Попаданка для троих: Не слипнется!

Пролог

Воздух в цеху густой, почти осязаемый. Он пахнет растопленным маслом, пережженным сахаром и той неуловимой кислинкой живых дрожжей, которую я ни с чем не спутаю.

Ночная смена тянется бесконечно, высасывая из меня последние капли сил. Я вытаскиваю из печи тяжелый противень с круассанами. Жар бьет в лицо, обжигая влажную от пота кожу. Мышцы на руках гудят от невыносимого напряжения, а спина горит огнем после четырнадцати часов на ногах. Ступни в рабочих ботинках словно налились свинцом.

Я аккуратно сдвигаю выпечку на остывающую решетку. Идеальная золотистая корочка. Я чувствую тесто кончиками пальцев, знаю каждую фазу его дыхания. Это не просто работа – это моя единственная страсть, то, ради чего я вообще встаю по утрам.

Но после таких изнуряющих смен порой просто не хочется жить.

– Опять возишься, Алина? – скрипучий, въедливый голос разрушает магию момента.

На пороге цеха стоят они. Зинаида – владелица этой так называемой "элитной" пекарни, и ее лучшая подружка Маргарита, которую та пристроила на должность главного менеджера.

Они невзлюбили меня с первого же дня. Наверное, потому что я наотрез отказывалась ускорять процессы в угоду их экономии.

– Смена закончилась полчаса назад, – чеканит Зинаида, брезгливо проводя наманикюренным пальцем по чистому металлическому столу. – За переработку мы не доплачиваем. Ты сама копаешься, как сонная муха, вместо того чтобы просто сыпануть сухих дрожжей и разрыхлителя, как я просила.

– И премию в этом месяце мы урезаем, – тут же поддакивает Маргарита, скрещивая руки на груди. – Ты опять выкинула в мусор целую партию закваски только потому, что она тебе "по запаху не подошла"! Ты нас по миру пустишь со своими стандартами!

Я до боли стискиваю зубы, чтобы не ответить грубостью. Как дипломированный технолог, я знаю химию хлеба от и до. Правильная закваска – это живой организм, дикие природные дрожжи, которые нужно выращивать и кормить по часам. Только они дают ту самую пористую текстуру и невероятный вкус, иначе круассаны превратятся в плоские, сухие сухари. Но им плевать на технологию. Им важны только скорость и максимальная маржа.

Они выезжают исключительно на моем таланте, продавая выпечку втридорога. Надо признать, платят они мне за это щедро. Зарплата здесь ощутимо выше, чем в любом другом заведении города.

Я молчу и коротко киваю. Спорить бесполезно. Эти деньги позволяют мне не считать копейки, помогать родителям и откладывать на свою главную мечту. Поэтому я терплю их скотское отношение день за днем, добровольно заперев себя в этой золотой, но невероятно токсичной клетке.

В тесной, душной раздевалке я стягиваю пропахшую ванилью форму. Кожа горит от перепадов температуры. Смотрю на свои покрасневшие, огрубевшие руки, на свежие ожоги от тяжелых дек.

Я отдаю этому месту всю душу. Но даже за те хорошие деньги, что мне здесь платят, новое здоровье потом не купишь. Глухой, обжигающий гнев тяжело ворочается в груди, подступая к горлу комком обиды.

Выхожу на улицу. Ледяной осенний ветер бьет наотмашь, пробираясь под легкую куртку. Я кутаюсь в тонкий шарф и быстро шагаю к метро, пряча озябшие, дрожащие руки в карманы. Перед глазами все плывет от хронического недосыпа.

"Вот бы открыть свою пекарню, – бьется в голове навязчивая, злая мысль, пока я спускаюсь в гудящую подземку. – Свою собственную. С настоящей, честной выпечкой. Быть самой себе хозяйкой и больше никогда не видеть эти самодовольные лица. Уволюсь! Плевать на деньги, завтра же уволюсь из этого курятника!"

От этой дерзкой мысли становится немного легче. Я прикрываю глаза в вагоне поезда и представляю уютный зал, тепло огромной каменной печи, запах корицы и свежего хлеба по утрам. Эта мечта – единственное, что греет меня изнутри.

Дома я даже не иду в душ. Просто стягиваю влажную от снега одежду и в бессилии падаю на кровать, сразу забираясь под тяжелое одеяло. Тело мучительно ноет, словно меня пропустили через мясорубку. Глаза закрываются сами собой.

Я судорожно выдыхаю, отпуская тяжесть прошедшей ночи. Мысли путаются, становятся тягучими и вязкими.

– Своя пекарня… – шепчу я в темноту пустой комнаты, чувствуя, как сознание уплывает. – Только моя...

И вдруг мягкая, привычная мгла спальни неуловимо меняется. Она становится плотной, удушливой. Гул машин за окном исчезает, сменяясь абсолютной, звенящей тишиной.

Я делаю судорожный вдох и вздрагиваю. Запах стирального порошка от наволочки бесследно пропадает.

В нос резко бьет чужой, въедливый аромат застарелой сажи, сырого камня и холодного пепла. Я пытаюсь распахнуть глаза, но не могу пошевелиться, стремительно проваливаясь в абсолютную, засасывающую пустоту.

Глава 1.1. Чужое отражение

Грохот разрывает мой сон, словно удар кувалдой по пустому металлическому деку.

Я не открываю глаз, глубже зарываясь лицом в подушку. Голова раскалывается, во рту отвратительный привкус пепла, а мышцы ноют так, будто после той четырнадцатичасовой смены по мне еще и асфальтоукладчик проехался.

Стук повторяется – тяжелый, настойчивый, сотрясающий стены.

"Зинаида. Ну конечно, – с вязким, сонным раздражением думаю я. – Я еще даже заявление на стол не бросила, а эта мегера уже приперлась ко мне в мой законный отсыпной. И стучит, главное, так, будто дверь снесет".

– Иду я! – хриплю я в темноту. – Горим, что ли?!

Я спускаю ноги с кровати по чистой мышечной памяти, ожидая коснуться теплого гладкого ламината, но ступни обжигает ледяной, неровный дощатый пол. Занозистый и грязный. Рука машинально шарит по стене в поисках привычного выключателя, но натыкается на грубый, шершавый камень.

Мозг, одурманенный хроническим недосыпом, наотрез отказывается анализировать эти странности. Я просто списываю всё на темноту, усталость и начинающуюся мигрень. Какая-то невероятно колючая ткань путается в ногах. Я натягиваю это подобие длинной рубахи на плечи и, чертыхаясь про себя, наощупь спускаюсь по крутой, отчаянно скрипящей лестнице.

– Кого там принесло в такую рань? – рявкаю я, подбираясь к массивной двери.

Вместо привычного щелчка английского замка мои руки натыкаются на тяжеленную деревянную балку. Я с непривычным усилием откидываю этот допотопный засов и распахиваю дверь, готовая высказать начальству всё, что накопилось, прямо сейчас.

Но на пороге нет Зинаиды. В лицо бьет промозглый, колючий ветер, приносящий резкий запах конского навоза, сырости и дровяного дыма.

Передо мной стоят двое мужчин. Помятые, немытые, в каких-то нелепых домотканых обносках и грубых кожаных опорках. Один, с глубокими морщинами на изможденном лице, нервно теребит в руках грязную плетеную корзину, второй опирается на сучковатую палку.

– Э-э-э, хозяйка... – басит тот, что с корзиной, ошарашенно пялясь на меня. – Хлебушка бы. Эсмеральда обещала вчерашний по полгроша отдать. Мы ждали-ждали под дверью...

– Какая еще Эсмеральда? По полгроша? – я яростно тру глаза, пытаясь сфокусировать взгляд.

Мой сонный мозг отчаянно ищет логику. Снимают кино? Историческая ролевка реконструкторов, которые перебрали пива и перепутали двери в подъезде?

– Санитарный день у нас! – отрезаю я, теряя терпение. – Генеральная уборка. Приходите завтра, а лучше вообще не приходите! И не шумите в подъезде!

Не дожидаясь ответа, я захлопываю дверь прямо перед их растерянными физиономиями. Снова задвигаю неподъемный засов и, пошатываясь от усталости, бреду обратно наверх. Сил удивляться сумасшедшим пьянчугам нет. Едва добравшись до кровати, я падаю на жесткий, бугристый матрас, натягиваю колючее одеяло до самого подбородка и мгновенно проваливаюсь в спасительную черноту.

Следующий раз просыпаюсь я от того, что мне мучительно холодно.

Сознание возвращается медленно, по капле. В спальне отчетливо пахнет пучками сушеных трав, плесенью и застарелой сажей. Я резко открываю глаза и сажусь на постели.

Ледяная игла паники вонзается прямо в позвоночник. Я замираю, боясь даже дышать.

Это не моя квартира.

Я озираюсь по сторонам, и с каждым ударом сердца дыхание перехватывает всё сильнее. Грубая, неровная каменная кладка стен, кое-где покрытая темными пятнами сырости. Массивный сундук в углу, окованный потемневшим от времени железом. Узкое окно, затянутое мутным, желтоватым пузырем вместо стекла. Под потолком – почерневшие деревянные балки.

– Боже... – срывается с моих губ.

Голос. Он звучит иначе. Звонче, мягче, моложе. Это не мой голос.

Дыхание сбивается, грудная клетка ходит ходуном. Я вскакиваю с кровати, уже не обращая внимания на ледяной пол. Мысли мечутся в голове испуганными птицами, выстраивая самые безумные теории.

Меня выкрали? Напоили чем-то в метро после смены и засунули в какой-то подвал для... для чего? Черные трансплантологи? Маньяк, помешанный на Средневековье?

Я бросаюсь к двери, ведущей вниз. Нет, стоп. Какое похищение? Дверь на первом этаже была закрыта изнутри на тяжелый деревянный засов. Я сама её открывала этим ряженым мужикам! Меня не запирали. Я могу выйти в любой момент.

Я начинаю ощупывать себя. Грубая, длинная холщовая рубаха неприятно натирает кожу. Я вскидываю руки перед лицом.

Это не мои руки.

Да, на пальцах есть легкие мозоли, характерные для физического труда, но форма кистей совершенно другая. Тонкие запястья, изящные длинные пальцы, аккуратные ногти. Никаких въевшихся шрамов от раскаленного масла. Кожа светлая, почти фарфоровая.

Меня начинает колотить крупной дрожью. Я лихорадочно оглядываю комнату в поисках зеркала. На грубом деревянном столе у окна стоит медный таз и глиняный кувшин с водой. Рядом лежит отполированный до блеска кусок металла – местная замена зеркалу.

Я хватаю его дрожащими руками и подношу к лицу.

Металл искажает отражение, но того, что я вижу, достаточно, чтобы колени подогнулись. На меня смотрит молодая девушка лет двадцати. Огромные, пронзительно-светлые глаза, полные дикого первобытного ужаса. Пухлые, слегка искусанные губы. Но главное – волосы. Густая, водопадная копна огненно-рыжих волос рассыпается по плечам, спутавшись после сна.