Попаданка для Василиска

Глава 1

Ноябрь за окном делал вид, что не собирается замерзать окончательно. Батареи грели через раз, сосед сверху традиционно сверлил стену в десять вечера, а я сидела на корточках перед открытым холодильником и вела внутренний диалог:

«Гречка есть, кефир прокис, борщ ещё дышит — значит, вечер не пропадёт».

Двадцать восемь лет, фриланс, съёмная однушка, никаких мужей, детей и ипотек. Я выключила свет на кухне, зажгла ту самую свечку «Лаванда и ваниль» (Настькин подарок, который я храню из чувства вины) и с удивлением поймала себя на мысли:

«А ведь нормально живётся. Небогато. Но уютно». Надо же. Я редко так думала.

Ванна в этой квартире была ровесницей моей мамы — чугунная, с облупившейся эмалью и ножками-лапками. Я налила погорячее, пены не пожалела, забрала телефон и полчаса тупо листала ленту: гранты, дети, ссоры из-за посудомоек. Чужая жизнь текла мимо, а моя — стояла на паузе.

Я выключила воду, встала на мокрый пол, наступила на резиновый коврик с уткой (и это тоже Настька, я её убью, однажды) и потянулась за полотенцем. Коврик поехал. Не как в кино — медленно, с нарастающим саспенсом. А по-бытовому: скользнул, и всё. Ноги уехали вперёд, руки взлетели в воздух, я задела раковину краем поясницы и встретилась затылком с кафелем. Точно в том месте, где позвоночник встречается с черепом.

Боли не было. Сначала вообще ничего не было — только ватная тишина, какой не бывает даже в три ночи в этом городе. Я лежала на спине, смотрела на жёлтое пятно от протечки на потолке и думала с удивительной ясностью:

«Как глупо. Я не доела шоколад. Тот самый, с лесным орехом. Лежит в тумбочке, гад».

Потом тьма начала сжиматься с краёв, как объектив дешёвого фотоаппарата. Я попыталась пошевелить пальцами — ноль реакции. Попыталась вздохнуть — лёгкие не слушались. Последней погасла мысль:

«Утюг. Я его выключила? Кажется, да».

Ирония. Даже умирая, я думала о быте.

А потом я открыла глаза. И сразу поняла — это не потолок. Вокруг было серо. Не темно, не мрачно — именно серо, как черновик перед экзаменом, как декабрьское небо. Под ногами (ноги были на месте, что уже приятно) — что-то вроде мокрого асфальта, только сухого. Воздух пах пылью и старыми больницами. Ни звуков. Ни шагов, ни дыхания, ни ветра. Только я и бесконечный серый коридор. Я открыла рот, чтобы заорать, но из марева впереди уже начала проступать фигура. Через чур знакомая, ведь именно так нам ее описывают в разных фильмах, книгах, и других местах, где можно визуально ее показать.

Коса оказалась настоящей. Тяжёлой, с тусклым отсветом старого серпа, каким в деревне траву косят. Потом из серой дымки выплыл чёрный балахон — потёртый на рукавах, будто его владелица лет пятьсот таскалась по грязи. А потом я разглядела лицо. Смерть была женщиной. Лет под пятьдесят, с усталыми глазами цвета заварки, с седыми прядями из-под капюшона, с мелкими морщинами вокруг рта. Она не парила в воздухе, не светилась, не гремела. Она просто стояла, опиралась на косу как на трость и смотрела на меня с таким видом, будто я — опоздавшая на последнюю электричку.

— Привет, — сказала она. Голос — курящей учительницы литературы, которая уже всё поняла про твоё сочинение. — Время пришло.

— В смысле «пришло»? — Мой голос звучал обычно — московский, хрипловатый после чая. — Я умерла? От удара головой? В собственной ванной?

— Не совсем от удара. У тебя был скрытый порок сосудов. — Она пожала плечами. — Могла умереть во сне, могла в спортзале, могла в пробке. А ты выбрала ванну. — Смерть скривилась, будто ей самой было противно об этом говорить. — Бывает. Я видела и не такое.

— То есть я просто вылезла из ванны и всё?

— Всё.

И тут меня накрыло. Не горе. Не страх. Ярость. Белая, кипящая, как чайник на плите.

— Серьёзно?! — Гнев придал мне сил. Я, едва управляя своим телом, встала, и шагнула вперёд. Смерть на всякий пожарный приподняла косу, но мне было плевать. — Я поступила в институт с третьего раза! Я год работала на двух работах, чтобы купить нормальный ноутбук! Я пережила начальника-абьюзера, кризис в двадцать пять и тот ужасный роман с Вадиком, который не мыл голову по три недели! И после всего этого я умираю потому, что поскользнулась на коврике с уткой?! Это не смерть! Это фарс! Это анекдот, который моя подруга рассказала бы за бокалом вина!

Смерть вздохнула. Тяжело. По-человечески.

— Все так говорят, Алиса. Никто не умирает красиво. В кино — красиво. В жизни — в туалете, в пробке, от упавшего кирпича. Моя работа — не спрашивать «как». Моя работа — забирать.

— Забирать? — Я сбавила тон. — А если я не хочу? Слышишь? Я не хочу умирать. Я не закончила сериал. Я не помирилась с мамой. Я не купила тот зелёный диван, о котором мечтала два года. Верни меня обратно. У тебя же есть кнопка «отмена»? Откат? Сохраниться и выйти?

Смерть покачала головой. И впервые в её голосе я услышала не усталость, а тень сожаления.

— Нет кнопки, Алиса. Я не оживляю. Я забираю души. Твоё тело уже холодное. Скорая приедет через десять минут и констатирует отёк мозга. Я не могу сделать мёртвое живым. Даже я не всесильна.

Я опустилась на серый пол. Мне казалось, сейчас разрыдаюсь — но слёз не было. Только пустота. И где-то глубоко внутри — маленькая, упрямая искра. «Не может быть, чтобы совсем не было выхода. Не может быть».

— Есть способ? — спросила я, не поднимая головы. — Не вернуть меня обратно. Но что-то сделать? Ты сказала «даже я не всесильна». Значит, ты всё-таки что-то можешь. Просто не всё.

Смерть замерла. Коса качнулась, как маятник.

— Ты умная, — сказала она неохотно. — Или наглая. Или и то и другое. — Помолчала. Потом села на корточки напротив меня. — Есть одна штука. Неофициальная. Только для тех, кто... как ты. Кто умер слишком рано и слишком глупо.

— Говори.

— Можно поменяться телами. Найти того, кто хочет умереть. Не просто грустит, а по-настоящему — всем нутром, каждой клеткой. Такая душа с радостью отдаст тело. А ты займёшь её место. Не своё — чужое. Чужая жизнь. Чужие проблемы. Чужие долги. Но ты будешь жить. Физически. В каком-то из миров.