Попаданка: Графиня в сумерках

ПРОЛОГ. ПАДЕНИЕ В СУМЕРКИ

Это было первое ощущение. Густая, тяжёлая духота, пахнущая потом, металлом и перегаром сотен людей. Света на мгновение погас, потом замигал, выхватывая из темноты усталые лица, рекламу курсов английского, жёлтый поручень, за который я цеплялась. Метро. Поезд между «Тверской» и «Чеховской». Я уткнулась лбом в прохладное стекло планшета, глаза слипались. Последнее, что помнила — строчку из отчёта: «…квартальный показатель должен быть достигнут…» Голос начальницы, словно сквозь вату. Свою собственную мысль: «Ещё пять минут, и я вырублюсь».

Не вырубилась.
Провалилась.

---

Боль была острой, точной, сосредоточенной в виске. Не разлитая головная боль офисного работника, а удар. Я ахнула и открыла глаза. Темнота сменилась не светом, а полумраком, колеблющимся, неровным. Не лампы дневного света. Что-то живое, трепещущее. Свечи.
Я лежала не на пластиковом сиденье. Подо мной что-то жёсткое, обтянутое скрипучей тканью, и оно раскачивалось. Раскачивалось! Ритмично, с монотонным скрипом и стуком.
Я попыталась сесть — и снова ударилась головой, на этот раз о низкий потолок, обитый тканью. Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу.

— Анна Сергеевна? Вы очнулись? Слава Богу!

Голос был женским, напряжённым, с чёткими, незнакомыми интонациями. Я медленно повернула голову. Напротив, в густых сумерках кареты, сидела женщина лет сорока. Суровая, строгая красота. Тёмное платье с высоким воротником, гладкая причёска. Её глаза, широко распахнутые, смотрели на меня с беспокойством, в котором читался и упрёк.

— Вы сильно дёрнулись, когда лошади споткнулись, — сказала она, протягивая флакон с чем-то резким. — Понюхайте. Это поможет.

Я машинально отшатнулась. Мой взгляд скользнул по её одежде, по кожаной обивке кареты, по маленькому запотевшему окошку, за которым мелькали огни в дождливой мгле. Не «между Тверской и Чеховской». Совсем не там.

— Где я? — хрипло выдавила я. Мой голос звучал чужим. Выше. Тоньше.

Женщина нахмурилась ещё больше.

— В карете, сударыня. Мы подъезжаем к Петербургу. Я же говорила, вам не следовало читать при таком свете. Но вы, как всегда, не слушаете Ксению Николаевну.

Ксения Николаевна. Имя отозвалось в пустоте памяти болезненным щелчком. Ничего. Абсолютно ничего. Я не знала эту женщину. Я не знала, где Петербург. Я не знала, почему я здесь и почему на мне это нелепое, тяжёлое платье, сковывающее каждое движение.

Я уставилась на свои руки, лежавшие на коленях. Бледные, изящные, с тонкими пальцами, лишёнными следов от ручки и сколотого лака. Не мои руки. Совсем не мои.

— Кто… кто я? — прошептала я, и в голосе прозвучала самая настоящая, неподдельная истерика.

Ксения Николаевна встрепенулась. Её строгость на миг сменилась испугом.

— Анна, опомнись! Ты — Анна Сергеевна Орлова. Графиня Орлова. Мы едем в столицу на зимний сезон. Твои родители, царство им небесное, оставили тебя на моё попечение. Что с тобой? Ударилась ли ты так сильно?

Она наклонилась, желая прикоснуться ко лбу. Я отпрянула к стенке, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из этой хрупкой, незнакомой грудной клетки.

Анна. Графиня. Родители умерли. Петербург. Зимний сезон.

Слова обрушивались на меня, как камни. Каждое — безумие. Каждое — приговор.

— Не могу, — простонала я, закрывая лицо руками. Шёлк перчаток был непривычно гладким. — Не могу, это ошибка… Я Света. Я должна быть в метро…

— Света? Какая Света? — Голос гувернантки стал твёрдым, начальственным. — Анна, ты в бреду. Это последствия испуга и усталости от дороги. Сейчас мы остановимся в отеле, ты отдохнёшь, и всё встанет на свои места.

Она постучала в стенку кареты. «Остановись у «Европейского»!» — крикнула она кучеру.

Карета, вздрогнув, изменила ритм движения. Я прильнула к холодному стеклу. За ним вырастали из сырого мрака огромные, подавляющие своей мрачной роскошью здания. Газовые фонари, отражённые в мокром булыжнике, рисовали длинные, дрожащие полосы света. Извозчики, тяжёлые кареты, люди в шинелях и кринолинах — всё плыло, как в немом, дурном сне. Девятнадцатый век. Не декорации. Не съёмочная площадка. Жизнь. Другая жизнь.

Двери кареты распахнулись. Холодный, влажный воздух ударил в лицо, пахнущий углём, навозом и речной сыростью. Сильная рука лакея в ливрее помогла мне выйти. Ноги подкосились. Я едва стояла, цепляясь за его руку, чувствуя, как тяжёлая юбка волочится по грязному снегу.

Передо мной был огромный, освещённый подъезд. Швейцар в шитой золотом форме. Мрамор, бронза, хрустальные люстры внутри. Отель «Европейский». Имя мелькнуло в сознании обрывком из учебника истории.

— Держись, Анна, — прошептала рядом Ксения Николаевна, но её шёпот был жёстким, как приказ. — На нас смотрят. Ты графиня. Веди себя соответственно.

Она взяла меня под локоть, и её хватка была железной. Мы вошли в сияющий, шумный вестибюль. Звуки обрушились на меня лавиной: гул десятков голосов, звон колокольчика, скрип полозьев багажных тележек, чей-то смех. Я видела лица: любопытные, оценивающие, холодные. Мужчины во фраках, дамы в огромных шляпах с перьями. И всё это было реально. Ужасающе, неопровержимо реально.

У стойки администратора Ксения Николаевна говорила с клерком, предъявляя какие-то бумаги. Я стояла, как истукан, чувствуя, как мир плывёт и раскалывается. Мне было душно. Эти корсеты… они не давали дышать. Тёмные пятна поплыли перед глазами.

— …номер на втором этаже, для графини Орловой и её компаньонки, — доносился голос гувернантки.

— Конечно, мадам. Всё готово. Граф Раевский лично распорядился обеспечить вам наилучший приём.

Граф Раевский. Ещё одно имя. Ещё один гвоздь в крышку моего старого мира.

— Я… мне нужно воздуха, — задыхаясь, просипела я, вырываясь из хватки Ксении Николаевны.

— Анна! Куда ты? Стой!

Но я уже шла, почти бежала, отталкиваясь от кружевных манжет и сюртуков. Мне было всё равно. Нужно было убежать. От этого шума, от этих взглядов, от этой женщины, от этого тела, от всего. Я металась по вестибюлю, пока не увидела тёмный, узкий коридор, ведущий в сторону от парадной лестницы. Туда, где было тише.