел получить, что Александру Сергеевичу причитаются. Сын-то и взъярился. «Не смейте, - говорит, - в мои дела нос совать!» Крику было! Сергей Львович с матушкой и уехали в Тригорское, к Осиповым. А здесь он один остался, ходит сам не свой.

Вот оно что. Конфликт с отцом, который действительно произошел осенью этого года. История оживала на глазах.

- Я все равно пойду, - встала, поправила свое измятое, испачканное пальто. Взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце на стене – ужас. Бледная, круги под глазами, волосы растрепались. Шпионка? Скорее, пугало огородное. – Проводи меня к нему, - попросила я Арину Родионовну.

Она перекрестила меня и повела через парк. Утренний воздух был чистым и морозным, трава поседела от инея. Мы подошли к господскому дому – тому самому, что я видела вчера. Деревянный, с мезонином, он казался уютным, несмотря на запустение.

Нянька оставила меня в прихожей, а сама пошла докладывать. Я осталась одна, разглядывая интерьеры: простовато, почти бедно. Низкие потолки, крашеные полы, простая мебель. Никакой роскоши. В углу стоял высокий конторский стол, заваленный бумагами.

- Войдите, - голос из-за двери был низким, чуть хрипловатым и резким.

Глубоко вздохнув, я толкнула дверь и вошла.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на аллею парка. Плечи широкие, осанка не по-книжному прямая. На нем были темный сюртук, белая рубашка с небрежно повязанным галстуком. Точь-в-точь, как на портрете, только живой.

Глава 3

Первые три дня в Михайловском стали для меня школой выживания: не в том смысле, что нужно добывать мамонтов или разводить огонь трением. Нет, здесь выживание означало не провалиться во времени, не сказать лишнего и не сойти с ума от этого наваждения.

Арина Родионовна оказалась женщиной практичной. Узнав от Александра Сергеевича, что я «дальняя родственница из Москвы, сирота, приехала погостить», она лишь вздохнула, покачала головой и принялась меня обустраивать. Мне выделили маленькую комнатку во флигеле – там, где обычно жила прислуга, но с окошком, выходящим на липовую аллею. Стены были выбелены, пахло сушеными травами и старой древесиной.

- Одежка-то у тебя, касатка, больно чудная, - сказала она в первый же вечер, разглядывая мой свитер и джинсы. – Барышни так не ходят. Срам какой.

Она принесла мне платье – темно-синее, шерстяное, с длинными рукавами и высокой талией. Подол доходил почти до пола, и я то и дело на него наступала. К нему прилагались чулки, нижняя юбка и чепец, который я надевать наотрез отказалась, чем вызвала легкий шок у няни.

- Волосы-то твои, - она осторожно тронула прядь, выбившуюся из моей косы, - светлые, как лен. Красивые. Только ты их, голубка, прибирай, а то по деревне слухи пойдут.

Я послушно заплела косу, спрятала джинсы и куртку в сундук, который любезно предоставила Арина Родионовна, и надела платье. В мутном зеркале отражалась не я. Какая-то другая женщина – бледная, с огромными глазами, в чужой одежде, застывшая на пороге чужого века.

Телефон, тот самый, который был со мной в музее, лежал в кармане моего пальто, которое висело теперь на гвозде у двери. Я проверила его в первый же вечер. Экран загорелся, показывая один процент заряда и надпись «Нет сети». Я выключила его, чтобы сохранить остатки энергии на случай, если случится чудо и он снова поймает сигнал из моего времени. Без него я чувствовала себя неуютно – ни карты, ни связи, ни привычного, хоть и ложного чувства безопасности. Навигатор, музыка, книги, все мои заметки – все осталось по ту сторону невидимой черты.

Александр Сергеевич в эти дни меня не тревожил. Я видела его только издалека – он гулял по парку в длинном сюртуке и цилиндре, иногда останавливался, смотрел на пруд, что-то бормотал. Я знала эту его привычку по мемуарам: он сочинял на ходу. Мне ужасно хотелось подойти, спросить, что именно он сейчас пишет, но я помнила его слова о будущем. А еще боялась.

Странное дело: в двадцать первом веке я знала о нем все: Даты, имена, названия поэм, историю каждой любви. Я могла процитировать «Евгения Онегина» чуть ли не от корки до корки. Но здесь, глядя на его фигуру вдали, я понимала, что не знаю ничего. Я знала миф, а здесь был человек - живой, резкий, с горячими руками и смехом, который заставлял мое сердце биться быстрее.

На четвертый день случилось то, что изменило многое.

С утра зарядил дождь: не тот осенний, московский, к которому я привыкла, а настоящий русский ливень – с ветром и потоками воды, которые превратили дорожки парка в грязные реки. Арина Родионовна послала меня в господский дом за книгой – какой-то толстый роман в кожаном переплете, чтобы я «скучать не изволила».

Я накинула плащ, который мне одолжили, и побежала через парк. Плащ был длинный, тяжелый, и я то и дело спотыкалась, поэтому в дом я влетела мокрая, сбивчиво дыша, и уже в прихожей столкнулась с ним.

Он стоял у конторского стола в том самом кабинете, дверь в который была открыта. Перед ним лежали листы, густо исписанные его почерком. Увидев меня, Пушкин оторвался от бумаг и нахмурился.

- Вы похожи на утопленницу, - сказал он без приветствия. – Арина Родионовна вам не сказала, что под дождем гулять вредно?

- Я за книгой, - выдохнула я, чувствуя, как вода с волос течет за шиворот. – Мне сказали...

- Книга подождет, - он решительно подошел ко мне, взял за плечи и развернул обратно к двери. – Ступайте в избу, переоденьтесь, обсушитесь. И скажите няне, чтобы заварила вам горячего чаю с малиной. Не хватало еще, чтобы вы тут чахотку схватили.

Его руки были сильными, пальцы вцепились в мои плечи с неожиданной властностью. Я почувствовала, как по спине пробежала дрожь, и не поняла – от холода или от этого прикосновения.

- Я сейчас же, - пробормотала я и выскочила под дождь.

Книгу я забрала только на следующий день, когда дождь наконец утих. Но вместо того чтобы вернуться во флигель, свернула с дорожки и пошла к пруду. Мне нужно было побыть одной, переварить эти дни, понять, что со мной происходит.

Пруд был серым, гладким, как зеркало, а старые ивы склоняли ветви к самой воде, и капли с них падали редко и тяжело. Я села на скамейку, положила книгу на колени и уставилась в воду.

Я думала о доме, о маме, которая, наверное, с ума сходит от того, что я пропала. О своей квартире, о работе, о всех тех мелочах, которые казались мне такими важными всего неделю назад. И о нем, Пушкине, который ходит где-то здесь, за этими деревьями, и пишет стихи, которые я когда-то учила наизусть, чтобы сдать экзамен.

- Вы грустите?

Я вздрогнула. Он стоял за моей спиной, в темном сюртуке, без шляпы, с влажными от тумана кудрями. В руке он держал трость, которой сбивал головки высоких трав.

- Немного, - призналась я. – Вспоминаю дом.

Он обошел скамейку и сел рядом, положив трость на колени. От него пахло табаком и чем-то неуловимо приятным, но точно не одеколоном.

- Москва далеко, - сказал он, глядя на пруд, - но и добираться до нее не вечность. Погода наладится – и сможете вернуться, если, конечно, позволит ваше… путешествие во времени.

В его голосе снова прозвучала насмешка, но мягкая, беззлобная. Я повернулась к нему и встретила его взгляд – он смотрел на меня так, будто пытался разгадать ребус.

- Вы мне по-прежнему не верите, - сказала я.

- Я поэт, - он пожал плечами, - мой удел – верить в невозможное. В русалок, домовых, в зеленый дуб у Лукоморья. Но чтобы человек из будущего... - он покачал головой. - Слишком смело даже для моего воображения.

Глава 4

Я проснулась от того, что кто-то тронул меня за плечо: резко, настойчиво, но не грубо.

- Барышня! Барышня, вставайте! Уж полдень на дворе!

Голос Арины Родионовны врывался в мой сон, как свет в темную комнату, слепящий и неумолимый. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в побеленный потолок, пытаясь понять, где нахожусь. Низкий, с темными балками, пахнущий сушеными травами. Не моя квартира и тем более не моя кровать.

А потом все вернулось. Михайловское. Тысяча восемьсот двадцать четвертый год. Пушкин.

- Вставай, голубка, - няня уже отдернула занавеску, и в комнату хлынул серый осенний свет. –Александр Сергеевич уж два раза спрашивал, проснулась ли ты. Велел передать, что ежели ты и завтракать не выйдешь, то он сам придет тебя будить.

Я села на постели, кутаясь в тулуп. Голова была тяжелой, мысли путались, как нитки в старом клубке. Я спала слишком долго и сны мне снились странные: какие- то стеклянные доски, светящиеся окна, голоса, которые звали меня по имени, но я не могла разглядеть лица.

- Который час? – спросила я хрипло.

- Уж за полдень перевалило, - няня всплеснула руками. – Ты, барышня, никак хвораешь? Бледная вся, под глазами круги. Дать тебе липового цвету? Малины?

- Нет, я в порядке, - я попыталась улыбнуться. - Просто... устала.

Арина Родионовна покачала головой, но не стала спорить. Она принесла мне теплой воды умыться, помогла заплести косу, подала чистое платье – на этот раз серое, шерстяное, с высоким воротником. Я одевалась молча, чувствуя, как странная тяжесть давит на затылок, как путаются мысли, когда я пытаюсь вспомнить что- то важное.

Потом вышла во двор, и свежий ветер ударил в лицо, прогоняя остатки сна. Небо было низким, серым, по краям – свинцовым. Листья с кленов уже облетели почти полностью, и голые ветви тянулись к небу, как старые скрюченные пальцы. Осень входила в полную силу.

В господском доме меня ждали. На столе в столовой – небольшой, с низким потолком и окнами в сад – стоял на столе был накрыт завтрак, или уже обед. Чашка, чайник с горячим чаем, ломоть хлеба, масло и мед в глиняной плошке. А у окна, с книгой в руках, сидел поэт.

Александр Сергеевич поднял голову, когда я вошла, и я снова почувствовала этот взгляд – острый, быстрый, прожигающий насквозь.

- Наконец - то, - сказал он, откладывая книгу. – А я уж думал, вы решили проспать весь девятнадцатый век.

- Извините, - я опустилась на стул, чувствуя себя неловко. – Не знаю, что на меня нашло.

Он внимательно смотрел на меня, и я видела, как его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на кругах под глазами, на бледности, на том, как дрожат мои пальцы, когда я беру чашку.

- Вы захворали? – спросил он без обиняков.

- Нет. Просто... сны странные снились.

- О будущем? – в его голосе прозвучало любопытство.

Я задумалась. О чем мне снилось? Какие- то лица, голоса, улицы... но стоило мне попытаться ухватить деталь, как она рассыпалась, как дым. Я помнила ощущение, тревожное и щемящее, но не могла вспомнить, что именно его вызвало.

- Не помню, - призналась я. – Знаю, что снилось, а что – нет.

Он нахмурился, и в его темных глазах мелькнуло что- то, похожее на беспокойство.

- Это бывает, - сказал он негромко, - когда душа не хочет вспоминать. Может, оно и к лучшему.

Я подняла на него глаза, удивленная его проницательностью. Он говорил так, будто знал что- то, чего не знала я и видел во мне то, что я сама в себе еще не разглядела.

- Вы хотите сказать, что моя память меня защищает? – спросила я.

- А разве нет? – он взял со стола перо, покрутил в пальцах. - Представьте, что вы правда из будущего. Что вы оставили там все: дом, семью, друзей и вдруг оказались здесь, в глуши, среди чужих людей, в чужом времени. Ваш разум может не выдержать этого. И он... как это по- вашему... блокирует то, что причиняет боль.

Я смотрела на него, раскрыв рот. Он говорил о психологических защитах, травме, механизмах вытеснения – и говорил так, будто знал об этом не понаслышке. Но откуда? В его время не было ни психотерапии, ни Фрейда, ни даже слова такого – «психология».

- Откуда вы знаете? – спросила я.

- Я поэт, - он грустно усмехнулся. – Имею дело с человеческими душами каждый день, своей в том числе. Знаете, сколько раз я хотел забыть то, что помнил? Сколько раз молил Бога, чтобы Он стер из моей памяти некоторые лица, слова, и... – он запнулся, - некоторые ошибки?

Он замолчал, глядя в окно, и я вдруг поняла, что сейчас передо мной не великий поэт, не гений, не бунтарь, а человек, который страдал. Как и я, он хотел забыть то, что было слишком больно помнить.

- И что? – спросила я тихо. – Бог услышал?

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела такую глубину, что у меня перехватило дыхание.

- Нет, - сказал он, - не услышал, и хорошо. Потому что, если бы я забыл свои ошибки, я не написал бы половины того, что написал. Боль – это топливо, Марина. Страдание – это горн, в котором куется стих. Не будь у меня разбитого сердца, не было бы ни «Цыган», ни «Бахчисарайского фонтана», ни...