Попаданка. Хозяйка Проклятого Леса

Глава 1

— Ну, здравствуй, Проклятый лес… Говорят, я пришла отсюда. Что думаешь? — нет, я не чокнулась, стоя пред густой преградой в виде кустов и сорняков, выше моей головы, и ведя беседы с зелёной изгородью.

Не то чтобы я рассчитывала на ответ, просто в этом странном мире, куда я попала неделю назад, всё было чужим и… волшебным. Волшебным на всю голову. Местные люди, не знающие, что такое электричество, отлично разбиралась в происках ведьм, в устройстве Нижнего мира, в духах, включая лесных, и бог весть в чём ещё.

Да-да, я знала, как называли таких горемык, как я. Попаданка. Да, это я. Попаданка в королевство Ниалы. Вернее, если я правильно всё поняла, то Ниала — союз королевств, но это королевство всё равно называлось Ниалой. Градообразующее, так сказать.

Уж не знаю, кому не повезло больше: мне или этому миру, но выяснять не собиралась. Это не мой мир. Чужой, чуждый, дикий. И обживаться в нём я не собиралась, несмотря на то, что стала заложницей тела графини Мальев. Ненужной графини. Отосланной графом на другой конец королевства, поближе к Проклятому лесу, который забирает душу любого, кто входит в него. В развалившееся поместье матушки Фрэи. Меня, то есть — Фрэя вроде как я. С жалкими крохами содержания, лишним весом, обилием чёрных точек, прыщей, увядающей кожей в свои двадцать два и тремя выкидышами за плечами, с неспособностью подарить графу наследника.

Я на такое не подписывалась. Мне почти тридцать два года. Должно было исполниться в марте… Сейчас уже и не знаю, что там на Земле. Март? Апрель? Или февраль ещё не подошёл к концу? Как течёт время в этих мирах?

В общем, я довольно бестолковая личность. Тридцать лет “принца” прождала, а принц пришёл, посмотрел на меня распрекрасную, самостоятельную, независимую и в гости к девке помоложе стал наведываться. К той, что целого короля в нём видела, в рот заглядывала, нуждалась в помощи, была удобной, была фантастически плодовитой, забеременев в первые месяцы их подлой интрижки. Жалела, конечно. О многом. О том, что не родила от однокурсника, который хоть и был быдловатым, а за меня горой стоял, встречаться предлагал. Жалела, что в косметологию ушла с медицинского. У нас контингент преимущественно женский, а вот в больнице… Там больше возможностей кого-то встретить. Пахала как чёрт, как лошадь, клинику свою открыла. Всё сама, сама. Родителям дом отстроила. Дачу подарила. Машины меняла, каждые три года. И куда теперь? Кому мои деньги? Кому моя клиника? Маме? Так мама у меня старенькая уже. Я её единственный и поздний ребёнок. Как ещё знать, что там со мной на Земле стало, что я здесь очутилась. Вдруг её сердце не выдержит?

Ну, нет, я здесь просто не выживу. Я, кроме зарабатывания денег, маркетинга и косметологии, причём преимущественно аппаратной, современной, и не знаю ничего толком. А здесь… до водопровода додумались, а вот до электричества — фигушки. Я бы подсказала. Правда. Если бы не была такой тупой!

Не моё. Просто не моё. К чёрту лишние объяснения.

Говорят… Ну, как говорят… Роззи говорит, служанка моя, — единственная, да, — что граф меня, Фрэю, то есть, выставил из дома с позором, с парой сундуков. Третья беременность бедняжки прервалась. Но граф Мальев был в своём праве. Браки здесь расторгались с позволения короля, а вот выгнать не способную даровать наследника жену именитые и титулованные мужики могли. Отослать. От греха и от глаз подальше. Чтобы себе наложницу взять, вторую жену, любовницу, ту, что сможет зачать и родить, продолжить именитый род.

Ещё +100 к тому, чтобы не задерживаться в этом мирке.

Я, кроме развалин неотапливаемого замка, поросшей бурьяном территории и непроходимого леса, чуть ли не под окнами, — отнюдь не пластиковыми, — ничего здесь толком и не видела. Но, не поверите, мне и этого хватило. Меня к такому жизнь не готовила. Меня мама не для того рожала, воспитывала и за мою учёбу в медицинском платила, чтобы я здесь прозябала или сдохла от какой-нибудь пневмонии!

В общем, повозку нам с Роззи граф не выделил. Две кобылы дал, да конвой из двух всадников приставил, дабы сопроводить неугодную жену в места дикие и далёкие. Да дорога в эти места лежала аккурат вблизи границ Проклятого леса — места ещё более дикого и жуткого, чем восток графства Мальев. Добрались благополучно, конечно же, все, кроме Фрэи! Меня, то есть.

Роззи говорит, что мне нечистый в уши нашептал чего-то, что я своего коня в густые заросли Проклятого леса направила. А я и не знаю, как было. Я, Екатерина Сергеевна Болдырева, очнулась уже в замке Фрэей Мальев. А Фрэя… Фрэя вроде как сама спустя двое суток к поместью приковыляла. Из самого что ни на есть Проклятого леса. Приковыляла да и слегла с лихорадкой, отдав мне бразды правления своего пухлого тельца.

Дело ясное, что дело тёмное.

Поскольку, я задерживаться здесь не горю желанием, а мысли и сожаления о несодеянном на Земле будят во мне мегеру и истеричку, то самый верный способ вернуть всё, так сказать, взад. Знаний ноль, а вот пятой точкой чую, что это Проклятый лес во всём виноват. Побывав в нём, Фрэя заболела. И пусть для этой местности подобное нормально, как-никак уже вторую неделю шли дожди, но я-то явно не от простуды, не от пневмонии в её теле очнулась. А от него! Из-за него — из-за Проклятого леса.

А Роззи, мой единственный путеводитель по этому миру, так и не ответила мне, есть ли более магическое, загадочное и опасное место, чем этот чёртов Проклятый лес у нас за окнами.

Ох, уже не только пятой точкой, уже и печёнкой чувствую, что это он во всём виноват.

— Эй? — переступив с ноги на ногу, я подхватила тяжёлые юбки платья, перекрутила два раза тёплую накидку вокруг шеи, чтоб не болталась под ногами, и полезла через густые заросли. — Дух? Волшебник? Нечисть? Есть кто, живой?

Нет, ну не кусты же к ответу призывать? Должен же быть у леса дух, хранитель, ответственный за обмен телами и должную степень проклятости этого леса?

Ветви, густые и цепкие, словно живые, встретили меня не враждебно, а скорее с любопытством. Они расступились с тихим шелестом, пропуская вглубь. Воздух изменился мгновенно — из сырого и осеннего стал тёплым, влажным и пьяняще-сладким.

Глава 2

Мне ответил плеск воды. Чистый, хрустальный звук. Тропа вывела меня к озеру. Вода была настолько прозрачной, что я видела каждый камушек на дне, каждую золотую песчинку в лучах солнца. Кувшинки с листьями, похожими на изумрудные блюдца, плавали у берега. А в центре озера бил родник, и над ним висел радужный туман, переливающийся всеми цветами.

На камне у воды сидел олень… Нет, не олень — Лесной Царь, не иначе. Рога его были не просто ветвистыми, они были живыми — на них вились тончайшие побеги с нежными листьями и светящимися, как жемчуг, росинками. Его почти человеческое огромное тело отливало медью и мхом, а глаза, огромные и мудрые, смотрели на меня без удивления.

Твою… мою… налево-перелево!

— Здравствуй, Хозяйка, — сказал он. Голос был похож на шёпот листвы и журчание ручья одновременно. — Ты звала хранителя.

Я остолбенела, сжимая в потных ладонях грубую ткань юбок. Моя научно-медицинская, циничная часть мозга заходилась в истерике. Остальная же — та, что в тридцать два года всё ещё верила в сказки, — замерла в благоговении.

— Я… меня подменили, — выдавила я, чувствуя себя нелепо. — Я не Фрэя Мальев. Я из другого мира. Я думаю, это случилось здесь. Мне нужно вернуться. Это же вы… вы сделали?

Олень-царь склонил голову, и роса на его рогах засияла чуть ярче.

Несправедливо его как-то оленем обзывать, когда из оленьего у него только рога. И то, условно.

— Подмены не было, Катя, — произнёс он, и от того, что он назвал моё настоящее имя, у меня ёкнуло сердце. — Был Дар. Лес больше не крадёт души. Он даёт пристанище тем, чьи души потеряны. Твоя — металась меж миров, как раненая птица. Её тело на Земле спит. Душа Фрэи… её больше не терзала боль. Она ушла к корням, прося покоя. А ты просила шанса.

— Какого шанса? Я ничего не просила! — голос мой задрожал. — Я была в порядке! У меня была клиника, деньги… — это было так глупо, рассказывать местному божеству или духу о своей крутости, самостоятельности и достигаторстве в мире, о котором он, должно быть, ничего и не знает, но обида крыла разум.

— Были ли у тебя крылья? — мягко перебил он. — Была ли у тебя почва под ногами, которая чувствует тебя? Ты пахала, как чёрт, как лошадь. Но лес не для чёрной работы. Лес — для роста. Ты пришла сюда не потому, что лес проклят. Ты пришла, потому что он услышал твой немой крик. Крик о том, чтобы быть нужной не за деньги, не за умения. А просто так. Чтобы научиться не выживать, а жить.

Он сделал шаг ко мне, и вокруг его ног расцвели крошечные голубые цветы.

— Фрэя была ключом. Ты — та, кто может повернуть его. Это поместье, этот лес… они не тюрьма. Они — дверь. В первую очередь — в себя.

Я стояла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Гнев, отчаяние, тоска по дому — всё это начало таять под его взглядом, как иней под утренним солнцем. Я посмотрела на свои руки — пухлые, незнакомые руки Фрэи. Но в них не было дрожи. Впервые за эту неделю.

— А что… что мне делать? — спросила я шёпотом.

— Дышать, — сказал дух леса, и весь лес, казалось, вздохнул вместе с ним. — Есть наши ягоды. Пить нашу воду. Слушать. Расти. Когда будешь готова, лес покажет тебе путь. Ты отныне его Хозяйка.

Он повернулся и медленно растворился среди деревьев, став частью зелени и света. Я осталась одна у волшебного озера, в сердце Проклятого леса. И впервые за семь долгих дней и тридцать два долгих года… я почувствовала, как внутри что-то тихо и неумолимо распускается, как один из тех гигантских, бархатных цветов. Это было странно. Это было страшно. Но это было не безнадёжно.

Но… себя не перекроить. Странные ощущения быстро стихли, а на смену им пришло раздражение.

— Ну, нет! Эй?! Хранитель? Дух леса? Ну-ка, вернись! — опомнившись, я бросилась в погоню за огромным мужиком, чьё мускулистое тело покрывала кора, мох и мелкая растительность. — Я на это не подписывалась! Если есть дорога сюда, то должна быть и обратно. Это ж… как дверь! Как дверь, да? Если можно зайти, то можно и выйти. Хранитель? Ты где?

Довольно быстро я потеряла мелькающие ветвистые рога из виду и выбилась из сил. Последствия недавней лихорадки, лишний вес и явные проблемы с организмом Фрэи давали о себе знать. Силы таяли с каждой минутой.

Лес продолжал жить своей жизнью, словно и не было никакого таинственного Хранителя. Пение птиц, шелест листвы, жужжание насекомых — всё было таким же мирным и равнодушным. Я остановилась, опираясь о серебристый ствол дерева, и попыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало.

— Ладно, — прошептала я себе, — Ладно. Значит, так… Сначала — не умереть. Потом — разобраться. Сначала — не умереть.

Мысль была приземлённой, циничной и до ужаса знакомой. Именно она вела меня все эти годы на Земле. Сначала выжить, встать на ноги, заработать, доказать. Потом уже всё остальное. Видимо, старые привычки умирают с трудом, даже когда ты застрял в теле другой женщины в Проклятом лесу.

Я медленно опустилась на мягкий мох и сорвала несколько ягод с ближайшего куста. Они таяли во рту, взрываясь сладостью с лёгкой кислинкой, и странное тепло разливалось по телу, снимая остатки дрожи и усталости. Я съела ещё. Инстинкт самосохранения сдох во мне, когда я осознала, что я — не я, и хата не моя, и жизнь, и мир. Хотя… диарея в этом мире меня пугала не меньше, чем вечные сквозняки и антисанитария.

Постепенно паника и злость отступили, уступив место холодному, почти клиническому анализу. Дух леса говорил о «даре» и «пристанище». Он назвал меня Хозяйкой. Ключ и дверь. Метафоры, красивые и расплывчатые. Но я не верила в бескорыстные дары. Всё имеет цену. Всё требует обмена.

«Он сказал: когда буду готова, лес покажет путь», — вспомнила я.

Готова к чему? Что я должна сделать?

Я осмотрелась.

Лес казался бескрайним, но какая-то тропинка была видна. А от озера в другую сторону вела ещё одна, чуть более широкая, усыпанная тем же серебристым мхом. Она вела вверх, на небольшой холм.

Глава 3

— Надо худеть, надо худеть… — на своём третьем привале, я поняла, что в этом теле долго не протяну.

Небо успело окраситься вечерними сумерками, дождь, слава богу, прекратился, а я всё никак не могла добраться до поместья. Сапоги безбожно утопали в грязи и становились неподъёмными. Я долго их чистила, долго переставляла ноги, долго переводила дыхание, восстанавливая силы, что в конечном счёте почти сняла обувь.

— Графинюшка! Графиня! — навстречу мне неслась Роззи. Да так резво, что я восхитилась этими ста килограммами проворства. По моим подсчётам я весила примерно столько же. Вот только рост служанки был поболее моего, очень впечатляющим, а мой… от силы метр семьдесят. — Где же вы были? Я вас обыскалась!

— В лесу. В Проклятом. — буркнула я, отказываясь от мысли распрощаться с сапогами.

— Вы что…? Умом занемогли? Ходу в Проклятый лес нет… А для кого есть, для того нет пути обратно.

— Да если бы. — фыркнула я. — Я же как-то вернулась?

— Как знать, графинюшка, может, ошиблись мы, запамятовали, может, не в лес вас конь утащил. Может, вблизи границы протащил… Не возвращается никто из этого леса.

— Ой, Роззи, давай не будем. — моя раздражительность рвалась наружу.

— Графиня не в духе? Снова?

— У графини нервный срыв!

— Какой срыв?

— Нервный.

— Это как?

— Это вот так! — я стукнула один сапог о другой и зло гаркнула: — Грязь эта задолбала! Где дорога к поместью? Где, я спрашиваю? Не было её? Так откуда такая грязища? Кто её разнёс здесь? Кто разъездил? Ну, это же просто невозможно! Невозможно! В лесу, блин, такой грязюки нет, а здесь есть! Как ходить к лесу? Как передвигаться? Да я туда быстрее дошла, чем оттуда. И дождь, самое главное, паршиво накрапывал ведь. Оттуда столько грязи? Откуда?! Чтоб не было её здесь! Никогда, чтоб я её не видела больше!

Роззи отпрянула, округлив маленькие голубые глазки на круглом лице:

— Ох, лекарь вам нужен, графинюшка. Вам всё хуже и хуже. Сама не своя…

— Психиатр. — ляпнула в запале и тут же поспешила сменить тему. — Вот я головой стукнулась, два дня по лесу шаталась, с лихорадкой провалялась… а для чего?

— Я уверена, вас можно излечить. Только лекарь толковый нужен. Ран-то нет, абы кто не справится, поди. Напишите письмо графу…

Я зло зыркнула на служанку и та тут же притихла.

Что она мне предлагала? Чтобы я сама себя на чистую воду вывела? Ладно она, служанка обыкновенная, а там целый граф. Целый муж! Вскроется подмена, как пить дать вскроется. Это каким идиотом нужно быть, чтобы жену с другой бабой спутать? Примчится он, не примчится, не нужна ему жена, нужна жена — плевать так-то. Я протокола не знаю и рисковать так своей задницей не собираюсь. От служанки хоть отбрехаться можно, выставить её за дверь, велев не беспокоить, на травму головы списать потерю памяти, а мужу Фрэи я что скажу? У мужиков в этом мире прав в несколько раз больше, чем у женщин. В разы больше!

Да и вообще… Кто сказал, что я умею писать на местном языке? Спасибо уже на том, что я местную речь понимаю и способна общаться с людьми. Я-то проверю, конечно, но не при свидетелях же, и уж точно тренироваться буду не на письмах муженьку, который свою жену сослал в это убогое место.

На злости оно как-то полегче двигалось. Задыхаясь, чертыхаясь и раздражаясь, я, наконец, под чутким надзором Роззи добралась до ворот. Отсюда идти было легче.

— Ты чего выбежала-то? — немного успокоившись и смягчившись, я покосилась на Роззи. — Я же велела, меня не беспокоить и не искать.

— Я бы и не беспокоила. Но дети прибыли.

Дети…

Прибыли…

Какие ещё дети?

— И этого не помните? — глаза у неё сделались большими-пребольшими.

Я растерялась. Она же сама мне все эти дни рассказывала практически одно и то же! Граф Мальев выгнал, сослал свою жену, чтобы привести в дом другую женщину, способную зачать, выносить и родить наследника, продолжателя рода Мальев. И если меня боги такой возможностью не одарили, как она утверждала, то… Откуда дети взялись? Дети графа, что ли? Нелогично. Если у него были уже дети от другой женщины, то чего ему с Фрэей не жилось? Просто решил жёнушку сменить? На прокрасивше, помоложе… Я не могла его ненавидеть, потому что не знала, а вот своё отражение в зеркале прекрасно видела. Запустила себя Фрэя. Очень сильно запустила. Но с чего бы графу отправлять сюда ещё и своих детей?

— Роззи, ты меня обманывала? — нахмурилась я. — Какие дети? Откуда они взялись?

— Дык… Воспитанники приюта. Помните? Вы как первого ребёнка потеряли, в храм пошли. Вам служитель посоветовал деток под опеку взять, чтобы богов к себе расположить…

— Ну?

— Ну вы и взяли.

Судя по тому, что Фрэя потеряла и второго ребёнка, и третьего, богов к себе она опекой над детьми не расположила.

— То есть, жену прочь, так ещё и детей за ней следом? Плевать, что чужих. Но куда? В эту… дыру? — я ошиблась, ненавидеть графа у меня уже очень даже хорошо получалось. И, кроме злости на мужа Фрэи, из меня наружу лезло и раздражение множественным числом слова «дети»! — Сколько?

— Увы, граф не выделил дополнительных средств на содержание детей. Нисколько. — Роззи скорбно поджала губы, а я всплеснула руками.

— Прекрасно просто! Но я не об этом. Детей сколько? Скажи, что двое…

— Почти, госпожа. Трое.

На один больше, чем я думала, и на трёх больше, чем я могла бы кормить и обеспечивать.

От слова «трое» под ложечкой засосало, холодком пробежалось по спине плохое предчувствие.

Три рта. Три пары рук, которые нужно не только кормить, но и чем-то занять. Три судьбы, внезапно привязанные к моей собственной, и без того висящей на волоске.

— Трое, — беззвучно повторила я, чувствуя, как азарт от открытия у дороги тает, как туман, уступая место тяжкому, липкому кому ответственности в горле. — И где они сейчас?

— В столовой, графинюшка. Я их накормила, чем могла. Супчик похлёбочный, хлеб чёрствый… Сами понимаете, запасов-то у нас негусто. Ждут вашего распоряжения.

Глава 4

Спускаясь по лестнице, я пыталась строить планы. Первым делом — оценить ресурсы. Не только продовольственные. Человеческие. Что это за дети? Мальчики, девочки? Какого возраста? Здоровы ли? Работоспособны ли? В моём мире подростки от пятнадцати до семнадцати — почти взрослые. Здесь, судя по хрупкости Фрэиного тела и рассказам о ранних браках, — тем более. Значит, не просто обуза. Значит, потенциальные руки. Силы. Если, конечно, их не сломили голод и беспризорность.

Я остановилась перед дверью в столовую, положила ладонь на холодную железную скобу. Взяла паузу, чтобы перевести дыхание. Чтобы стряхнуть с себя остатки раздражения и паники. Они ждали хозяйку. Графиню. Пусть и опальную. Значит, нужно было сыграть роль. Не жалкую, затравленную Фрэю, а… ту самую третью, новую. Ту, что только что разговаривала с лесом и строила планы по обустройству геотермального источника.

Я толкнула дверь.

Три пары глаз уставились на меня из-за длинного дубового стола. Они сидели, прижавшись друг к другу на одной скамье, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Худые, до болезненности. Кости, обтянутые бледной кожей с синеватыми прожилками вен на запястьях и шеях. Одежда — тряпьё, подобранное где-то на помойке: слишком широкие, вылинявшие рубахи, короткие, залатанные штаны на мальчике, и бесформенное платьице на девочке. Все вещи были грязные, пропахшие грязью, дымом, потом и чем-то кислым. У их ног лежал один-единственный, тощий мешок из грубой рогожи. На столе перед ними стояли три пустые деревянные миски, выскобленные до блеска, и кружки. Даже хлебных крошек не осталось.

Я медленно подошла к своему креслу во главе стола, но не села. Облокотилась о спинку, изучая их. Они не опускали глаз, но и не дерзили. В их взглядах не было ни детской наивности, ни подобострастия. Был холодный, настороженный расчёт. Голодный звериный ум, оценивающий нового хищника, от которого зависит, будет ли завтра еда.

Девочка, самая младшая на вид, лет четырнадцати, с бледными, словно выцветшими волосами, спрятанными под грязным платком, сжимала в руках кружку так, что костяшки побелели. Мальчик постарше, рыжеватый, с острым лицом, сидел, откровенно озираясь по сторонам, будто высматривая выходы и пути отхода. И третий… юноша. Лет семнадцати, не меньше.

Темноволосый, с резкими, угловатыми чертами лица, которые могли бы быть красивыми, не будь они искажены постоянным напряжением. Он смотрел на меня прямо, и в его тёмных глазах читалась не робость, а вызов. Тихая, спокойная готовность ко всему. К побоям, к голоду, к новой беде. Он был самым худым из всех, но в его позе чувствовалась какая-то змеиная собранность.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой.

— Как вас зовут? — спросила я наконец, и мой голос прозвучал хрипло, но, к моему удивлению, ровно.

Девочка вздрогнула. Рыжий мальчик перевёл взгляд с меня на старшего. Тот медленно, не торопясь, поднялся со скамьи. Его движения были удивительно плавными для такой истощённой фигуры.

— Меня зовут Кэл, — сказал он. Голос низкий, без тени подобострастия. — Это Лиам, — кивок в сторону рыжего. — А это Силь. Мы из приюта Святой Маргариты в столице.

Он умолк, давая мне переварить информацию. Не «мы к вам прибыли», не «нас прислали». Констатация факта. Мы — есть. Мы — здесь.

— Я помню, — солгала я, делая вид, что перебираю в памяти сведения. — Опекунство. Граф… мой супруг не сообщил о вашем приезде. Он прислал сопровождение?

На лице Кэла промелькнула едва уловимая тень. Быстрая, как вспышка, но я её поймала.

— Нас посадили на повозку с караваном купцов, идущим на север, — сказал он отчётливо. — Дали сопроводительное письмо на ваше имя и… три серебряные монеты на первое обзаведение. Больше никого не было. Купцы высадили нас у развилки, указали дорогу. Мы шли два дня.

Три серебряные монеты. На троих. На «первое обзаведение». Что это вообще такое? И никакой охраны, никакого присмотра. Просто выкинули, как мусор, в надежде, что дойдут — хорошо, не дойдут — тоже невелика потеря.

Злоба, чёрная и густая, снова подкатила к горлу. Но она была направлена не на этих троих, а на того, кто устроил эту жестокую, показную “милость”. Граф Мальев не просто избавлялся от бесплодной жены. Он демонстративно отрезал от себя всё, что было с ней связано. Даже этих чужих детей-сирот, взятых ею из жалости или беспросветной глупости.

Я перевела взгляд на их пустые миски.

— Роззи накормила вас?

— Да, госпожа, — ответил за всех Кэл. — Было очень вкусно. Благодарим.

Враньё.

Вежливое, отточенное в приюте враньё. Суп был, скорее всего, водой, покрашенной парой морковин. Ела я эту водичку, ничего питательного и вкусного в ней нет! Но они вылизали миски. Значит, голодны по-настоящему.

— Хватило ли? — спросила я напрямую.

На этот раз ответила девочка, Силь. Она взглянула на меня, и в её серых, слишком больших для худого лица глазах мелькнул испуг.

— Хватило, госпожа, — прошептала она. — Мы немного едим.

«Мы привыкли немного есть», — досказал про себя её взгляд.

Сердце что-то неприятно кольнуло. Не материнский инстинкт, нет. Его у меня никогда и не было. А что-то другое. Узнавание. Я тоже смотрела в пустой холодильник в своей прошлой жизни и говорила себе: «Ничего, завтра будет лучше». А завтра наступало, и лучше не становилось. Так было долго, пока родители не оттаяли и не поняли, что я ухожу в косметологию. Ну, и пока я не нашла подработку.

— Хорошо, — сказала я, отрываясь от стола. — Роззи проводит вас в комнаты. Их нужно будет очистить, приготовить к ночи. Завтра… Завтра мы обо всём поговорим. И решим, что делать дальше.

Я повернулась, чтобы уйти, давая им понять, что аудиенция окончена. Но голос Кэла остановил меня у порога.

— Госпожа.

Я обернулась.

Он стоял всё так же прямо, но в его руках, зажатых за спиной, угадывалось напряжение.

— Письмо, — сказал он. — От служителя приюта. Граф велел вам передать.

Глава 5

Утро выдалось поздним и продуктивным. Не теряя желания привести тело Фрэи в порядок, я начала с зарядки, на которую согнала и детей. Все смотрели на меня, как на свихнувшуюся, но мне было плевать. Посмотрим, что они скажут через пару месяцев, когда на мне все платья Фрэи будут болтаться!

Выдохшись, я, вооружилась жутко неудобным, но явно дорогим гребнем. Продрала свои три волосины, что вечно путались. Заплела их в мышиный хвостик и… поймала настороженный взгляд Силь.

— Поди сюда. — скомандовала я.

Девочка медленно приблизилась.

Я потянула платок с её головы, оценила колтуны, сбившиеся и слипшиеся волосы и, цокая языком, похлопала по скамье перед собой.

— Присядь. Завтра будем или отмываться, или стричься. Мне только паразитов не хватало…

Драла я её лохмы безбожно, хоть и старалась не причинять девочке боли, но треклятый гребень больше выдирал волосы, чем прочёсывал их. А она… Силь даже не пискнула.

Угрохав на это дело почти час, я заплела грязные, но, слава богу, без живности волосы во французскую косу, перевязала её одной из своих лент. Не умея ими пользоваться, я просто обернула лентой пару раз конец косы, да завязала два узла с разных сторон.

Пожалуй, в этом мире не помешает такое изобретение, как резинка для волос.

Про себя рассмеялась. Какая попаданка — такие и изобретения. Уже до смешного дошло. Будь на моём месте кто поумнее, вот он бы разошёлся. Ух, сколько бы всего изобрёл, придумал и облагородил!

Ну, то ладно. Имеем, что имеем.

Что там дальше по списку, пока этот день не закончился?

Удивительно, но то ли я много спала, допоздна, то ли здесь сам по себе световой день короче, а темнело уж больно быстро. Того дня было раз два и обчёлся. Это раздражало. На Земле я могла и не замечать зимнего времени, когда светает позже, а темнеет раньше, ведь повсюду были фонари, вывески, уличное освещение, комнатное, в здесь с сумерками жизнь словно вставала на паузу.

Повздыхав ещё минут десять, я отпустила девочку, отправив её к мальчишкам на улицу, и поплелась проводить ревизию своих владений.

Войдя в кладовую, я впервые оценила масштаб катастрофы. Слабый свет из узкого окна выхватывал из полутьмы полки, на которых царило тоскливое запустение. Несколько мешков с подозрительно вялой мукой — надо было проверить на жучков. Две бочки. Одна, судя по запаху, с мочёной кислой капустой. Вторая — с солониной, уровень которой опустился до тревожной отметки. Полусотня луковиц да несколько мешков с жёсткой, явно прошлогодней репой и морковью. В углу лежала горстка сморщенных яблок из сада — их бы съесть в первую очередь. И всё.

Моё сердце, уже привыкшее за эту жизнь к неприятным сюрпризам, тревожно сжалось. Это не «скудные припасы». Это голодная смерть на подходе, растянутая на две недели в лучшем случае. Мысль о термальном источнике, ещё утром такая яркая и обжигающая, на мгновение померкла. Нельзя строить себе курорт на пустой желудок.

— Три серебряные монеты, — прошептала я, прикидывая в уме. Хлеб, крупы, может быть, кусок мяса… Хватит ли на месяц экономной жизни? Вряд ли. А если к нам добавить троих подросших детей, которые вчера вылизывали миски до блеска…

Я заставила себя дышать глубже. Паника — роскошь для утопающего. Нужен план. Система. Как в клинике: сначала диагностика, потом лечение.

Первым делом — инвентаризация. Я нашла на пыльной полке обломок грифеля и чистый, пожелтевший лист бумаги, очевидно, забытый кем-то из прежних управляющих. Начала скрупулёзно записывать:

Это было всё. Ни масла, ни жира для жарки, ни крупы, ни яиц, ни молока. Ничего сладкого. Лекарственные травы, заготовленные Фрэей, лежали отдельно, в холщовых мешочках — мята, ромашка, чабрец. Они не утоляли голод, но могли поддержать здоровье и организм. Заварить, похлебать кипяточек с ароматом и привкусом.

Я вышла из кладовой, чувствуя тяжесть в ногах. От ответственности. Следующий пункт — люди. Роззи копошилась у печи, раздувая огонь для скудного обеда. Её спина, всегда такая прямая, сегодня согнулась под невидимым грузом.

— Роззи, — позвала я тихо. Она вздрогнула и обернулась. На её лице застыла привычная маска покорности, но в глазах читалась тревога.

— Госпожа?

— Нам хватит? — спросила я прямо, кивком указывая в сторону кладовой.

Служанка опустила глаза, долго молча вытирала руки об фартук.

— На неделю. От силы — десять дней. Если варить похлёбку на одной воде да репе. Детей… детишек надо кормить. — она робко подняла на меня взгляд. — Они тощие очень. Совсем тощие. Хлипкие.

«Хлипкие руки не построят баню у источника и не дадут мне надежду на цивилизацию», — беспристрастно констатировал внутренний голос, тот самый, что когда-то подсчитывал расходы на аппараты и аренду кабинета.

— Я знаю, — вздохнула я. — Мы что-то придумаем. А что умеют делать эти трое? В приюте их чему-нибудь обучали?

Роззи задумалась.

— Мальчик, рыжий, Лиам, говорил, что помогал в кузнице — мехи качать, воду носить. Девчонка, Силь… шитьём занималась, бельё штопала. А старший, Кэл… — она понизила голос, — Тот молчун. Но руки у него… не барские. Видела, как он во дворе камень с дороги убрал — легко, будто пушинку. Вроде на кухне помогал в приюте. Мешки таскал, а там кто ж знает.

Полезные навыки. Пусть и базовые. Это уже что-то.

— Спасибо, Роззи. Готовь обед. По гуще сегодня. И… добавь туда кусочек солонины. На троих разделят.

На лице женщины мелькнуло неподдельное изумление, даже испуг. Такое расточительство!

Глава 6

Обед мы ели в столовой все вместе: я, Роззи и трое детей. Похлёбка действительно была гуще, и в каждой миске плавал тот самый, обещанный кусочек солонины. Дети ели молча, с жадностью, но уже без животного отчаяния, стараясь растянуть удовольствие. Я заставила себя есть медленно, хотя пустой желудок сводило спазмом.

Надо худеть!

— Завтра, — сказала я, когда миски опустели, и все сидели, согретые едой и тишиной, — Мы начинаем работу. Лиам — ты помогаешь Кэлу. Инструменты надо найти, почистить, что сломалось — попытаться починить. Силь — ты с Роззи. Нужно перебрать все запасы, пересчитать, составить список. И найти всю ветошь, всё старое бельё — будем чинить, перешивать.

Я обвела взглядом их лица, застывшие в ожидании.

— Работать будем все. Я — тоже. У нас мало еды. Но у нас есть этот дом. И есть земля под ногами, которая, возможно, хочет нам помочь. Мы выживем. Потому что другого выбора у нас нет.

Вечером, стоя в своей холодной опочивальне и глядя в тёмное окно, за которым кружилась изморось, я думала не о графе или прошлой жизни. Я думала о списке в кладовой. О тёплой земле у дороги. О трёх парах рук, которые завтра возьмутся за инструменты. Голод был врагом, но он же стал союзником, сплотив нас в хрупкое, но единое целое.

Судьба постучалась в дверь. И вместо того чтобы устранить себя от неё, я, кажется, решила открыть ей навстречу ещё одну дверь — ту, что вела к теплу, скрытому в чёрной, дымящейся земле. Завтра будет первый шаг. Завтра. А сегодня… Уже сегодня нужно было начинать думать о том, что мы будем есть через неделю.

И думы мои шибко далеко не простирались. Да вон, буквально за моим окном и был финал всех моих дум.

В Проклятом лесу есть фрукты, ягоды, живность… Живность я, конечно, не трону, хоть к вегетарианству и никогда не тяготела, а укокошить живое существо не смогла бы ни в жизнь. Но вот всё остальное…

Да и к Оленю… Тьфу ты, к хранителю леса у меня осталась масса вопросов.

Роззи читает молитвы всякий раз, как я заговариваю о Проклятом лесе. Дети, возможно, примкнут к её истерии. Улизнуть из замка днём, собрать ягод в лесу, вернуться — непозволительная роскошь по времени.

Глаз дёрнулся, когда я вспомнила обратную дорогу по тропе, выведшей меня из лесу.

Сейчас сходить, что ли? Пока все спят, пока меня никто не хватится, можно было бы успеть многое. Ночь длинная, тёмная...

***

Ночь была не просто тёмной. Она была густой, слепой и звучной. Каждый мой шаг по мокрой от измороси земле отдавался в тишине оглушительным хрустом. Факел в руке плясал неровным, жадным языком пламени, вырывая из непроглядного мрака то корявый корень под ногами, то внезапно возникающую перед лицом колючую ветку. Воздух пах гниющими листьями, сырой землёй и чем-то ещё — металлическим, холодным, чужим. Запахом самого Проклятого леса.

Я шла быстро, почти бежала, заглушая внутреннюю дрожь движением. Логика, холодная и безжалостная, как лезвие, вела меня вперёд: еда нужна сейчас, завтра может быть поздно. Инстинкт же, дикий и древний, кричал, чтобы я развернулась и бежала обратно к скудной, но знакомой безопасности. Я заглушала его памятью о пустых полках кладовой, о слишком лёгких мисках за обедом, о робкой надежде в глазах Силь, когда та ощупала свою новую косу.

Тропа, которую я смутно помнила с прошлого раза, казалось, изменилась. Деревья сдвинулись плотнее, их ветви сплелись над головой в тёмный, непроницаемый свод. Свет факела не достигал вершин. Иногда в чаще что-то шуршало — быстро, негромко, уходя вглубь. Я крепче сжала рукоять корзины. Плетёнка была старой, хлипкой.

«Хватит ли унести хоть что-то?» — пронеслось в голове.

И вдруг лес расступился.

Я вышла на знакомую поляну. Тот же серебристый, фосфоресцирующий мох под ногами. То же тяжёлое, почти осязаемое молчание. И… камень. На нём сидел Олень.

Тьфу ты!

Хранитель. Не олень. Не зверь. Существо. Лесной дух.

Его рога, подобные причудливому сплетению чёрного дерева и лунного света, казались ещё массивнее в потрескивающем свете моего факела. Большие, умные глаза наблюдали за моим подходом без удивления. Как будто он ждал.

Я остановилась в нескольких шагах, внезапно осознавая всю безумность своего предприятия: прийти сюда, ночью, с корзиной…

— Снова, — прозвучал его голос. Не звук, а вибрация в самой воздухе, в костях. В нём не было вопроса.

— Снова, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мне нужна… помощь. Не магическая. Очень земная.

Я поставила корзину на землю, показав её пустоту.

— В моём доме кончается еда. Дети голодают. Я знаю, что в твоём лесу есть ягоды, грибы, орехи. То, что можно есть. Я прошу позволить мне собрать немного. Чтобы продержаться. Ну и, конечно, я хотела бы напомнить, что не подписывалась на такое. Можно мне конкретную схему, как мне проснуться в своём теле, на Земле? Лес же туда мне должен указать дорогу? К возвращению моей жизни, моего тела, моего мира…

Он долго молчал. Его взгляд скользнул с моего лица на жалкую плетёную корзину, потом на факел, чьё пламя вдруг зашипело и съёжилось.

— Ты пришла в Проклятый лес с лукошком, — наконец произнёс он. И в вибрации его голоса я уловила нечто, отдалённо напоминающее… веселье? — Как за грибами. Ночью.

— Да, — призналась я просто. — Потому что днём меня не отпустят. Потому что они боятся этого места. А я… я боюсь пустых желудков и безнадёжности в глазах тех, за кого теперь в ответе. И, опять же, не хочу показаться назойливой, но мне нужны нормальные ответы.

— Страх голода сильнее страха конца жизни? — спросил он, и его голова склонилась набок, с любопытством птицы.

— Страх беспомощности — сильнее, — поправила я. — Я не могу дать им ничего, кроме надежды. Но надежда требует сил. А силы требуют пищи. Это простой, жестокий круг. Я пришла его разорвать и узнать, как именно мне вернуться домой.

Хранитель поднялся с камня. Он был огромен. Его тень поглотила меня и корзину. Я невольно отступила на шаг, сердце забилось где-то в сапогах. Он медленно прошествовал мимо, к опушке поляны, где начиналась настоящая чаща. Остановился и оглянулся, и свет его глаз в темноте был подобен двум далёким, холодным звёздам.

Глава 7

Я кралась обратно через сад, прижимая к себе корзину, как драгоценный, но краденый клад. Каждый скрип ветки под ногой заставлял сердце биться чаще.

Удастся ли незаметно пробраться в кладовую? А что, если Роззи уже встала и хватится меня? Что я скажу?

«Прости, я ходила ночью в Проклятый лес за ягодами, а местный дух, смутно напоминающий оленя, показал, где растут съедобные грибы» — так, что ли?

Дверь в стене замка скрипнула предательски громко. Я замерла в темноте холодного каменного коридора, слушая собственное дыхание.

Никого. Только привычный сквозняк гулял по пустым залам. На цыпочках я добралась до маленькой кладовой рядом с кухней. Запасной ключ, тщательно спрятанный под треснувшей плиткой у порога, холодно блеснул в пальцах. Дверь открылась с тихим стоном несмазанных петель.

Запах пыли, старого дерева и сухих трав ударил в нос. Я поставила корзину на пустую полку снизу. На фоне почти тотальной пустоты моя добыча выглядела пиршественным столом. Тёмные ягоды отливали сизым налётом, грибы пахли крепкой, добротной землёй. Я быстро накрыла корзину куском грубого холста, словно пряча улику. Завтра, когда найдут эти припасы, можно будет сделать вид, что всем просто повылазило. А я здесь совсем ни при чём. Она всегда тут стояла!

Бред, конечно, но другого плана у меня не было. А мысли о словах Хранителя висели в голове тяжёлым, неподъёмным грузом.

Тупица и неудачница.

Я повалилась на свою огромную, холодную кровать не раздеваясь. Тело гудело от усталости, но мозг лихорадочно работал. «Твои владения. Делай что хочешь». «Не припомню, чтобы обещал возвращение». Фразы крутились, как надоедливые комары над ухом, не давая уснуть. Солнце уже золотило края ставней, когда я, наконец, провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, полный образов чёрно-зелёных рогов и мерцающих в темноте глаз.

***

Стук в дверь прозвучал как удар молота по наковальне.

— Графинюшка! Госпожа Фрэя! Обедню пропустите, вставайте! — голос Роззи, обычно сдержанный и почтительный, сегодня звенел отчаянной настойчивостью.

Я открыла глаза. Голова была тяжёлой, ватной. Вчерашняя ночь показалась сном, кошмаром, пока память не тыкнула меня носом в ощущение тяжёлой корзины в руках. Реальность навалилась с новой силой, и вместе с ней — волна апатии и раздражения. Не хотелось есть. Не хотелось вставать. Не хотелось снова надевать эту неудобную, чужую кожу графини Мальев, принимать решения, быть сильной. Хотелось закрыть глаза и, как в детстве, надеяться, что когда проснусь, всё окажется ночным кошмаром.

Но за дверью топали ноги. Детские, надо полагать. Послышался сдержанный шёпот Силь и более громкий, нетерпеливый голос Лиама. Они ждали. Ждали не просто графиню. Ждали еды, тепла, хоть какого-то знака, что мир не рухнул окончательно.

— Страх беспомощности сильнее, — прошипела я себе под нос, цитируя собственные вчерашние слова хранителю.

Какая же я дура.

С силой, которой, казалось, во мне не осталось, я откинула одеяло. Холодный воздух опочивальни обжёг кожу. Раздеваясь и натягивая платье, я ловила отражение в тусклом зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, полый от недосыпа и подавленной паники, всё тело в складках, в целлюлите...

Ничего общего с героиней фэнтези-романа. Проще было бы, если бы я была ею. У героинь обычно есть хоть какая-то магия или сверхспособность. На крайняк — красота, сражающая наповал принцев, королей и рыцарей. У меня же — только корзина сомнительных лесных даров и знание, как правильно сохранить коже молодости, избавиться о чёрных точек, отшлифовать…

Ой, да короче… Всё, меня опять накрывало.

Спускаясь по лестнице в обеденную залу, я слышала, как в животе урчит не от голода, а от нервного спазма. Дети уже сидели за длинным дубовым столом. Роззи, с лицом, похожим на застывшее тесто, разливала какую-то мутную похлёбку. Силь сидела, сгорбившись, её тонкие пальцы теребили край платья. Лиам ёрзал на стуле, его глаза беспокойно бегали по моему лицу. Только старший, Кэлан сидел прямо, спокойно и несколько отрешённо. На всех троих лежала печать недоедания и тревоги.

— Доброе утро, — выдавила я, садясь во главе стола. Звук собственного голоса, хриплый и неуверенный, заставил меня поморщиться.

— Доброго здоровья, госпожа, — хором пробормотали они.

Мы ели молча. Похлёбка была жидкой и почти безвкусной. Я смотрела, как Силь осторожно, почти благоговейно, подносит ложку ко рту. Как Лиам быстро проглатывает свою порцию и тут же с тоской смотрит на пустую миску. Роззи ела, уставившись в стол, её плечи были напряжены. Никто не спрашивал, что будем делать дальше. Но вопрос висел в воздухе, густой и невыносимый, как запах сырости от каменных стен.

И тут я поняла. Это и был мой Проклятый лес. Не чаща за окном с её духами и тайнами, а вот это: тишина за столом, пустые миски, немой вопрос в глазах троих людей, которые теперь зависели от меня. И хранитель этого леса была я сама. Безрогая, беспомощная, но единственная, кто могла что-то изменить.

Апатия отступила на секунду, сменившись приступом чистой, животной ярости. Ярости на судьбу, на этот мир, на себя за свою слабость. Но именно эта ярость и дала нужный толчок.

Я отодвинула тарелку. Звяканье ложки прозвучало неожиданно громко. Все трое вздрогнули и подняли на меня глаза.

— Сегодня после трапезы, — сказала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал твёрже, — Мы займёмся кладовой. Кажется, мы кое-что там… недосмотрели вчера. А потом, — я замолчала. Стало неловко и стыдно. Гнать детей копаться в земле, которая вообще не факт, что безопасна, показалось плохой идеей. — Потом я схожу к тому пятну земли… Кэл, ты нашёл какие-то инструменты?

Силь широко раскрыла глаза. Лиам перестал ёрзать. Роззи медленно подняла на меня взгляд, в котором смешались страх и какая-то смутная, давно забытая искорка.

— Но, сударыня, Проклятый лес… он прямо за стеной… — начала она.

Глава 8

Сердце бешено колотилось, пока я пробиралась через заросший бурьяном двор и плелась к тому самому месту у восточной стены. Солнце уже поднялось выше, но утренний туман ещё цеплялся за землю, и чёрное пятно казалось в этой дымке особенно зловещим. Оно и правда выделялось — бархатисто-чёрная, словно обугленная земля, на которой не росло ни травинки. А из трещин в почве поднимался слабый, но заметный пар.

В руках я сжимала найденный Лиамом в полуразрушенном сарае инструмент — нечто среднее между лопатой и киркой — тяжёлое, ржавое недоразумение с рассохшейся деревянной рукоятью.

— Налёт цивилизации, — ехидно передразнила я саму себя.

Сейчас это выглядело не как начало великих свершений, а как отчаянный бред.

— Просто копни, — приказала я себе. — Ничего же сложного. Взять и копнуть! Делов-то?

Я вонзила лезвие в мягкий, податливый чернозём. Земля оказалась неожиданно тёплой, почти горячей. За первый пласт. За второй. Пар из лунки повалил гуще. На десятый удар лопатой что-то хрустнуло, будто лопнул пузырь или проломилась скорлупа.

И всё завертелось.

Из-под земли с шипящим, злобным воплем вырвался столб кипятка. Ошпаривающий, обжигающий, мощный, как удар кулака гиганта. Он ударил мне прямо в грудь, сбил с ног и отшвырнул на несколько шагов назад. Я рухнула в колючий, засохший репейник, захлёбываясь, давясь и отплёвываясь солоноватой на вкус горячей водой.

Вода хлестала из земли теперь уже непрерывным фонтаном метра полтора в высоту, с густым белым паром и шипением, напоминающим смех.

Вся одежда моментально промокла насквозь и прилипла к телу. Волосы, выбившиеся из-под платка, свисали мокрыми сосульками. Я лежала, опираясь на локти, и тупо смотрела на бурлящий, клокочущий родник, который только что самовольно открылся посреди моего “курорта”.

Мысли в голове метались.

Горячий источник. Артезианский, предположим. Кипяток. Ожог первой степени? Нет. Кажется, только покраснение, слава богу. Но что теперь? Во-первых, заткнуть. Как? Чем? Бревном? Тряпками? Это же давление! Во-вторых… это же кипяток. Бесплатная горячая вода. В мире, где каждое полено на счету, где умываются ледяной водой из колодца… В-третьих… запах. Сероводород. Чувствуется. Термальный источник. Минеральный. Может, ещё и жутко полезный?

Я медленно поднялась, отряхиваясь. Платье тяжело обвисло. Горячий пар окутывал лицо, и это, против всей логики, было приятно. Тело, измученное холодом замка, отзывалось на тепло благодарной дрожью.

Паника стала отступать, уступая место азарту, острому и холодному. Вот он. Не условные «подарки леса» в виде ягод. А реальный, физический ресурс. Опасный, неконтролируемый, но ресурс.

Сначала нужно обезопасить. Чтобы никто, особенно дети, не подошли и не ошпарились. Потом… Потом нужно понять, как эту дикую силу приручить. Направить в нужное русло. В прямом смысле.

Я уже разворачивалась, чтобы бежать за помощью, за верёвками, за чем угодно, как услышала за спиной испуганный вскрик. Обернулась — Силь! Она стояла, зажав в руках подол платья. Её огромные глаза, казалось, поглотили всё её лицо, отражая бурлящую воду и мою промокшую, грязную фигуру.

Я же просила не ходить за мной!

— Госпожа Фрэя! Вы… вы ранены? Что это? — её голосок дрожал.

— Это, Силь, — сказала я, и неожиданно для себя услышала в своём голосе не панику и раздражение, а нечто похожее на торжество, — Это наша первая победа. Беги, позови Роззи и Кэлана. И принеси… принеси всё, что может служить ведром или тазом. И лопаты. Скажи им, графиня нашла горячую реку. Скажи, что нам нужно её осадить.

Девочка на секунду замерла, потом кивнула с такой серьёзностью, будто ей поручили государственную тайну, и помчалась обратно к замку.

Я осталась одна с фонтаном. Горячая вода продолжала бить в небо, а пар заволакивал ближайшие деревья, создавая сюрреалистичный пейзаж. Холод внутри окончательно растаял, вытесненный адреналином и жаром от воды.

«Ладно, Олень, — мысленно обратилась я к хранителю. — Ты сказал — мои владения. Мои владения, значит, и мои правила. Вот я и начинаю. Подожди ещё у меня, я и до твоего леса доберусь со своими порядками и экспериментами. Ты у меня очень сильно пожалеешь, что домой меня не вернул».

Слова Силь, должно быть, сработали как сигнал тревоги. Роззи с Кэланом примчались с вёдрами, как и было велено. За ними, поодаль держались Силь и Лиам.

Мы стали вместе думать, что нам теперь делать с этим фонтаном горячей воды.

Лиам с восторгом стал совать палку прямо под струю и визжать, отскакивая, когда её отбрасывало сильным напором. Роззи стояла в оцепенении, сжимая пустое ведро, её взгляд метался от моего промокшего вида к фонтану и обратно, будто она не могла решить, что из этого чудовищнее. Силь неожиданно прижалась ко мне.

Но трезво мыслил только Кэлан. Он молча обошёл источник кругом, внимательно глядя на землю, на направление струи, на пар, который теперь клубился над полянкой, как дыхание спящего дракона.

— Госпожа, — сказал он наконец, и его спокойный, низкий голос прорезал шум воды и панику. — Заткнуть это силой мы не сможем. Давление слишком велико. Но мы можем его обмануть.

Все взгляды устремились на него.

— Обмануть? — переспросила я, выжимая воду из тяжёлой юбки.

— Да. Вода ищет путь наименьшего сопротивления. Сейчас он прямо вверх. Нужно задать ей другой. — он показал на лопату, которую я бросила после первого удара. — Если начать копать канаву под уклон, в сторону от замка и от тропинок, вода пойдёт туда. Она размоет себе русло сама. А пока — нужно отвести кипяток, чтобы никто не пострадал.

Его план был гениален в своей простоте.

Вот только мне нужно было всё в точности наоборот! Воду нужно было подводить к замку, а не от него. Но это было маловозможным, ввиду частого булыжника и отсутствия труб или шланга.

Мы бросились к работе с энергией, которой, казалось, у нас не было с самого утра. Кэлан и Лиам принялись рыть — не прямо у фонтана, где земля была горячей и обжигала руки, а чуть поодаль, углубляя и расширяя естественную ложбинку, ведущую к каменной стене и дальше, в заросли бурьяна и крапивы. Роззи, преодолев ступор, вместе с Силь начала таскать воду и сносить к месту работ всё, что могло хоть как-то служить сосудом: ржавое корыто из сарая, старый выщербленный таз, даже несколько широких плоских камней.

Глава 9

Себастьян Мальев

Вот и где она? Почему уже вторые сутки от неё ни слуху ни духу? Скончалась, поди?

Я прислушался к звукам леса, безошибочно отыскал разомлевшую и отъевшуюся кобылу, на которой ко мне в лес ворвалась Фрэя. Теперь этой гнедой предстояло отвезти меня к Мрачным Вершинам, к замку Фрэи. К Катерине.

Знал же, что добром мне моё добро не выйдет, а даже сухое сердце лесного духа, дрогнуло. Мальев, думал я, родственница. Помогу, думал. А тут ещё Катерина эта! Испугался я! Да что там я? Весь лес испугался!

Я ведь её душу забрать хотел. Последнюю. Тысячную. Чтобы снять проклятие и наконец-то вернуть себе человеческий облик, а эти одержимые, как давай над одним телом изгаляться, что впору было служителя из храма звать! Одержимые!

Ушла Фрэя. Добровольно ушла. Сама своё тело, жизнь и судьбу иномирянке вверила. Признаться, от досады, я хотел и душу этой Катерины прибрать, да лес не позволил. Нарёк её Хозяйкой. Да и ладно бы, мы не гордые, я пятьдесят лет в этой тюрьме был взаперти, но и меня лес не отпустил.

— Разве я не отплатил тебе сполна? Разве мои грехи не оплачены? — не удержался и, тронув лошадиный круп, обратился к священному озеру.

Озеро мне не ответило. Лес не ответил. Никто не отвечал.

Я повёл кобылу к выходу из леса под недовольное ржание.

Сколько ещё таких, проклятых? Где их искать? Где брать ответы?

Проклятье должно было пасть. Тысячная душа ушла в озеро. Тысячу первую мне взять не позволили. Тогда что же? Что ещё? Почему я до сих пор в этом обличье? Не дух, не зверь — лесное чудовище, несущее расплату и расплачивающееся.

Я радовался, когда моя нога смогла пересечь границу леса. Плакал, когда снова стал собой, рухнув нагим из густых зарослей на мокрую, сырую землю. От счастья, от благодарности, от безграничной пустоты в душе, что начинала заполняться надеждой, которой у меня не было последнее десятилетие.

Я почти добрался до дома.

Наше поместье находилось на другом конце леса, в противоположной стороне от Мрачных Вершин Льерров. Вот только ни война, ни годы не пощадили наших земель. Лес был вырублен, некогда красивые своды и смотровые башни превратились в руины, а ворота и то, что можно было разобрать на дрова, давно было кем-то вывезено или иссохло, сгнило.

Я добрался до полуразрушенных ступеней замка, поросших мхом и плесенью, как вдруг неведомая сила ударила в мою грудь до темноты в глазах.

Я что-то закричал. Я взмахнул руками. Да как впечатался головой в дерево, что чуть рога не отвалились. Благо, рядом было озеро. Я кое-как доковылял до него, омылся его водами, присел на камушек, пытаясь отделить явь от сна, как вдруг почувствовал — Хозяйка.

Тогда впервые я подумал, что всё дело в ней. В её теле или душе — не так уж и важны детали, когда верных ответов мне никто не собирался подсказывать. Но похожее повторилось во второй раз.

Я так же смог покинуть лес. Так же избавился от личины чудовища, но моя радость не продлилась дольше предыдущего раза!

Да, тогда мне удалось не только добраться до дома, осмотреть развалины, старые тайники и подземный ход, отыскать несколько припрятанных матушкой шкатулок в потайных местах, но и даже собраться в дорогу. На поиски своей родни. Выживших родственников.

А ночью всё повторилось.

Хозяйка призвала — я вернулся в лес чудовищем, да ещё и чуть не сломал позвоночник, встретившись спиной с деревом.

Покушать ей ночью понадобилось, видите ли. Дети у неё… Откуда взялись непонятно, но вроде как голодающие.

Такая о детях вряд ли думать станет, пока корзину до замка дотащит, половину сожрёт.

Но помог.

Как не помочь, когда всё нутро к ней тянется? Слушает хозяйку, внемлет ей, помочь обязано.

Вернулся я к озеру, опустил в его воду голову, коснувшись рогами дна, и закричал что было мочи.

Я не перестал быть хранителем, я остался лесным чудовищем, полудухом, получеловеком, привязанным не столько уже к месту, столько к Хозяйке.

Обманул меня прежний дух. Покарали меня боги. Нет мне прощения. Не будет его. Цепь на моей шее не исчезла, стала длиннее. Не более.

Я ведь как думал, пока сердечная болезнь Катерину не хватит, так и станет она в лес таскаться. Призывать меня, разговорами своими бестолковыми донимать, вопросами глупыми и без того окаянную голову кружить, служить заставлять… а она пропала. Что странно. Грибы я ей, кажись, съедобные дал. К самой красивой грибнице вывел.

Куда подевалась, треклятая бабёнка?

Два дня я сносил в лес одежду, что удалось раздобыть, да матушкины шкатулки. Два дня Катерины не было. Третьих суток я уже ждать не мог.

Вывел коня из лесу. Одежду из-под седла достал, стал одеваться, а кобыла, как меня разглядела в человеческом обличии, да как рванула стрелой с места!

Неужто страшный такой стал?

— Эге-гей! Стоять! — заорал я, застряв в одной штанине, жутко неудобных лосин. — Одёжа моя! Шкатулки! Стой, гнедая! — горлопанил уже с земли, потеряв равновесие.

Одеваться пришлось уже на бегу, на ходу затягивая ремни и проклиная всё на свете. Гнедая мчалась к замку, точно её там ждали ясли, полные овса, а не полуразрушенные стены и голодная Катерина, которая сама её сожрать может, коли голод прижмёт.

Я добежал, а вернее, доплёлся до ворот Мрачных Вершин, когда она уже стояла, мирно пощипывая жухлую траву у самого порога, а вокруг неё копошилась ребятня.

Их было трое. Не дети уже, но и не взрослые — щуплые, угловатые, с острыми взглядами, в которых читалась настороженность, усталость и какая-то вызывающая уважение, не по годам, подозрительность. Они молча наблюдали, как я, хромая и задыхаясь в попытках восстановить дыхание, подбираю свой мешок и рассыпанные по грязи шкатулки. Никто не бросился помогать. Никто не улыбнулся.

— Госпожа Мальев, — выдохнул я, наконец застегнув последнюю пряжку и чувствуя, как холодный ветер пробирает мокрый от пота торс. — Она здесь? Мне нужно её видеть. Срочно!

Глава 10

Фрэя Мальев

Я очнулась.

Ну-у-с, не померла, кажется.

Пока что было непонятно радоваться мне этому обстоятельству или нет, ведь я по-прежнему была в теле графини Мальев и вроде как… сболтнула в горячке лишнего. Очень много лишнего.

Стыд накатил горячей волной. Я зажмурилась, провела рукой по мокрому лицу и только сейчас поняла, что я мокрая вся! Более того, кровать тоже мокрая!

Стыд стал паникой и заставил вскочить с кровати. От слабости и уже непривычной лёгкости в теле меня повело. Я опрокинула какой-то таз с водой, запуталась в ворохе одеял на полу, да грохнулась на свою мягкую задницу, всё равно взвыв от обиды.

Напрудила в постель. Какой позор… Какое позорище!

Минута мне понадобилась, чтобы замёрзнуть и понять, что я мокрая вся, с головы до ног! И кровать вся — каждое одеяло, покрывало, больше похожее на отрезы ткани, подобие матраса, — да всё, всё было мокрым.

Если в кровать и напрудили, то это был кто-то большой, причём делал он это прямо на меня.

Запах был соответствующий. Омерзительный!

— Роззи! — заголосила я. — Роззи!

Внизу послышался глухой звук удара чего-то тяжёлого.

— Графинюшка! — последовало вскоре до боли знакомое.

Топающие шаги по каменным ступеням, и в комнату, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о стену, влетела Роззи. Её круглое лицо, ещё секунду назад озабоченное, озарилось такой искренней, безудержной радостью, что у меня на миг перехватило дыхание от стыда. Она бросилась ко мне, ещё сидящей на холодном полу в луже, обняла так, что хрустнули рёбра, и принялась осыпать поцелуями в мокрые волосы и щёки.

— Жива! Родная наша! Ох, боги, благодарю вас! — причитала она, а её собственные слёзы текли по моим вискам, смешиваясь с потом. — Уже думала, ангелы за вами придут! Целую неделю в огне горели, бредили, кричали! А теперь очнулись! Слава всем силам!

Я безвольной тряпкой висела в её объятиях, позволяя трясти и целовать, пока в голове медленно собирались осколки мыслей.

Неделя.

Целая неделя.

От этого факта стало не по себе.

— Роззи… — хрипло просипела я, пытаясь высвободиться. — Всё мокрое. И… пахнет.

— А, это вы сами, голубушка! — отстранилась служанка, вытирая лицо подолом фартука. В её глазах не было и тени осуждения, только практичная озабоченность. — Весь жар через пот вышел, вот и спасла вас божья воля! Как следует пропотели, вся постель насквозь. Ничего, всё постираем, проветрим. Главное — живы!

Она засуетилась, подняла с пола опрокинутый таз, начала снимать с меня мокрую, липкую сорочку. Я покорно помогала, чувствуя, как под её заботливыми, сильными руками стыд понемногу отступает, сменяясь благодарностью. Она говорила без остановки, выкладывая новости, как из телевизора:

— Дети целы, не бойтесь, с голоду не померли. Кэлан умудрился зайца подстрелить вчера, похлёбку сварили. Силь травы какие-то знает, щавель насобирала где-то, так что и зелень была. А этот… — она понизила голос, делая вид, что поправляет простыню, — Этот ваш родственник, Себастьян, он тут. Проездом, говорит. Дня три как появился. С виду… строгий такой, молчаливый, но руки золотые. И шкатулки с собой приволок, матушкины, говорит. Лекарство дал от лихорадки, я вам по капле впаивала, как вы хоть чуть сознание возвращали.

Себастьян?

Имя ударило в висок, как молотком. Обрывки бреда всплыли в памяти: горящие глаза в тени капюшона, рога, касающиеся дна озера, и цепь, холодная цепь на шее…

Я сглотнула.

— Ты его… знаешь, Роззи?

— Нет, госпожа. Откуда мне? Может, и видела мельком, да кто ж меня на приёмы звал? Не припомню.

Стало не по себе.

Мне вот только родни муженька не хватало для полного “счастья”.

На кой он сюда припёрся?

— И… дети с ним? — спросила я осторожно, позволяя Роззи натянуть на меня чистую, хоть и грубую рубаху.

— Да как сказать, — фыркнула она, энергично расправляя складки. — Сперва, как псы голодные, кругом него ходили, ни на шаг не подпускали к вам. Особенно Кэлан. А теперь… — она махнула рукой в сторону окна, откуда доносились сдержанные голоса и звук лопаты о камень. — Вместе эту вашу бесовщину роют. Горячую реку в замок провели, представьте себе! Из вашего этого источника! Ванную комнату на первом этаже, в старой кладовой, обустраивают. Дрова он какие-то из лесу притащил, трубы старые, ржавые, но говорит, что прочистить можно. Я уж и не знаю, благословлять его или отчитывать. Дети на него смотрят, как на колдуна.

Я слушала, и внутри, под слабостью, начало шевелиться что-то тёплое и тревожное одновременно. Они что-то делали. Без меня. Продолжали начатое. И этот… Себастьян. Он был здесь. Здесь. И помогал.

Кто я такая? Что я такое в масштабах целого мира? Да никто. Что здесь, что на земле — так песчинка. Померла бы, вон, кто-то другой нашёлся бы, мир не изменился бы, что есть я, что нет меня. Только мама страдает, только мама потеряла своё дитя, а остальные, а всё остальное… Купит кто-то мою клинику. Купит кто-то мою квартиру, мою мебель. Вещи окажутся на помойке рано или поздно. Всё исчезнет. Всё. И здесь так же. Замок не рухнет без меня. Роззи поскорбит и забудет. Уйдёт к новой госпоже. Она толковая. Дети? Так они меня почти не знают. Не успели привязаться. Что есть я, что нет меня… Даже как-то обидно, чёрт побери, что вся наша человеческая жизнь такая незначительная.

Я вздохнула, прогоняя тревожные мысли, от которых стало щипать в глазах.

Роззи, закончив со мной, принялась сдирать мокрые тряпья с кровати.

— А вы, графинюшка, не торопитесь, — строго сказала она, заметив, как я попыталась встать на ещё ватные ноги. — Сидите. Я вам жидкого подогрею. И чаю с травами. Потом, если силы будут, можете посмотреть на их стройку века. Только, ради богов, не лезьте в холод, пока мокрые, пока не обсохнете!

Она скрылась за дверью, неся в охапке мокрое бельё, от которого шёл ощутимый пар. Я осталась сидеть на краю голых досок, что теперь служили матрасом, кутаясь в сухое одеяло. Из окна лился бледный свет хмурого дня. Со двора доносились голоса. Голос Кэлана, отрывистый и деловой, голос Силь, звонкий и требовательный, и ещё один — низкий, спокойный, внятный. Незнакомый и до жути знакомый.

Глава 11

Супчик, принесённый Роззи, взывал к моему эгоизму и непонятной обиде. Он был… вкусным! По-настоящему вкусным. Ещё и с мясом, о принадлежности которого мне не хотелось знать. Ничего общего с той безвкусной похлёбкой, чем меня кормила Роззи прежде.

Продуктами, провизией они разжились, понимаешь ли… Реку мою, горячую, к дому довели… Стоило только заболеть, слечь, а у них всё зашибись, всё налаживалось. Без меня. Такими темпами невольно можно начать думать, что корень всех бед во мне крылся.

Ревностно посопев, я доела и принялась расчёсывать сбившиеся лохмы. Не нравилось мне всё происходящее. Может показаться, что я совсем из ума выжила, от толковых помощников и мужика с руками, растущими откуда надо, отказаться хочу, ввиду своего слабоумия, но как-то всё это неправильно, подозрительно и слишком опасно.

С чего я вообще опять слегла, спрашивается?

Да, мы у источника вымокли все насквозь. Я ещё на земле повалялась. Но вымокли мы все, а слегла одна я. Как так-то? Не то чтобы я желала болезни ещё кому-то, но столь никакущий иммунитет Фрэи, судя по всему, решил меня доконать.

Мужик сразу прибился… Аккурат в моё, скажем, отсутствие. Родственник муженька. Уж не хозяином ли он себя здесь уже возомнил, а?

Насколько я знала и понимала, Мрачные Вершины и близлежащие земли — наследство Фрэи. По сути, из рода Мальев, кроме меня, на него претендовать не может никто из родни мужа. Или может? Когда я того, помру от такой весёлой и спокойной жизни, кому сие “богатство” достанется?

Уж не ради ли этого прибыл этот Себастьян?

Бред. Роззи говорила, что его микстурки меня на ноги поставили. Хотел бы устранить законную наследницу, не прошляпил бы такую возможность.

Что он здесь тогда делал?

Проездом?

А здесь принято жить у родни столько времени и свои порядки в чужом доме устанавливать? Сколько он уже здесь хозяйничает? Не пора ли ему уже убраться туда, куда он собирался?

А может… А может, зря я так?

В конце концов, это другой мир — отсталый, дикий, чужой. Что, если здесь так принято? Что, если здесь это норма? Возможно, тут мужик в доме — это всё ещё опора, поддержка, сила, помощник и хозяин. На Земле-то уже рукастых мужиков особо-то и не осталось. Как мужик в доме появляется, так с ним и новые проблемы, а не решение предыдущих. Но здесь-то всё иначе. Вряд ли здесь имелись строительные организации на разный манер, службы по ремонту, починки и прочее, что наших мужчин от рукастости отучивали годами.

Но… Даже если так. То что? Что мне с того? От этого Себастьяна нужно было избавляться как можно скорее.

Я медленно спустилась по холодным каменным ступеням, держась за стену. Слабость всё ещё пульсировала в коленях, но яростное, почти животное желание вернуть контроль над своим пространством гнало меня вперёд.

Зал первого этажа был полон пара. Он стлался по полу, окутывал сводчатый потолок призрачными клубами. В дальнем конце, у кладовой, где раньше пахло плесенью и пылью, теперь кипела работа. Звук металла о камень, сдержанные голоса, шипение воды — всё сливалось в странную, новую для этого замка симфонию.

И он стоял в её эпицентре.

Себастьян.

Без плаща, в простой, запачканной глиной и ржавчиной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Он держал в руках тяжёлую железную скобу, прилаживая её к стене, где через проржавевшую, но теперь блестящую изнутри трубу сочилась вода. Мускулы на его предплечьях играли под кожей при движении. В свете нескольких окон его профиль казался высеченным из тёмного мрамора — острый, неумолимый, слишком совершенный для простого смертного.

Кэлан, стоя на табурете, подавал ему инструменты, Лиам вертелся рядом, а Силь, усевшись на бочку, внимательно следила за каждым движением, словно изучала сложный ритуал. Они все обернулись, когда мои шаги отозвались эхом. В их глазах мелькнуло облегчение, радость, и что-то ещё… опаска? Предостережение?

Себастьян обернулся последним. Медленно. Как будто и без того знал, что я здесь.

Его глаза встретились с моими. Не горящие алчностью или хитростью, не ледяные, как я опасалась. Спокойные. Глубокие, как омут в безлунную ночь. В них не было ни дружелюбия, ни враждебности. Был лишь тихий интерес.

— Графиня, — произнёс он. Голос был именно таким, каким доносился из окна: низким, внятным, лишённым всякой суеты. Он не поклонился, не сделал никакого формального жеста. Просто констатировал факт моего присутствия.

Всё внутри меня сжалось в тугой узел.

Я сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на слабость.

— Господин Себастьян. Рада видеть вас… у себя. Роззи сообщила, что мы имеем честь принимать родственника моего супруга.

Он слегка склонил голову, едва заметно.

— Честь — моя, леди Фрэя. Обстоятельства, как я понимаю, были… тяжёлыми. Рад, что кризис миновал.

Он говорил так, словно мы обсуждали погоду, а не тот факт, что он хозяйничал в моём доме, пока я боролась со смертью.

Ничего внятного. Моя интуиция спала крепким сном, даже не похрапывая.

Мы с ним знакомы вообще? Комментарии какие-то будут о моём муже, о браке, о моём поместье, отсылки к прошлому, м?

— Да, миновал. Благодаря, как я слышала, и вашему содействию. — я скрежетнула зубами и заставила себя кивнуть, изображая благодарность, которую не особо-то и чувствовала. — За вашу помощь — моя признательность. Но я не могу не поинтересоваться… Каковы ваши дальнейшие планы? Вы упомянули, что проездом. Уверена, у вас есть дела, не терпящие отлагательств.

Тишина повисла на мгновение, нарушаемая лишь тихим журчанием воды в новой, грубой, но функциональной каменной чаше, словно вмонтированной в пол. Силь заёрзала на бочке. Кэлан замер с железякой, отдалённо похожей на гаечный ключ, в руке, его взгляд быстро перебегал с меня на Себастьяна и обратно, а Лиам стал понемногу отходить от Себастьяна, пятясь назад.

Себастьян положил скобу на пол. Выпрямился. В его движении была медлительная, хищная грация.

Глава 12

— Вы что-то начали? — спросила я, и голос прозвучал хрипло от натуги. Я обвела взглядом зал: сияющую медью трубу, аккуратно выложенный каменный жёлоб, по которому уже бежала чистая, прозрачная вода. — Это… впечатляет. Но это начала я! И я не просила вас об этом. Я вообще вас ни о чём не просила.

Его взгляд не дрогнул.

— Просить не нужно было. Нужда очевидна. А я не из тех, кто проходит мимо очевидного, — он слегка наклонил голову. — Тем более, когда речь идёт о кровной родне. Даже если эта родня… несколько своеобразна.

Кровной родне. Моей. Фрэи. Я почувствовала, как по телу разливается ледяная волна. Он знал. Он точно знал, что я не она. Или догадывался. Играл со мной, как кошка с мышкой. От этого осознания слабость накатила с новой силой, и я едва удержалась, чтобы не схватиться за косяк двери.

— Я не понимаю, о чём вы, — выдавила я, цепляясь за последнюю соломинку. — И не нуждаюсь в ваших… услугах. Мой дом — моя крепость. И я сама решаю, когда и что в нём ремонтировать, а что — нет.

— Крепость, — повторил он задумчиво, и его взгляд скользнул по потрескавшейся штукатурке, по запотевшим от пара узким окнам. — Да. Но даже крепости нужны крепкие стены. И надёжный источник воды внутри. Особенно если осада затягивается.

Осада. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное.

— Какая осада? — прошептала я. — Никто нас не осаждает.

— Пока что, — легко согласился он. — Но будет новая зима. А зима в этих местах — самая беспощадная из осад. И вам, графиня, в вашем… состоянии, — он на мгновение задержал взгляд на моих всё ещё дрожащих руках, — Будет не до починки труб и заготовки дров.

Он говорил спокойно, почти мягко, но каждое слово било точно в цель. Он видел мою слабость. Видел запустение. Видел, как дети смотрят на него с надеждой. Он встраивался в эту разруху, как ключ в замок, и самое ужасное, что его присутствие действительно начинало ощущаться не как угроза, а как… решение.

Нет. Это иллюзия. Ловушка.

— Мы справимся сами, — сказала я, но даже мне мой голос показался жалким и неубедительным.

Себастьян медленно вытер руки о тряпицу. Движение было размеренным, окончательным.

— Возможно. Но зачем справляться в одиночку, если можно справиться вместе? — он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между нами. От него пахло потом, металлом и чем-то диким, лесным. — Я остаюсь, Фрэя. До лета. Пока не буду уверен, что вы и ваши люди переживёте зиму. Это не предложение. Это факт.

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы приказать ему убираться, чтобы крикнуть, но в горле встал ком. Я видела, как Силь смотрела на него снизу вверх, с обожанием, которого я у неё не видела прежде. Видела, как Кэлан кивнул ему, как равный равному. Видела, как даже вечно ёрзающий Лиам замер, слушая его.

Он уже завоевал их. Без боя. Просто появившись и сделав то, что было нужно.

— Вы не имеете права, — прошипела я наконец, и в голосе прорвалась вся ярость, весь страх, вся беспомощность. — Это мой дом!

— Ваш дом, — тихо согласился он. Его глаза снова встретились с моими, и в их глубине, под слоем спокойствия, мелькнуло что-то тёмное, древнее, нечеловеческое. — И ваша ответственность. Я здесь для того, чтобы помочь вам её нести. Хотите вы того или нет.

Он повернулся спиной, снова наклонился к трубе, демонстративно закончив разговор.

Беседа окончена.

Приговор вынесен.

Я стояла, чувствуя, как каменный пол уходит из-под ног. Не из-за слабости. Из-за полного, абсолютного краха всех моих планов. Я хотела избавиться от него, выдворить, вернуть контроль. А он просто… остался. Взяв контроль себе.

И самое чудовищное было в том, что где-то в глубине души, под слоем паники и гнева, коварный, предательский голосок шептал: А что если он прав? Что если он — именно то, что нужно, чтобы выжить?

Я резко развернулась и, не глядя больше ни на кого, побрела обратно к лестнице. Мне нужно было побыть одной. Мне нужно было думать. Планировать. Но все планы разбивались о холодную, неумолимую реальность его присутствия. И о ещё более холодную, страшную догадку, что этот человек… пришёл сюда не случайно. И уйдёт нескоро.

Внезапно я выхватила боковым зрением движение сбоку стены.

Роззи, конечно, попыталась скрыться в тени, когда я её заметила, но с её комплекцией незаметно это провернуть не вышло.

Я лишь покачала головой, полагая, что она суетлива от страха за свою дерзость. Подслушивать чужие разговоры плохо, особенно служанкам, но сейчас не хотелось устраивать разбор полётов и привлекать к этому внимание остальных. Поговорю с ней об этом позже, наедине.

Слабость уже снова тянула меня вниз, к холодным камням пола, и я, схватившись за грубую древесину перил, замерла на первой ступени, переводя дух. Именно тогда до меня донёсся тихий, срывающийся от волнения голос.

Я обернуться не могла, не хватило сил, но слух, отточенный неделями болезни и тревоги, уловил каждое слово.

— …прошу вас, господин, не судите её строго. Она… она не всегда такая. Она ранена. Глубоко ранена.

Голос Роззи дрожал, но упрямо шёл дальше, нарушая, должно быть, все мыслимые правила служебной иерархии. Я застыла, словно пригвождённая. Уйти теперь значило признать, что слышу, а остаться — подслушивать. Но ноги не слушались.

— Она потеряла троих детей, — голос стал ещё тише, почти что шелестом листьев. — Одного за другим. В самый тёмный час её предал тот, кто был обязан защищать. Выбросил, как сор. Её сердце… оно не ожесточилось, господин, оно просто сломано. И сейчас она сама себя не помнит. От боли, от стыда.

На мгновение воцарилась такая тишина, что я услышала, как капля воды упала в чашу с металлическим звоном.

— Я знаю, я всего лишь служанка, мне не положено… Но я клянусь вам, под небом и землёй, — в её голосе вспыхнула странная, фанатичная твёрдость, — Она хороший человек. Когда-то она была… как свет. Он его погасил. Ваш родственник. О графьях так не принято, но и вы плохо не думайте о моей графине. Она не злая. Она просто заблудилась в своей тьме. Прошу вас… проявите благосклонность. Дайте ей время.

Глава 13

Я закрыла глаза, пытаясь вдохнуть поглубже, но воздух в спальне был спёртым, пропитанным запахом старого дерева, сырости и болезни. Слабость сковывала тело, но мысль работала с натужной, лихорадочной быстротой.

Роззи.

Она не просто проявила сострадание. Она выложила ему ключевую часть истории, позволила заглянуть в самую сердцевину боли Фрэи. А что, если в следующий раз она, пытаясь “оправдать” мою резкость или забывчивость, ляпнет что-нибудь о моих привычках? О том, что настоящая графиня терпеть не могла мяту, а я пью её чай, не морщась. Что она панически боялась грозы, а я сплю под раскаты грома. Мелочи. Но из таких мелочей он сложит картину. И тогда… Тогда вопрос «кто я» станет не отвлечённой догадкой, а конкретной угрозой.

Я не могла позволить этому случиться. Не сейчас, когда всё и так висело на волоске.

Стук в дверь прозвучал тихо, почти робко.

— Графиня? — голос Роззи, обычно такой уверенный и звонкий, сейчас был приглушённым, виноватым. — Простите за беспокойство. Я принесла ужин. И… лекарство.

Я распахнула глаза, с удивлением обнаружив неприятную серость за окном. Ощущения были отвратительными. Я даже не поняла, как уснула и когда.

Открывать не хотелось. Хотелось крикнуть, чтобы служанка убиралась. Но это было бы слабостью. Я сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль придала ясности.

— Войди, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, устало, но без дрожи.

Дверь скрипнула. Роззи вошла, неся поднос. От неё пахло дымом очага, луком и чем-то своим, уютным — запахом хлеба и сушёной лаванды. Она не смотрела мне в глаза, сосредоточенно расставляя тарелки на прикроватном столике. Руки её слегка дрожали.

Молчание тянулось, густое и тяжёлое. Она ждала. Ждала выговора, крика, слёз. Возможно, даже надеялась на них — как на искупление.

Я поднялась с кровати, опираясь на спинку стула. Голова закружилась, но я сделала шаг навстречу. Не к еде. К ней.

— Роззи, — произнесла я тихо.

Она вздрогнула и, наконец, подняла на меня глаза. В них читался страх, преданность, мучительное раскаяние.

— Госпожа, я… я не хотела… Он спросил, и я… — она захлебнулась.

— Замолчи, — сказала я без повышения голоса. И от этой тишины в словах стало ещё страшнее. Она замерла.

Я подошла ближе, пока между нами не осталось и шага. Потом медленно обвела взглядом её круглое, испуганное лицо, заплаканные глаза, руки, нервно теребящие передник.

— Ты говорила с ним, — констатировала я. — Говорила о моих детях. О моей боли. О моём… муже. Обо мне. О моём прошлом.

Она кивнула, едва заметно, и губы её задрожали.

— Я хотела помочь, госпожа! Он выглядел таким суровым… Я боялась, что он причинит вам зло, не поняв…

— Помочь? — я повторила это слово, давая ему повиснуть в воздухе. — Ты выдала мои самые сокровенные тайны незнакомцу. Ты преподнесла ему на блюде ключ к моей душе. Разве это помощь, Роззи? Зачем?

— Но он же родня! — вырвалось у неё, и в голосе зазвенела отчаянная убеждённость. — Кровь свою не предаст! Он пришёл помочь, я чувствую!

Помочь…

Наивная дура! Она видела в нём спасителя, рыцаря, явившегося по зову долга. А я видела хищника, методично собирающего информацию. Наши правды столкнулись в этом тесном пространстве, и одна из них должна была сломаться.

— Он не спрашивал о твоих детях, Роззи, — сказала я, меняя тактику. Голос стал холодным, аналитичным, почти как у него. — Не спрашивал, как умер твой муж. Не интересовался твоими страхами. Его интересовала только я. Мои слабости. Мои раны. Знаешь, для чего? Для того чтобы у меня всё отобрать! Чтобы знать как! Как больнее ударить, с какой стороны подойти, чтобы вонзить нож в спину…

Она побледнела, глаза округлились от ужаса.

— Нет… госпожа, нет, он не такой…

— А какой? — я наклонилась чуть ближе, и моя тень упала на неё. — Он сказал тебе «спасибо за информацию. Она ценна». Разве благородный родственник благодарит служанку за сплетни о своей госпоже? Нет, Роззи. Он благодарил осведомителя. И ты стала его осведомителем. Добровольно. Предала меня… Ради мужика, которого даже не знаешь толком… Он тебе хотя бы заплатил?

Слёзы, наконец, хлынули у неё из глаз, беззвучно, потоками. Она не вытирала их.

— Я… я предала вас, — прошептала она, и в её голосе прозвучало окончательное, горькое прозрение. — Но я… Я не со зла…

Да. Именно. Но одного её раскаяния было мало. Страх — плохой союзник, он делает людей непредсказуемыми. Нужно было нечто большее.

— Ты не предала, — поправила я, и голос мой смягчился, в нём появилась усталая горечь. — Ты ошиблась. Ты хотела как лучше. Я понимаю это. Но твоя ошибка может стоить нам всем очень дорого.

Я отвернулась, сделала вид, что смотрю в темнеющее окно. Плечи мои сгорбились — не полностью притворно, усталость была самой настоящей.

— Он теперь знает, где нажать. Знает, что я сломлена потерей. Он будет использовать это. Проверять. Смотреть, насколько моя «сломленность» соответствует твоему рассказу. И если он заметит нестыковку… — я обернулась к ней, и в моих глазах, я надеялась, читался неподдельный, животный страх. — Он уничтожит всё, что осталось. Тебя. Детей. Меня. Что ты ему рассказала ещё? Выкладывай всё начистоту! Всё, Роззи! Как на духу.

Она ахнула, прижала ладони ко рту. Теперь её страх был иным — не страхом перед моим гневом, а страхом за всех нас. За жизнь. Именно этого я и добивалась.

— Всё.. Что же делать, госпожа? — выдохнула она, и в её взгляде была уже не раба, молящая о прощении, а сообщница, готовая бороться.

— Молчать, — сказала я чётко. — Ни слова. Ни полслова. Ни намёка. Обо мне. О прошлом. О моих привычках. Если он спросит — говори, что не знаешь, не помнишь, что боишься моего гнева, что я запретила тебе обсуждать свою личную жизнь. Твоя задача — быть глухой, немой и слепой служанкой, которая знает только то, что видит своими глазами здесь и сейчас. Понятно?

Глава 14

Приказав подать чай в обеденной зале, я постаралась придать своему виду хоть какую-то представительность. Дрожь в руках я списала на остаточную слабость, а не на подступающую панику. Свет, исходящий от свечей, казался неестественно ярким, резал глаза. Я отодвинула от себя подальше канделябр.

Себастьян вошёл без стука. Он вообще не выглядел человеком, который стучится. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, по скромному сервизу, по моим рукам, сжатым в замок на коленях.

— Вы хотели меня видеть, графиня, — это была не вопросительная интонация. Констатация.

— Да, — мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась. — Садитесь. Прошу.

Он занял место напротив, откинувшись на спинку стула с той естественной, раздражающей непринуждённостью, что снова меня задела. Он будто себя здесь хозяином уже чувствовал!

Я вдохнула, собирая мысли в кучу.

Лучше сразу. Лучше честно. Ну, насколько это возможно в моём случае.

— Себастьян, — начала я, глядя не на него, а на пар, поднимающийся над фарфоровой чашкой. — Мы должны поговорить о вашем… предложении. Оно абсурдно.

Он не ответил. Просто поднял бровь.

— Посмотрите на меня, — я заставила себя поднять на него глаза. — Я… я не то, что вам нужно. Я некрасива. Я больна — вы сами видите. У меня проблемы со здоровьем, с пищеварением, и наверняка с щитовидкой. — я запнулась, вовремя прикусив язык и переключившись не на себя любимую. — У меня трое детей, которые не ваши. У меня нет приданого, только полуразрушенное поместье. Я вспыльчива, упряма, у меня дурной характер, и я совершенно не умею вести себя в обществе, какое вам, как родовитому дворянину, наверняка требуется. Я истеричка, проще говоря. У меня настроение меняется чаще, чем погода в этих местах. Я не умею вышивать, плохо танцую, ненавижу светские беседы и моё представление о ведении хозяйства сводится к тому, чтобы хотя бы накормить всех сегодня. Я — обуза. Я — проблема в дорогой, хоть и потрёпанной упаковке. Женитьба на мне — это не союз. Это акт безрассудного самоубийства для вашей репутации и вашего состояния. Даже если вы в затруднительном положении, даже если в крайне тяжёлом, возможно, вы разорены, возможно, вам негде жить, но это ведь не повод жениться на такой, как я? Я вас не люблю. Я всё ещё страдаю по… мужу. У вас нет шансов.

Я выпалила всё это на одном дыхании, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Но вместе со стыдом пришло и странное облегчение. Пусть знает. Пусть видит весь катастрофический масштаб.

Себастьян слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемой маской. А потом он… рассмеялся. Это был негромкий, низкий, искренний смех.

Он тряхнул головой, и на мгновение в его глазах исчезла ледяная скованность, появилась что-то вроде тёплой, почти человеческой усмешки.

— О, Фрэя, — произнёс он, и это имя на его языке прозвучало как-то по-новому, без привычной колючей формальности. — Такая жена мне и правда не нужна.

Я замерла, чувствуя, как твёрдость стула под задницей исчезает. Я готовилась к сопротивлению, к спору, к давлению. К уговорам! Но не к… согласию.

— Я… я рада, что мы поняли друг друга, — выдавила я, сбитая с толку.

— Вы не поняли, — он перестал смеяться, и его взгляд вновь стал пронзительным, цепким. — Мне не нужна кукла для светских приёмов. Не нужна здоровая кобыла для разведения породы. Не нужна бесприданница с ангельским характером. Мне нужен союзник. Разумный. Жёсткий. Упрямый, да. Тот, кто знает цену потере и потому не разбрасывается тем, что имеет. Тот, кто готов бороться за своё, даже когда шансов, казалось бы, нет.

Он сделал глоток чая, не сводя с меня глаз.

— Красота тускнеет. Здоровье поправимо. Дети… дети — это не обуза, это продолжение рода. Вашего рода, к которому, напомню, имею честь принадлежать и я. Долги? Их можно выплатить. Руины — отстроить. Всё это — вопросы ресурсов и времени. А вот характер… характер, Фрэя, это данность. И у вас он именно такой, какой требуется. Вы не сломались. Вы здесь. Вы пытаетесь отстоять свои границы, пусть и неуклюже, пусть отчаянно перечисляя мнимые недостатки. Это дорогого стоит.

Я не могла вымолвить ни слова. Его логика была чудовищной. Извращённой. И в то же время… неотразимо железной. Он говорил не о чувствах. Не о желаниях. Он говорил о стратегии. О целесообразности.

— Вы говорите, как о покупке боевого коня, — прошептала я наконец.

— Разве нет? — Он поставил чашку с лёгким стуком. — Браки в нашем мире редко заключаются на небесах. Они заключаются в кабинетах, за картами земель и генеалогическими древами. Но, я повторю, вы меня не интересуете как женщина. Как будущая жена, тем более. Я молод. В конце концов, мне хотелось бы продолжения кровного родства, а у вас… с этим проблемы. Я предлагаю вам деловое партнёрство. Моя защита, мои ресурсы, моё имя — в обмен на вашу лояльность, ваше право на эти земли и… на вашу способность быть собой. Той самой упрямой, колючей, которая даже в лихорадке пытается отгородиться от мира стеной из собственных недостатков. Это честнее, чем ложь о внезапно вспыхнувшей страсти, не находите?

Он встал, подошёл к окну, глядя на свои вчерашние труды во дворе.

— Подумайте, — сказал он, уже без прежней жёсткости, почти мягко. — Но думайте не как испуганная женщина, а как графиня, отвечающая за будущее своих детей и своих людей. Осада будет продолжаться. С моей стороны или со стороны Стефана — это лишь вопрос времени и предпочтений оружия. Я, по крайней мере, предлагаю вам место рядом со мной в командной рубке, а не роль фортификации, которую предстоит взять штурмом.

— Я… Я вообще ничего не поняла. Какое партнёрство? В чём?

Ум за разум заходил. Мне с чудовищной скоростью хотелось ответить на завуалированные оскорбления и упрёки агрессией, но и в то же время хотелось понять, чего же этому мужчине от меня всё-таки нужно. Он вроде бы и не говорил чего-то, что я сама не понимала, но с конкретикой было никак.