Попаданка. Недопустимый выбор дракона

1

— Что ты натворила, безмозглая дрянь?!

Голос лекаря Торгеса, жирный и мерзкий, как он сам, ворвался в утреннюю тишину лечебницы и взорвал ее, разлетевшись на тысячи острых осколков. Он заскрежетал по нервам, заставив вздрогнуть даже тех несчастных, что забылись под действием снотворных трав. Воздух, до этого пахнущий болезнью и сыростью, наэлектризовался, зазвенел от напряжения. Так бывает только перед самой яростной грозой.

Я не спешила поднимать голову. Пальцы, будто живущие своей жизнью, продолжали осторожно поправлять грубое, колючее одеяло на крохотном тельце. Под ними я чувствовала чудо — тихий, ровный стук маленького сердца. Слабый, но уже не срывающийся в паническую трель. Мальчик дышал. Глубоко, спокойно, больше не хрипя и не захлебываясь каждым вдохом.

Еще вчера он горел. Настоящим, испепеляющим огнем лихорадки, что сжирала его изнутри. Его кожа была сухой и горячей, как раскаленный в горне металл, а из груди вырывались сиплые, булькающие звуки. Смерть уже стояла у его изголовья, заглядывая в полуоткрытые глаза своими пустыми глазницами.

Но я ее прогнала.

Настойка из серебристого гриба, редкого и баснословно дорогого, сделала свое дело. Пять серебряных монет, которые этот жирный боров Торгес хранил для какого-нибудь богатого купца, превратились в спасенную детскую жизнь. По-моему, чертовски выгодный обмен.

— ГДЕ?! МОЯ?! НАСТОЙКА?! — Торгеса буквально трясло. Его пухлые щеки, обычно бледные и сальные, пошли уродливыми багровыми пятнами. Редкие, вечно грязные волосы на голове встали дыбом, а маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки налились кровью, превратив его в разъяренного кабана.

Вот теперь можно было и ответить. Медленно, давая ему насладиться моим показным спокойствием, я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Без страха. Без тени раскаяния. В глубине души, там, где моя новая личность еще не до конца срослась с этим телом, я усмехнулась. Неужели этот ходячий студень всерьез думает, что может меня напугать? Меня? Я ему не бедная сиротка, я жизнь пожила.

— Я дала ее ребенку.

Голос прозвучал ровно и холодно. Ни единой дрогнувшей нотки. Мой собственный голос, а не писк забитой сироты, которая тут была еще несколько дней назад. Торгес замер, будто ему с размаху влепили пощечину. Его и без того приоткрытый рот отвис еще ниже, обнажая частокол желтых, кривых зубов. Он привык, что его помощница, эта несчастная забитая девочка, в чье тело я попала, при виде него вжимала голову в плечи и едва осмеливалась дышать. А тут — сталь в голосе и прямой взгляд. Непорядок.

— ДА-А-АЛА-А-А?! — его рев был почти осязаем. Он ударился о каменные стены, прокатился под низким потолком и заставил больных в самых дальних углах поглубже зарыться в свои вонючие одеяла. — Этому… этому подкидышу?!

Толстый, похожий на сардельку палец ткнул в сторону кровати, где лежал спасенный мной мальчик. Движение было таким резким и полным ненависти, что я инстинктивно шагнула вперед, всем телом закрывая ребенка от его взгляда. Мое. Не отдам.

— Ты хоть представляешь, СКОЛЬКО стоит эта настойка?! — Торгес, войдя в раж, начал размахивать руками, словно дешевый актер в провинциальном театре. В одной руке он сжимал глиняную колбу, и ее содержимое плескалось, вылетая наружу. По помещению тут же разнесся тошнотворный, резкий запах какой-то его фирменной мерзкой микстуры, смешиваясь с привычной симфонией ароматов — немытых тел, гноя и застарелых ран.

— Представляю, — спокойно ответила я, картинно вытирая руки о грубый фартук. — И представляю, что без нее мальчик умер бы еще до рассвета. А это, знаешь ли, плохо сказывается на репутации лечебницы. Трупы имеют свойство пахнуть.

Лекарь схватился за свои три волосины и сжал их в кулаке, словно пытаясь вырвать с корнем остатки разума. Его лицо из багрового стало приобретать нездоровый, пугающий фиолетовый оттенок. На жирном лбу выступили крупные капли пота.

— КТО?! МНЕ?! ЗА?! ЭТО?! ЗАПЛАТИТ?! А?! — он подскочил ко мне так близко, что я почувствовала ураганный запах из его рта — чудовищную смесь перегара от дешевого вина, чеснока и гнили. — Этот сопляк?!

Торгес резко развернулся к кровати. Мальчик уже не спал. Проснулся от дикого ора, но, вопреки моим ожиданиям, не плакал. Он просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел на лекаря своими огромными, бездонными темными глазами. В них не было детского страха. Только усталая, всепонимающая обреченность взрослого, который уже видел в этой жизни всё.

— Да его подбросили, как паршивого щенка! — не унимался лекарь. — В рваные тряпки завернули и оставили на пороге подыхать! Сирота! Никчемный! Вырастет — станет вором или убийцей с большой дороги!

Его жестикуляция становилась все более размашистой. Рука сбила с полки несколько склянок. Послышался звон бьющегося стекла. Разноцветные жидкости растеклись по грязному каменному полу уродливыми лужами, шипя и смешиваясь.

— А ты, идиотка, потратила на него НАСТОЙКУ ЗА ПЯТЬ СЕРЕБРЯНЫХ! ПЯТЬ! Да за эти деньги можно купить отличную дойную корову! Или двух жирных овец! Или мешок лучшей пшеницы на всю зиму!

Я скрестила руки на груди. Поза получилась вызывающей, и это не укрылось от Торгеса. Его глазки-щелочки сузились еще сильнее.

— Можно было лечить травами! Обычными травами! — он ткнул пальцем в потолок, где висели пучки засушенных растений. — Мать-и-мачехой! Зверобоем! Подорожник, в конце концов, приложить! Они стоят жалкие медяки!

Господи, ну что за идиот, на залысину себе подорожник приложи, поможет?––пронеслось в моей голове, но в слух сказала другое.

— Травы не помогали, Я три дня поила его твоими отварами. Три дня меняла компрессы. Лихорадка только усиливалась. Он умирал. Медленно и мучительно. На твоих глазах. — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу.

— МОЛЧИ! — Торгес в ярости взмахнул колбой, и остатки зеленоватой жижи полетели прямо в меня. Я легко уклонилась, даже сама не ожидала, никак не привыкну к молодому телу. Мерзкая микстура со шлепком врезалась в стену за моей спиной, оставив на сером камне мокрое, дурно пахнущее пятно. — С каких это пор ты стала такой… такой дерзкой?!

2

Два силуэта, вынырнувшие из дождевой завесы, приближались с неторопливостью сытых хищников. Дождь барабанил по их капюшонам, стекал с плащей, но они, казалось, даже не замечали ледяных потоков. Они чуяли добычу, и она никуда не денется. Я крепче прижала к себе Тима, сжимая в объятиях это хрупкое, почти невесомое тельце, пытаясь слиться с холодной стеной, стать призраком, раствориться. Но куда там.

— Смотри-ка, Джек, — голос того, что повыше, был хриплый, прокуренный, скрежетал, как несмазанное колесо старой телеги. — А кто это тут прячется от дождя?

— Сиротка, которую выгнал Торгес, — отозвался второй, пониже ростом, но шире в плечах, словно бочонок, набитый мышцами. — Мы слышали, как он на тебя орал. Видите ли, настойку украла.

Они остановились в нескольких шагах от меня, и в полумраке я смогла разглядеть их лица. Обветренные, небритые, с глазами, в которых плескалась только жадная алчность. Мелкие хищники, падальщики, которые кормятся чужими несчастьями.

— Эй, красавица, — высокий сделал шаг вперёд. Приветствие прозвучало, как плевок, и меня передёрнуло. А на его поясе я заметила нож. Клинок тускло блестел в пасмурном свете, как глаз хищника, выжидающего удобного момента. — Тяжело тебе, небось? Без дома, без денег, с ребёнком на руках...

— Мы можем помочь, — подхватил коротышка. Его улыбка была отвратительной. Клеймо на губах, вытянутых в мерзкой гримасе, было словно меткой. — Конечно, за небольшую плату.

Я молчала, лихорадочно соображая. Что делать? Бежать? Некуда. Кричать? Никто не услышит в этом оглушительном шуме дождя. Сопротивляться? Голыми руками против двоих с ножами? Да ещё с ребёнком на руках? Сердце колотилось в груди, как пойманная в силки птица.

И тут меня осенило. В памяти всплыл урок актёрского мастерства, который я когда-то посещала, потому что на пенсии было так скучно, что я чем только не занималась. Главное — самой поверить в роль, вжиться в неё.

— О боже! — воскликнула я с таким облегчением в голосе, что оба бандита замерли от неожиданности, будто наткнулись на невидимую стену. — Наконец-то! Я так вас ждала!

Высокий недоуменно нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Чего?

— Ну конечно! — Я сделала шаг вперёд, прижимая ребёнка к груди. Мой голос дрожал, но не от страха, а от показного волнения. — Вы ведь от барона, да? Он обещал прислать людей за мальчиком!

Упоминание барона подействовало как ушат ледяной воды. Оба бандита замерли, словно статуи. В их глазах, где только что плескалась алчность, теперь отражалась тревога. Барон — это уже не просто бедная сиротка. Это власть, влияние, серьёзные проблемы для тех, кто посмеет его ослушаться.

— Барон… Крагмир? — осторожно переспросил высокий. Его голос потерял всю свою хриплую наглость.

— Ну конечно, Крагмир! — Я изобразила нетерпение, подкрепляя его жестикуляцией. — Неужели он не предупредил? Это же его внебрачный сын! Он обещал прислать людей, перевезти ребёнка в более подобающую лечебницу!

Мужчины переглянулись, и я поняла, что попала в яблочко, да так, что аж стрела вздрогнула.

— Послушайте, — заговорил высокий совсем другим тоном. Его голос стал вкрадчивым, подобострастным. — Тут какое-то недоразумение. Мы просто...

— Просто что? — Я нахмурилась, изображая растущее подозрение. — Вы не от барона? А кто тогда? И что вам нужно от ребёнка знатного рода?

— Мы… мы ничего... — пробормотал коротышка, пятясь назад, словно мой голос был осязаемой угрозой. — Мы просто хотели помочь...

— Помочь? — Я презрительно окинула их взглядом, который буквально сочился брезгливостью. — С ножами наперевес? Очень благородно!

— Простите, госпожа, — торопливо произнёс высокий. — Мы не знали... Не хотели...

— Убирайтесь! — приказала я, повышая голос. — Немедленно! Пока я не пожаловалась барону на ваше поведение!

Они не стали спорить. Развернулись и быстро зашагали прочь, растворяясь в плотной, серой завесе дождя, словно два грязных призрака. Я проводила их взглядом и только потом выдохнула. Руки дрожали, а по спине стекал холодный пот. Не от страха. От адреналина. Чёрт возьми, получилось!

— Ну что, малыш, — прошептала я мальчику, поглаживая его по голове. — Тётя Алира умеет кое-что ещё, кроме лечения травами.

Дождь продолжал лить, превращая улицу в бурлящий поток. Стоять здесь бессмысленно. Нужно было искать укрытие. Я оглядела улицу. Большинство домов были наглухо заперты. Но в конце улочки, там, где она переходила в какой-то переулок, виднелось что-то вроде сарая. Покосившиеся стены, дырявая крыша, но хоть какая-то защита от ливня.

Прижав мальчика к груди, я побежала. Холодная вода хлестала по лицу, заливалась за воротник, но я мчалась к спасению, перепрыгивая через лужи и скользя по мокрым камням.

Дверь сарая висела на одной петле и скрипнула, когда я её толкнула. Внутри пахло прелым сеном, сыростью и мышами, но было сухо. Почти. Через дыру в крыше капала вода, но основная часть помещения была защищена от дождя.

— Ну вот, — выдохнула я, опускаясь на охапку старого сена в углу. — Не дворец, конечно, но лучше, чем под открытым небом.

Мальчик сидел у меня на коленях, и я впервые смогла как следует его рассмотреть. Худенький, почти прозрачный. Тёмные волосы прилипли к голове, подчёркивая острые скулы и большие глаза. На вид лет четыре-пять, не больше. И молчал. Упорно, отчаянно молчал.

— Что же с тобой случилось, малыш? — тихо спросила я, поправляя его мокрые волосы. — Почему ты молчишь?

Он смотрел на меня внимательно, изучающе. В его взгляде не было детской наивности. Только настороженность и какая-то взрослая печаль, словно он уже видел в этом мире столько, что слов не осталось.

— Расскажи мне, — снова попыталась я. — Где ты жил? Кто о тебе заботился?

Молчание.

— Помнишь свой дом? Может быть, там были другие дети? Или взрослые, которые тебя кормили?

Ничего. Мальчик просто смотрел на меня, изучая моё лицо, словно пытаясь прочитать там ответ на все свои вопросы.

3

Шаги остановились прямо у входа. Я замерла, крепче прижимая к себе Тима и молясь всем богам, чтобы нас не заметили.

— Эй, — раздался женский голос. Грубоватый, но не злой. — Я знаю, что ты там. Выходи. Поговорить надо.

Я не ответила.

— Послушай, девочка, — продолжил голос, и в нём послышались нотки раздражения. — Я видела, как ты вчера сюда забежала. И слышала, как этот жирный червяк Торгес тебя выгонял. Так что не дури. Выходи по-хорошему.

Делать было нечего. Я медленно поднялась, стараясь не потревожить Тима, и направилась к выходу.

На пороге стояла женщина лет сорока, крепкого телосложения, с загорелым лицом и внимательными серыми глазами, в которых горел холодный огонь. Одета просто, но со вкусом, словно каждая нитка была на своем месте. На поясе висела связка ключей, звенящая при каждом её движении.

— Ну вот, — сказала она, оглядывая меня с ног до головы, как товар на рынке. — И что же мы имеем? Беглянка, помощница лекаря, спящий ребёнок и полное отсутствие перспектив.

— А вас это касается? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я сама себя чувствовала.

Женщина усмехнулась.

— Меня зовут Берта. Я держу таверну «Кружка эля» на соседней улице. А касается это меня потому, что я не люблю, когда в моём районе беспризорники прячутся по сараям.

Она подошла ближе, внимательно посмотрела на Тима.

— Лихорадка? — деловито спросила она.

— Была, — ответила я. — Теперь всё в порядке.

— Понятно, — кивнула Берта. — Послушай, девочка...

— Алира.

— Слушай, Алира. Предложение такое. Мне нужна посудомойка. Работа тяжёлая, грязная, платить особо нечем. Но кормить буду, и место для вас обоих в кладовке найдётся.

Я уставилась на неё.

— Почему? — просто спросила я. — Почему вы хотите помочь?

Берта пожала плечами.

— А почему ты потратила дорогущую настойку на чужого ребёнка? — парировала она. — Иногда люди делают что-то просто потому, что это правильно.

Она развернулась и сделала несколько шагов к выходу, затем обернулась.

— Решай быстрее. Мне нужно готовиться к открытию таверны. Согласна — пойдём. Нет — удачи тебе.

Я посмотрела на Тима. Его лицо было спокойным, дыхание ровным. Время шло, а у меня не было выбора.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Берта кивнула.

— Тогда пошли. И побыстрее. У меня через час первые посетители, а посуда со вчерашнего вечера не мыта.

С этими словами она вышла из сарая, оставив за собой шлейф надежды и новых загадок.

Я взяла Тима на руки и последовала за ней. Его камешек с именем лежал на груди, напоминая о том, что теперь у меня есть не просто ребёнок, а Тим. Мой Тимоша.

Я пошла за ней. Она шла быстро, не оборачиваясь, а я с трудом поспевала, прижимая к себе спящего Тима. Через несколько минут мы свернули на широкую улицу, где царили шум и суета. Наша цель, таверна «Кружка эля», выглядела как обычное, ничем не примечательное заведение. Но для меня она была спасением.

Берта открыла дверь и жестом пригласила меня внутрь. Запах жареного мяса и хмельного эля ударил мне в нос. Внутри было чисто, но темно. Из окон, занавешенных плотными шторами, пробивались лишь тусклые лучи света. Я огляделась. Здесь не было никого, кроме Берты. Стены украшали деревянные щиты, а в углу, на подмостках, стояла лютня.

— Проходи, — сказала Берта. — Кладовка вон там. — Она махнула рукой в сторону маленькой двери. — Можешь уложить ребёнка. А если нужно освежиться — умывальник в коридоре, в закутке за лестницей. Нужник во дворе, через заднюю дверь. Через час начнётся работа.

Я кивнула и пошла в указанном направлении. Кладовка была крошечной, но здесь было всё, что нам нужно: кровать, застеленная грубым одеялом, небольшая тумба и даже маленькое, мутное зеркало.

Я осторожно опустила Тима на кровать. Он уютно устроился на грубом одеяле и продолжил спать, зарывшись носом в подушку. Я постояла над ним, прислушиваясь к его спокойному дыханию. Затем присела на тумбу, чувствуя, как с меня стекает напряжение. Мы в безопасности. Хотя бы пока.

Я посмотрела в зеркало. В нём отражалось моё лицо — грязное, уставшее, худое, с синяками под глазами от бессонной ночи. Рыжие волосы выбились из косы тонкими прядками, обрамляя острые скулы. Кожа была бледной, почти прозрачной, словно через неё просвечивала сама жизнь. Я была тощей — не изящно худой, а именно тощей, как голодная кошка. Но даже в таком состоянии это лицо было... красивым.

Высокие скулы, правильные черты, большие зелёные глаза с длинными ресницами. Классическая красота, которую не могли испортить ни голод, ни усталость. Интересно, каким была Алира до того, как попало в руки Торгеса? Наверняка настоящей красавицей.

Но сейчас главное — это было лучше, чем то, что осталось там, в той больничной палате.

Воспоминания накрыли меня волной, внезапной и болезненной.

Павлова Арина Викторовна. Шестьдесят четыре года. Пенсионерка с активной жизненной позицией. Развелась с мужем лет двадцать назад — не сошлись характерами. Дети выросли, разлетелись по городам и странам, обзавелись своими семьями. Навещали по праздникам, звонили раз в неделю из чувства долга.

А я… я жила. По-настоящему. Ходила на курсы иностранных языков, изучала психологию, посещала театральную студию. Путешествовала, насколько позволяла пенсия. Читала всё подряд. Была той самой активной бабушкой, которая не сидит дома с котом, а с жадностью изучает мир.

И вот в один обычный вторник, стоя на кассе в магазине, я почувствовала, как мир начинает расплываться. Голова закружилась, ноги подкосились. Последнее, что помню — как падаю, роняя пакет с молоком.

Очнулась в больнице. Врач — молодой, усталый — объяснил без обиняков: инсульт. Обширный. Правая сторона тела парализована. Речь нарушена. Шансы на восстановление… ну, скажем так, не стоит особо надеяться.

А потом начались сны. Сначала я думала, что это побочный эффект лекарств. Закрывала глаза в больничной палате, а открывала где-то совсем в другом мире. В теле девушки по имени Алира. Голодной, забитой, несчастной.

4

Берта стояла возле стойки, раскладывая чистые кружки. Окинула меня взглядом с ног до головы.

— Выглядишь как тень. Когда последний раз нормально ела?

— Не помню.

— Понятно. — Кивнула на стол в углу. — Там хлеб и сыр. Поешь сначала, а потом за работу. Мёртвые мне не нужны.

Я подошла к столу. Хлеб свежий, мякиш мягкий и ароматный. Сыр жёлтый, с дырочками, пахнет домом и достатком. Откусила кусочек и едва не застонала от удовольствия. Когда месяцами голодаешь, простая еда кажется пиром богов.

— Не торопись, — Берта наблюдала, как я жадно ем.

Я кивнула, заставляя себя есть медленнее. После месяцев впроголодь нужно осторожно возвращаться к нормальному питанию.

— Спасибо. За еду. За кров.

Берта пожала плечами.

— Рано благодарить. Посмотрим, как работать будешь. — Указала на груду грязной посуды возле очага. — Вот твоё рабочее место. Моешь, сушишь, расставляешь. Клиенты начнут приходить через час.

Посуды действительно было много — кружки, тарелки, ложки, ножи. Всё покрыто засохшими остатками еды и пивной пеной. В прошлой жизни посудомоечной машины не было. Так что не белоручка.

Руки покраснели от холодной воды, спина заныла от неудобной позы, но я продолжала. Это было медитативно — простые движения позволяли мыслям течь свободно.

— Первые посетители! — объявила Берта, глядя в окно. Дверь таверны распахнулась, и внутрь вошли трое мужчин. Крепких, загорелых, с мозолистыми руками. Каменщики или плотники, судя по запаху свежего дерева.

— Доброе утро! — бодро поприветствовала их Берта. — Что будем брать?

— Как обычно, — ответил самый старший. — Эль и кашу. Да погуще наливай, Берта. День тяжёлый предстоит.

Я наблюдала за Бертой, изучая её манеру общения. Она улыбалась, шутила, но держала дистанцию. Дружелюбная, но не фамильярная. Профессионал. Она знала, как общаться с людьми, чтобы они чувствовали себя желанными гостями, но не переходили границ.

— Эй, а это кто? — один из рабочих заметил меня. — Новенькая?

— Алира, — представила меня Берта. — Помощница. Пока учится.

Мужчина оглядел меня с интересом. Не похотливо, просто с любопытством.

— А это та, что у Торгеса работала?

— Торгес идиот, — коротко ответила Берта, словно это объясняло всё на свете. — Поэтому она теперь у меня.

Я почувствовала, как краснею.

— Не смущайся, девочка, — добродушно сказал рабочий. — Мы не кусаемся. Честные люди.

Он действительно выглядел честным. Открытое лицо, добрые глаза. Простые работящие мужики, которые зарабатывают на хлеб потом и мозолями.

— Алира, принеси им каши, — велела Берта. Я кивнула и направилась к очагу, где в большом котле булькала густая овсяная каша. Разлила по мискам, добавила кусочки масла..

— Спасибо, красавица, — поблагодарил рабочий, принимая миску.

Постепенно таверна наполнялась. Приходили ремесленники, торговцы, городская стража. Все знали Берту, здоровались, шутили. Атмосфера была домашней, тёплой.

К обеду зашла компания грузчиков с пристани. Здоровенные мужики с красными от выпивки лицами, пропахшие рыбой и портовым развратом. Один из них — рыжий детина с золотыми зубами — сразу уставился на меня.

— Эй, красотка! — гаркнул он, хлопнув ладонью по столу. — А ну иди сюда, покажи, что у тебя под этим платьем!

Таверна притихла. Берта нахмурилась, но я её опередила.

— Под платьем у меня ножи для разделки мяса, — спокойно ответила. — Хочешь посмотреть на них поближе?

Рыжий захохотал.

— Ого, кошечка с когтями! Люблю таких! Он поднялся и направился ко мне, покачиваясь.

Я обернулась, вытерла руки о фартук и улыбнулась.

— Слушай, милый, — сказала я негромко, но так, чтобы слышала вся таверна. — Видишь этот фартук? На нём пятна от вчерашней крови. Берта позавчера кастрировала кабана для засолки. Ножи ещё не затупились, остры и готовы к работе. Я наклонилась ближе, понизив голос до доверительного шёпота: — А ещё я работала у Торгеса. Знаешь, чем он занимался? Бальзамированием покойников. Мои руки до сих пор помнят, как аккуратно удалять... важные мужские органы. Для лучшей сохранности тела, понимаешь?

Рыжий отшатнулся, а я выпрямилась и снова улыбнулась. — Так что садись за стол, заказывай еду и веди себя прилично. Или можешь проверить, насколько твёрдо моя рука. Выбор за тобой.

Мужик сглотнул, пошарил глазами по лицам товарищей — те захихикали и покачали головами.

— Эх, Рыжий, влетел! — рассмеялся один из грузчиков. — Девка тебя как щенка поставила!

— Молодец, красавица! — одобрительно кивнул другой. — В обиду себя не даёт!

— А ты, Рыжий, сиди тихо, — добавил третий. — Видишь — женщина серьёзная, не твоего поля ягода.

Рыжий буркнул что-то себе под нос и сел за стол, уже не решаясь поднять глаза.

— Эля и тушёнки, — пробормотал он.

— Вот и умница, — одобрила я.

Атмосфера в таверне разрядилась. Кто-то даже тихо хмыкнул. Один из каменщиков кивнул мне с одобрением.

К полдню знакомый голос заставил меня обернуться. — Эй, Алира! Один из каменщиков, что пришли утром, стоял у стойки и махал мне рукой. Только теперь я заметила, что его левая рука была забинтована грязной тряпкой, а из-под повязки сочилось что-то жёлтое.

— Ты ведь у Торгеса лечила людей, да? — спросил он, подходя ближе. — Помнишь меня? Эдрик зовут. Ты мне тогда от зубной боли помогла.— А можешь глянуть на руку? — Эдрик протянул забинтованную конечность. — Третий день болит, хуже становится.

Берта нахмурилась.

— Эдрик, это таверна, а не лечебница.

— Да ладно тебе, Берта! — Эдрик умоляюще посмотрел на неё. — Одну минутку! К лекарю идти — полдня потерять, а работа не ждёт.

Берта вздохнула и махнула рукой.

— Только быстро. И за столом в углу, подальше от еды.

Эдрик благодарно кивнул и прошёл к указанному столу. Я последовала за ним, мозг лихорадочно пытался вспомнить всё, что знал о медицине.

— Покажи.

5

Я проснулась затемно. Тим ещё спал, свернувшись калачиком под одеялом. Лихорадка окончательно отступила — лоб был прохладным, дыхание ровным.

Я осторожно встала, стараясь не разбудить мальчика, и принесла ему завтрак — остатки вчерашней каши и молоко. Он проснулся от запаха еды и молча потянулся ко мне. Ел он неторопливо, но с аппетитом.

— Хорошо, что ты поправляешься, — тихо сказала я, поглаживая его по голове.

За стеной послышались шаги — Берта спускалась вниз, готовить таверну к открытию. Я вышла из кладовки, оставив Тима доедать.

— Рано встаёшь, — заметила Берта, увидев меня у очага.

— Привычка. — Я начала разжигать огонь под котлом. — Берта, можно вопрос? Не могли бы вы помочь нам с одеждой? У нас только то, что на нас надето...

Берта кивнула, словно ожидала этого разговора.

— На чердаке есть старые вещи. Можешь посмотреть, что тебе подойдёт. Больше ничем не могу помочь — дела у меня идут не очень хорошо.

— Спасибо, вы и так много делаете. — Я помедлила. — А где мы с Тимом можем помыться?

— Вода в колодце во дворе. Тазик дам.

— А в городе есть общественные бани? — осторожно спросила я. — После болезни важно хорошо помыться, хворь не любит чистоту.

Берта удивлённо уставилась на меня.

— Ты откуда такая взялась? Вроде из приюта, а рассуждаешь как господская. — Она покачала головой. — У простого народа не принято мыться в банях. Здесь баня только у сумасшедшей ведьмы, на окраине, но нормальный человек к ней не сунется.

Я промолчала, не стала спорить. Но про себя отметила, что попала в тёмный мир. Неудивительно, что болезни косят людей, как траву.

После завтрака я поднялась на чердак. Пыль, паутина, затхлый запах. Но в старом сундуке нашлась одежда — несколько платьев с заплатками, накидка теплая, тоже с дырами, но лучше чем ничего. Даже для Тима кое-что нашлось: штаны и рубашка, правда, великоваты, но можно подвернуть.

В углу под тряпкой обнаружились игрушки — деревянная лошадка с отломанной ногой, тряпичный мячик и даже книжка с картинками. Страницы пожелтели, но картинки ещё можно было разобрать: звери, птицы, какие-то сказочные существа.

— Берта! — крикнула я, спускаясь с чердака с охапкой вещей. — Можно взять игрушки для Тима? И книжку?

— Бери что хочешь, — отмахнулась она. — Мне уже не пригодится.

Единственная проблема заключалась в том, что вещи были не особо чистыми. В складках ткани копошились какие-то жучки, пахло плесенью и мышами. Надевать такое без стирки было противно.

Я сложила одежду в кладовку, а игрушки показала Тиму. Он осторожно взял лошадку и покрутил её в руках.

— Нравится? — спросила я.

Тим прижал игрушку к груди и кивнул.

Я задумалась о той ведьме с окраины. Может, всё-таки стоит заглянуть к ней? Если она действительно содержит баню, то, возможно, за плату разрешит помыться и постирать вещи. Не может быть, чтобы человек, который ценит чистоту, был совсем плохим.

День прошёл спокойно — привычная работа, уже знакомые лица посетителей. Я мыла посуду, разносила еду, слушала разговоры ремесленников и торговцев. Но видно , что дела у Берты и в самом деле не очень, к обеду таверна была полупустой.

И тут в дверях показался вчерашний рыжий грузчик. Только вид у него был совсем не бравый — он согнулся пополам, лицо его было перекошено от боли. Товарищи поддерживали его под руки.

— Берта, — прохрипел он, — можно к... к твоей помощнице? Спина затекла, не могу разогнуться.

Берта хмыкнула, но кивнула в мою сторону. Я вытерла руки о фартук и подошла к столу, за который его усадили.

— Ну и что, вчера грубил, а сегодня помощь нужна? — не удержалась я от колкости.

Рыжий покраснел.

— Был дурак, красавица, прости. Помоги, всеми Богами молю. К Торгесу сунулся, так он такую цену за притирку заломил, что мне семью месяц голодом морить. Родители старые... кроме меня, кормильца нет.

— Ладно, горемычный. Раз о родителях помнишь — значит, не совсем пропащий. Слушай сюда.

Я на мгновение прикрыла глаза, пролистывая в памяти страницы старых травников и рецептов.

— Найдёшь мне корень дягиля. Высокое такое растение с белыми зонтиками. Листья молодой крапивы, да не жалей. Почки берёзовые. И самое главное — живицу сосновую, смолу. А ещё кусок свиного сала, только несолёного! Неси всё сюда, я мазь сделаю.

К вечеру он вернулся. Вернее, его почти приволокли. Он уже не стонал, а скулил от боли. На стол лёг засаленный узелок.

— Всё... как сказала...

Я быстро развернула тряпицу. Свежий, упругий корень, пучок злой крапивы, липкие почки и янтарная слеза сосны. Молодец, постарался.

— Берта, можно отлучиться на полчаса? — спросила я хозяйку.

— Иди, только быстро.

На кухне я работала быстро и сосредоточенно. Нож в моих руках двигался уверенно. Острый, пряный дух дягиля ударил в нос. Крапива мстительно впилась в пальцы сотнями иголок, но я лишь морщилась — её жгучий сок был необходим. Сало зашипело в глиняной плошке над огнём, превращаясь в прозрачный жир. Я бросила туда измельчённые травы, и по кухне поплыл густой, едкий, но целебный аромат.

— В закуток его, чтобы людям аппетит не портил. На скамью. Животом вниз, — скомандовала я, вернувшись в зал с ещё тёплой мазью.

Рыжий с кряхтением улёгся. Я закатала рукава и зачерпнула пальцами пахучую зелёную массу. Мышцы под моей ладонью были твёрдыми, как камень. Сначала я просто втирала мазь, разгоняя тепло. Потом пальцы сами нашли зажатые, воспалённые узлы. Я надавила.

— О-о-ох, матушка! — взвыл он. — Режет, ведьма! Но... отпускает...

Десять минут я разминала его спину, вкладывая в это всю силу и знания, оставшиеся от прошлой жизни. Мышцы постепенно смягчались, расслаблялись под моими руками.

— Вставай. Медленно.

Он осторожно поднялся. Попробовал выпрямиться. Раз. Второй. И выпрямился почти полностью, лишь недоверчиво охая.

— Святые угодники, — прошептал он. — Как рукой сняло! Ты что, ведьма?

6

Утром, после того как последний из купцов, позавтракавших в таверне, отправился по своим делам, я подошла к Берте. Она сидела за стойкой, пересчитывала медяки и хмурилась из-за того, как мало их оказалось.

— Берта, мне нужно отлучиться, — осторожно начала я. — Прогуляться по городу, заглянуть в лавки. По делам кое-каким.

Она недовольно посмотрела на меня.

— Какие ещё дела? Работать надо, а не по улицам шататься.

— Понимаю, — кивнула я. — Но мне нужно... ну, кое-что купить. И... — я помедлила, — и узнать, где можно нормально помыться. После болезни Тиму это необходимо.

Берта фыркнула.

— Помыться? Да что ты за барыня такая? Вчера ещё в сарае ночевала, а сегодня ванну подавай.

— Не ванну, — терпеливо объяснила я. — Просто горячую воду и мыло. Чистота — это здоровье. А здоровье — это сила работать.

— Нашлась госпожа на мою голову, — буркнула Берта, но в её голосе слышалась не злость, а скорее усталость. — Ладно. До обеда чтобы вернулась. К обеду подтянутся посетители, а мне без помощницы тяжело.

— Обязательно, — пообещала я. — К полудню буду как штык.

Берта махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. Я кивнула в знак благодарности и пошла собираться.

В кладовке Тим играл с деревянной лошадкой. Он осторожно катал её по одеялу, издавая тихие звуки — не слова, а что-то вроде подражания лошадиному ржанию. Прогресс.

— Тимоша, — ласково позвала я. — Пойдём прогуляемся?

Он поднял на меня внимательный взгляд. В нём мелькнула настороженность — вдруг я собираюсь его где-то оставить?

— Мы идём искать место, где можно помыться, — объяснила я, надевая на него найденную вчера рубашку. — А заодно посмотрим на город. Любопытно же, где мы теперь живём.

Тим нахмурился и покачал головой. Его глаза округлились от удивления — он смотрел на меня так, словно я сказала что-то совершенно невероятное. Конечно, для него это было странно. Алира прожила в этом городе несколько лет и должна была знать его как свои пять пальцев. А тут она вдруг собирается изучать его, как заезжая путешественница.

— Ну... — я замялась, подбирая слова. — После болезни у меня в голове туман. Хочется всё заново просмотреть, освежить память.

Мальчик продолжал смотреть на меня с недоумением, но спорить не стал. Он взял меня за руку и кивнул.

Мы вышли из таверны ясным утром. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и на улицах было многолюдно. Торговцы выставляли товары, ремесленники открывали мастерские, хозяйки спешили на рынок.

Я шла не торопясь, разглядывая город. Он был небольшим — от таверны до любого его конца можно было дойти за полчаса. Дома лепились друг к другу, между ними петляли узкие улочки. Пахло дымом, лошадьми, человеческим потом и ещё чем-то — наверное, рыбой.

— Смотри, Тим, — показала я мальчику на башню, возвышающуюся над крышами. — Видишь? Наверное, это замок местного аристократа.

Тим кивнул, внимательно разглядывая всё вокруг. Его большие глаза впитывали каждую деталь: вывески лавок, лица прохожих, повозки с товаром.

Мы дошли до рынка. Здесь торговали всем — от хлеба до железных гвоздей. Я остановилась у лавки с мылом и тканями.

— Доброе утро, — поздоровалась я с продавцом. — Покажите, какое у вас есть мыло.

Мужчина — лысоватый, с добродушным лицом — развернул передо мной несколько кусков.

— Вот это попроще, для стирки больше подходит, — показал он на серый брусок. — А это получше, с травами. Для себя брать будете?

Я купила кусок хозяйственного мыла — серого, грубого, но настоящего — и поблагодарила торговца. Этого мыла хватит и на то, чтобы помыться, и на то, чтобы постирать вещи.

От рынка мы направились к окраине. Город, оказывается, стоял между рекой и лесом. С одной стороны была пристань — несколько деревянных причалов, на которых стояли рыбацкие лодки и один большой торговый корабль. С другой стороны — тёмная стена леса, подступающая почти к самым домам.

Я вспомнила слова Берты о сумасшедшей ведьме, живущей на окраине. Если она действительно существует, то логично предположить, что она живёт где-то между городом и лесом.

И вот там, где заканчивались огороды и начинались деревья, стояла одинокая избушка. Небольшая, аккуратная, с крепким забором вокруг. А рядом с ней — небольшая баня. Маленькая, но настоящая.

Я остановилась, разглядывая это жилище. Во дворе на верёвках сушилось бельё — белоснежное, выстиранное до скрипа. Огород был ухоженным, грядки — ровными. У крыльца росли цветы.

Тим дёрнул меня за рукав и покачал головой. Его глаза широко раскрылись от испуга. Мальчик явно знал об этом месте что-то нехорошее.

— Не может человек, любящий чистоту, быть плохим, — пробормотала я себе под нос.

Тим крепче сжал мою руку. Он чувствовал мою нерешительность и тоже нервничал.

— Ничего, Тимурка, — успокоила я его. — Посмотрим, что это за тётя. В крайнем случае — убежим.

Я толкнула калитку. Она скрипнула, но открылась. Мы прошли по дорожке, вымощенной плоскими камнями. Всё здесь дышало порядком и заботой.

У крыльца я остановилась и глубоко вдохнула. Пахло травами — мятой, ромашкой и чем-то ещё, незнакомым, но приятным.

— Ну что, Тим? — шепнула я. — Стучимся?

Мальчик кивнул, хотя в его глазах всё ещё читался страх. Но любопытство оказалось сильнее.

Я подняла руку и постучала в дверь. Три раза, не слишком громко, но достаточно уверенно.

За дверью послышались шаги. Медленные, размеренные. Кто-то приближался к порогу.

7

За дверью послышались медленные, размеренные шаги. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина лет пятидесяти. На первый взгляд, ничем не примечательная — среднего роста, крепкого телосложения, седые волосы собраны в простой пучок. Но глаза... глаза были пронзительными, суровыми, словно видели тебя насквозь.

Она окинула меня изучающим взглядом, затем перевела его на Тима. И вдруг усмехнулась.

— Проходи, — сказала она, даже не дождавшись, пока я что-нибудь скажу. — Баня готова и ждёт тебя.

Я замерла от неожиданности. Откуда она... откуда она знает?

— Не стой на пороге, — добавила женщина, посторонившись и пропуская нас в дом. — Времени у тебя немного.

Мы переступили порог, и я невольно оглядела дом. Небольшой, но очень чистый и добротный. Деревянные стены отполированы до блеска, на полках аккуратно расставлены банки и склянки. Под потолком висели пучки трав — их было так много, что воздух пропитался их ароматом. Здесь пахло мятой, чабрецом и чем-то острым и терпким.

— Меня зовут Алира, — представилась я, всё ещё пребывая в растерянности. — А это Тим. Извините, но... откуда вы знаете, зачем мы пришли?

Женщина снова усмехнулась.

— Тебе разве не сказали, что ты идёшь к ведьме? Или ты думала, что меня так называют просто так? — Она подошла к одной из полок и достала большое чистое полотенце. — Меня зовут Тора.

Она протянула мне полотенце, а затем — небольшую котомку.

— Здесь чистая одежда для вас обоих, — пояснила она. — Как раз вашего размера.

Я заглянула в котомку. Действительно, простое, но чистое платье для меня, рубашка и штаны для Тима. Всё выглядело так, словно было сшито специально для нас.

— Люди не говорят просто так, — продолжила Тора. — Но ведьмы бывают разные. Баня готова, можете идти.

Я потянулась к поясу, где лежали мои последние медные монеты.

— Сколько...

— Денег мне твоих не надо, — оборвала она меня, глядя на мои жалкие сбережения. — Они тебе ещё пригодятся. И поторопись. — Её голос стал серьёзным, почти предостерегающим. — Ждут тебя сегодня плохие вести. Большего сказать не могу, но чем быстрее ты вернёшься, тем лучше.

Сердце ёкнуло. Плохие новости? Что она имеет в виду?

— Что вы...

— Иди, — настойчиво повторила Тора.

Я взяла Тима за руку, и мы направились к бане. У меня в голове роились вопросы, но что-то подсказывало мне, что лучше послушаться.

Баня оказалась небольшой, но устроенной по всем правилам. Парилка с каменкой, рядом — предбанник со скамьёй, где можно спокойно раздеться и одеться. Воздух был влажным и горячим, пахло берёзовыми листьями и чистотой.

— Ну что, Тимурка, — сказала я мальчику, — давай сначала приведём тебя в порядок.

Я оторвала кусок ткани от своего старого дырявого фартука, намылила его и принялась отмывать ребёнка. Грязи с него сошло столько, что вода в тазу стала почти чёрной. Но когда я добралась до волос...

Я замерла, не веря своим глазам.

Волосы Тима, очищенные от грязи и пыли, оказались не такими тёмными, как я думала. Они были белоснежными. Не седыми, не светло-русыми — именно белыми, как первый снег, и при этом блестящими, словно каждый волосок был посыпан серебряной пылью.

Таких волос я никогда не видела. Ни в прошлой жизни, ни в воспоминаниях Алиры.

— Тим, — прошептала я, — ты... откуда у тебя такие волосы?

Мальчик посмотрел на меня своими большими тёмными глазами, но, конечно же, ничего не ответил. Просто смотрел, словно удивляясь моему удивлению.

Я завернула его в полотенце, отнесла в предбанник и переодела в чистые вещи от Торы. Как она угадала с размером — загадка, но всё село идеально.

— Посиди здесь, — сказала я ему. — Мама... — Слово вырвалось само собой, и я поняла, что уже думаю о Тиме как о сыне. — Мама быстро помоется, и мы пойдём домой.

Собрав все наши грязные вещи, я вернулась в парилку. Работала быстро — стирала, полоскала, отжимала. Мыло таяло в руках — на стирку ушло пол куска, но результат того стоил. Вещи стали чистыми, хотя и мокрыми.

Потом я занялась собой. Давно я так тщательно не мылась. Горячая вода, настоящее мыло, возможность смыть с себя всю грязь и усталость последних дней. Когда я закончила, от мыла остался жалкий огрызок, но я чувствовала себя человеком.

Я быстро переоделась в чистое платье и вышла в предбанник, где меня терпеливо ждал Тим. Он сидел на скамейке, болтал ногами и рассматривал свои руки — видимо, тоже удивляясь тому, какими чистыми они стали.

— Пойдём поблагодарим тётю Тору, — сказала я, взяв сумку с мокрыми вещами.

В доме нас уже ждала хозяйка. Она стояла у печи, помешивая что-то в котле, и обернулась, как только мы вошли.

— Чай не предлагаю, — сказала она без предисловий. — Вам нужно бежать. Почему и из-за чего — не вижу, но чем раньше вы вернётесь туда, откуда пришли, тем лучше для вас.

Она подошла ко мне и легко коснулась рукой котомки с мокрыми вещами. От ткани тут же пошёл пар, а через мгновение всё высохло.

— Как вы...

— Ведьма я, — коротко напомнила Тора. — А теперь идите.

Я поблагодарила её — за баню, за чистые вещи, за помощь. Взяла Тима за руку и направилась к двери.

— Тора! — окликнула я её на пороге. — Что вы имели в виду, когда сказали, про плохие вести??

Женщина помедлила.

— Не знаю, — призналась она. — Я вижу только тень, которая преграждает тебе путь. Но если ты поторопишься, то, может быть, и минуешь её.

С этими словами она закрыла дверь.

Мы быстро пошли обратно в город. Тим семенил рядом, то и дело поглядывая на меня. Наверное, удивлялся тому, как изменилась его спутница — чистая, в свежем платье, с аккуратно уложенными волосами.

А я думала о словах Торы. Плохие вести? Что может случиться?

Впереди показались крыши города. До таверны было рукой подать. Но почему-то с каждым шагом беспокойство нарастало. Словно мы шли навстречу чему-то неизбежному.

Когда мы вошли в таверну, Берта оторвала взгляд от стойки. Её брови поползли вверх.

8

Я метнулась в кладовку, сердце колотилось где-то в горле. Котомка стояла там же, где я ее оставила утром. Я схватила ее одной рукой, а другой потянулась к Тиму.

— Тимурка, — я присела перед ним на корточки, стараясь говорить ровным голосом. — Нам нужно уйти. Прямо сейчас. Сюда идут плохие люди. Понимаешь?

Деревянная лошадка замерла в его руках. Большие тёмные глаза — два озера на бледном лице — впились в моё лицо. Он видел мой страх, моё отчаяние. И кивнул. Медленно, серьёзно. Как взрослый мужчина.

Я обвела взглядом кладовку. Четыре стены, кровать с грубым одеялом, покосившаяся тумбочка. Наш дом последние два дня. Что здесь наше?

Ничего. Совсем ничего.

— Пойдём, — прошептала я, поднимаясь.

Взяла его за свободную руку. Пальчики тёплые, доверчивые. Мы прошли в зал таверны. Пахло остывшим жареным мясом и пролитым элем. До двери было всего десять шагов. Десять шагов до свободы.

Из кухни выскочила Берта. Движения резкие, судорожные. Перегородила нам путь, раскинув руки, как пугало.

— Куда это ты собралась? — Голос дрожал и срывался на высоких нотах. — Займись лучше работой! Протри столы!

Она стояла между нами и выходом. Лицо красное, как варёный рак. Глаза бегают из стороны в сторону — не могут остановиться на одном месте. Руки мелко дрожат.

— Уйди с дороги.

Слова вырвались сами собой, грубо и зло. Я толкнула её в плечо. Не сильно — просто отодвинула с дороги. Но Берта отшатнулась, споткнулась о низкий табурет и чуть не упала.

— Алира! — завопила она нам вслед. — Куда ты?! Стой же!

Мы уже выбегали на улицу.

Дневное солнце било в лицо, заставляя щуриться. От копыт лошадей и колёс телег поднималась пыль. Торговцы зазывали покупателей, женщины торговались из-за цен на капусту. Пахло конским навозом, пылью, человеческим потом и дымом из печных труб. Обычная, живая, шумная городская жизнь. А у меня под рёбрами колотилось сердце, готовое выскочить наружу.

Тим семенил рядом своими маленькими ножками, но я чувствовала, что он не поспевает за моими широкими шагами. Я взяла его на руки. Сумка больно врезалась в плечо, но сейчас было не до этого.

— Держите её! — крик Берты разрезал уличный шум, как нож. — Держите воровку! Она украла!

Головы поворачивались в нашу сторону. Пальцы указывали. Рты приоткрывались от любопытства. Но я уже свернула за угол и нырнула в толпу на рыночной площади. Здесь было многолюдно: торговцы, покупатели, зеваки. Женщина с ребёнком на руках и котомкой на плече — обычное дело. Я растворилась среди них, как капля в море.

Узкие улочки петляли между покосившимися домами. Я бежала наугад, лишь бы подальше от таверны. Ноги сами несли меня к пристани — туда, где пахнет водой и свободой.

Пристань встретила нас совсем другими запахами. Солёный ветер с реки доносил ароматы водорослей, мокрых канатов, рыбы. Над головой кричали чайки, ныряя за объедками. Рыбаки чинили сети, напевая себе под нос какую-то незатейливую песенку.

У деревянных причалов покачивалось несколько небольших лодок, но моё внимание привлёк большой торговый корабль. Настоящий морской корабль с высокими мачтами и тугими парусами. На борту суетились матросы — загорелые бородатые мужчины в грубой одежде.

У трапа толстяк в засаленной куртке что-то записывал в толстую книгу. Перо скрипело по пожелтевшей бумаге. Капитан — это было видно по тому, с каким почтением к нему обращались матросы.

— Господин капитан! — окликнула я его, подбегая.

Он поднял голову. Маленькие хитрые глазки скользнули по моему лицу, задержались на котомке, на Тиме в моих руках. Оценивающий взгляд торговца, привыкшего быстро определять, сколько можно содрать с клиента.

— Что тебе нужно, красавица?

— Можете взять пассажиров? Меня с мальчиком?

— Можно. — Он снова склонился над книгой, как будто разговор его уже не интересовал. — Два серебряных за каждого.

Четыре серебряные монеты. В моём кошельке жалобно звенели медяки — потрёпанные, потемневшие от времени. Всё моё богатство.

— А если я отработаю проезд? — Слова сыпались быстро и отчаянно. — Я лекарь. Знаю травы, умею лечить людей.

Капитан перестал писать. Поднял голову, прищурился. Теперь он смотрел внимательнее, словно видел меня впервые.

— Лекарь, говоришь?

— Да. Могу помочь вашей команде, если кто-то заболеет...

— Хм, — он отложил перо и почесал бородатый подбородок. — А что, неплохо. Наш корабельный лекарь уже третий день как в запое, валяется в кабаке. А матросы жалуются — то живот крутит, то голова трещит. Ладно, девка. Договорились.

Воздух хлынул в лёгкие — я и не заметила, что всё это время задерживала дыхание.

— Когда отплываем?

— К вечеру. Как только солнце скроется за горизонтом. — Капитан снова взялся за перо. — Груз ещё не весь погрузили. А куда путь держим и не спросишь?

— Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Мы придём к отплытию.

— Смотри не опоздай. Корабль не нарушает расписание. Отплываем точно в срок.

Вечер. Целый день ожидания. Слишком много времени — а вдруг наёмники заглянут и сюда?

Я отошла от трапа, ноги подкашивались. Опустила Тима на дощатый настил причала — руки ныли от его веса, хоть он и был лёгким. Мальчик сразу взял меня за руку и поднял на меня серьёзный взгляд.

В них читался немой вопрос: «Что будет дальше?»

— Поплывём на корабле, — тихо сказала я, присев рядом с ним на корточки. — В другие места. Там нам будет лучше.

Он кивнул, не отрывая от меня взгляда. Он доверял мне полностью, безоговорочно. Как доверяют дети.

Желудок свело от голода — когда мы в последний раз ели? Утром немного каши? В животе урчало так громко, что даже Тим обратил на это внимание.

Неподалёку торговали едой. Рыбачка в залатанном фартуке раскладывала на прилавке серебристую рыбу, ещё пахнущую речной водой. Рядом пекарь выкладывал на поднос румяные булочки — от них исходил дразнящий аромат свежего хлеба.

9

Но не успела я и пикнуть, как воздух прорезал глухой удар. Звук удара мяса о дерево, короткий и влажный. Корк охнул — удивлённо, словно никак не мог понять, что происходит, — и повалился на бок. Пальцы разжались, отпуская мои запястья. На затылке расплывалось тёмное пятно крови.

Затем последовал второй удар. Григ даже вскрикнуть не успел — рухнул лицом вниз на мокрые от речной воды доски причала. Голова неестественно вывернулась. Из-под него потекла лужа.

Я развернулась, инстинктивно прижимая к груди всхлипывающего Тима. Солёные слёзы мальчика капали мне на шею.

Над телами наемников стояли трое мужчин. В руках у каждого — тяжелые дубинки, потемневшие от влаги и чего-то еще. Рыжи, что предупредил меня в таверне, и двое его товарищей. Лица суровые, дышат тяжело.

— Алира, — покачал головой рыжий, вытирая дубину о куртку Корка. — Говорил же тебе — уходи в лес. Ну что с бабы возьмёшь — совсем дурочка.

Он сплюнул. Быстро оглядел пристань. В сумерках между складами и штабелями бочек двигались какие-то тени.

— Беги давай, — прошипел он, указывая дубинкой в сторону города. — Эти двое здесь не одни. Скоро сюда припрутся.

Сердце забилось ещё быстрее. Целая банда.

— Спасибо, — выдохнула я, наклоняясь за котомкой.

— Не благодари. Лучше беги. И подальше от дорог. — Рыжий уже отворачивался, делая знак товарищам. — Уходи в лес, там следов не найдут.

Товарищи подхватили Корка под мышки. Голова безвольно болталась. Живой ли? Неважно. Они потащили его к краю причала, где доски нависали над тёмной водой.

— В реку, — буркнул один из них, тяжело дыша. — Течение унесёт. К утру и следов не останется.

Грига подхватили и понесли следом. Он застонал — значит, жив. Но крови было много.

Я не стала дожидаться, подхватила Тима на руки — он тут же обхватил меня за шею, уткнулся лицом в плечо — и побежала прочь от пристани.

Прочь от города, где в темноте рыскали охотники за нами.

Ноги сами несли нас знакомой дорогой — к окраине, к лесу. К избушке Торы. Единственному месту, где нас могли принять.

— Ничего, Тимурка, — шептала я на бегу, стараясь не задыхаться. — Ничего. Дойдём до доброй тёти. Она нам поможет.

Узкая тропинка петляла между огородами. Где-то лаяла собака — наверное, почуяла чужих.

Огни города остались позади. Впереди маячил тёмный лес — стена чёрных елей и берёз. А между первыми деревьями мерцал слабый желтоватый свет в окошке знакомой избушки.

Тора ждала нас на крыльце.

Она стояла, обхватив себя руками, в длинном домошнем платье. Седые волосы рассыпались по плечам. Она смотрела в ту сторону, откуда мы прибежали. Неподвижно, терпеливо. Словно точно знала, в котором часу мы появимся.

— Я чувствовала, — сказала она, когда мы, запыхавшись, подбежали к калитке. — Беда шла за вами по пятам.

Голос спокойный, но глаза блестят в полумраке. Тревожилась.

— Проходите, — добавила она, отступая от двери.

Дверь хижины с тихим щелчком закрылась за нашими спинами, отрезав нас от ночной темноты и погони.

В избушке было тепло и уютно. Пахло сушёными травами, воском. Тора усадила нас за стол и поставила перед нами кружки с горячим травяным чаем.

— Пейте, — сказала она. — Согреетесь.

Тим сидел у меня на коленях, прижавшись ко мне всем телом. Дрожь постепенно проходила. Я крепче обняла его и взяла кружку.

— У меня вас уже искали, — начала Тора, садясь напротив. — Сразу после полудня. Приходили люди. Расспрашивали про женщину с ребёнком. Кто мог сказать, что ты собиралась ко мне?

Я похолодела.

— Только Берта. Больше никому не говорила. — Голос звучал хрипло.

— Значит, Берта, — кивнула Тора, словно подтверждая собственные подозрения. — Останешься на ночь. Но с первыми лучами солнца нужно уходить. Опасность липнет к вам, как смола к рукам.

Она замолчала, изучая моё лицо в танцующем свете свечей. Морщины вокруг глаз углубились.

— Хотя есть и другой путь. Утром придёт моя наставница Элара. Старшая ведьма нашего круга. Мы можем открыть вам дорогу.

— Какую дорогу? — настороженно спросил он.

— Короткую. Искривлённую в пространстве, свёрнутую, как лист пергамента. Маги называют это порталом. — Тора посмотрела на Тима, и что-то изменилось в её взгляде. Он стал мягче, теплее. — Настроим его на кровь мальчика. Дорога приведёт вас к его семье. К тем, кто дал ему жизнь.

В лёгких закончился воздух. Кружка выскользнула из пальцев и со звоном упала на стол.

— Откуда вы знаете, что у него есть семья?

— У всех есть те, кто дал жизнь. Я чувствую, что тебе нужно идти за его кровью. И его жизнь наладишь, и свою. Ведь ты не просто так, ты оказалась в этом теле.

Кровь отхлынула от моего лица. Я инстинктивно прижала Тима к себе, почувствовав, как его пальчики вцепились в ткань моего платья.

— Как вы...?

— Ведьме это видно сразу. Особенно такой старой ведьме, как я. — Она наклонилась ближе, и я почувствовала запах мяты от её дыхания. — Боги послали тебя сюда не просто так. В тебе есть то, чего не было у прежней хозяйки этого тела, — воля защищать слабых. Стальной стержень внутри. А та девочка... она даже себя спасти не смогла.

Тора замолчала. В хижине было слышно только потрескивание свечного воска и тихое дыхание Тима.

— Ты готова пройти ради него сквозь огонь. И пройдёшь, не сомневайся.

Тим зашевелился у меня на руках. Он поднял голову и впервые за все эти дни внимательно посмотрел на кого-то, кроме меня.

— Он чувствует, что ты его не предашь, — тихо сказала ведьма, протягивая руку к мальчику. Тим не отшатнулся. — Поэтому он смог довериться только тебе.

— А что нас ждёт там? — Голос дрогнул.

Тора пожала плечами. Движение было усталым, как будто она несла на себе груз тяжёлых знаний.

— Шанс на жизнь. Здесь я такого шанса не вижу.

Она поднялась, собирая пустые кружки. Глиняная посуда звякнула.

— Отдыхайте. Решайте с рассветом. Впереди у вас день, который всё изменит.

10

Я проснулась от тихих голосов за стеной. Тора с кем-то разговаривала — женский голос, незнакомый, но мелодичный. Тим ещё спал, крепко сжимая мою руку. Осторожно высвободившись, я выглянула из-за занавески.

За столом сидела женщина лет пятидесяти в тёмно-зелёном плаще с серебряными застёжками. Седые волосы были заплетены в косу, которая тяжёлой змеёй лежала на плече. Лицо было строгим, изрезанным морщинами, но карие глаза светились добротой. На шее поблёскивала серебряная цепочка с круглым амулетом.

— Элара, — представила её Тора, заметив меня. — А это Алира, о которой я говорила.

Элара поднялась плавно, без суеты. Она внимательно осмотрела меня — не с любопытством, а с каким-то профессиональным интересом. Словно изучала редкую находку.

— Интересно, — пробормотала она, подходя ближе. Голос низкий, чуть хрипловатый. — Действительно необычная душа. И сильная. — Она протянула руку. Я осторожно пожала её ладонь — тёплую, но слегка покалывающую, как от статического электричества. — А где мальчик?

— Спит ещё.

— Покажи его мне.

Я вернулась в комнатушку. Тим легко проснулся и сразу потянулся ко мне своими маленькими ручками. Я взяла его на руки — он сонно прижался к моему плечу — и вынесла в главную комнату.

Элара замерла, увидев мальчика. Она долго и молча рассматривала его. Её глаза сузились, брови сошлись на переносице. Затем она резко обернулась к Торе.

Женщины переглянулись. Быстро, понимающе. В их взглядах мелькнуло что-то важное, тревожное. Секрет, которым они не собирались делиться.

— Что? — не выдержала я. — Что вы видите?

— Ничего страшного, — успокаивающе сказала Тора. — Просто мальчик особенный. Поэтому ему нужно вернуться домой.

Элара кивнула, но поджала губы ещё сильнее.

— Завтракать будешь? — деловито спросила Тора, словно разговор о Тиме её больше не интересовал.

За завтраком — густой кашей с мёдом и ароматным травяным чаем — женщины обсуждали детали перехода.

— Готовы? — спросила Элара, отодвигая пустую миску.

Я кивнула, хотя и не чувствовала себя готовой.

Тора собрала нам небольшой узелок: свежий хлеб, кусок сыра, сушёные яблоки. Элара достала из кожаного кошелька горсть серебряных монет.

— На первое время, — сказала она, высыпая деньги мне на ладонь. — Там, куда вы отправитесь, без них не обойтись.

Монеты были тёплыми и тяжёлыми. На одной стороне был изображён профиль незнакомого человека в короне.

Мы вышли за хижину. На маленькой поляне, окружённой берёзами, женщины начали чертить на земле замысловатые узоры. Они работали молча, сосредоточенно. Элара чертила острой палочкой, а Тора посыпала линии какой-то блестящей пудрой. Воздух вокруг начал дрожать, как над раскалённой печью.

— Встаньте в центр, — велела Элара, указывая на пересечение линий.

Я взяла Тима на руки и встала в указанном месте. Земля под ногами была странно тёплой. Мальчик не боялся — он с любопытством рассматривал светящиеся символы.

Женщины встали по краям круга. Они начали произносить слова на незнакомом языке — певучие, переливчатые. Мелодия нарастала, становилась объёмной. Символы засветились голубоватым светом.

Земля под ногами задрожала. Воздух сгустился и заколыхался. Возникло ощущение, что мир теряет чёткость, расплывается по краям.

— Помните, — крикнула Тора сквозь нарастающий гул, — доверяйте сердцу! Оно не обманет!

Свет стал ослепительным. Я зажмурилась и крепче прижала к себе Тима.

Мир растворился.

Ноги коснулись твёрдой поверхности. Я открыла глаза и заморгала, привыкая к яркому солнечному свету.

Мы стояли посреди огромной площади, вымощенной серым камнем. Вокруг — толпа, шум, движение. Торговцы выкрикивали цены, покупатели торговались, где-то ржали лошади. В воздухе пахло жареным мясом, свежим хлебом, пылью и потом.

Прямо перед нами торговка раскладывала яблоки по плетёным корзинам. Справа мужчина в кожаном фартуке точил ножи на точильном камне — металл визжал и искрился. Слева женщина в ярком платке продавала ленты и ткани, разложенные на деревянном лотке.

Мы с Тимом стояли и растерянно озирались. Всё было незнакомым, чужим и оглушительно громким после тихой лесной хижины.

— Эй! — раздался возмущённый женский голос. — Стоите как пеньки посреди дороги!

В нас врезалась пожилая женщина с корзиной капусты. Круглая, краснолицая, в грязном фартуке. Капуста рассыпалась по камням.

— Из деревни, что ли? — проворчала она, собирая овощи. — Это вам не ваши деревенские рынки! Понаехали! Это столица земель лорда Горда! Здесь и задавить могут! А ну, посторонись!

Она толкнула меня локтем, заставив отступить. В этот момент по площади прогрохотала тяжёлая телега, гружённая мешками с зерном. Лошади фыркали, копыта стучали по камням. Возница покрикивал на зевак.

Телега пронеслась в двух шагах от старухи. Она отпрыгнула, чуть не уронив корзину снова.

— Ишь, разогнался! — заорала она вслед вознице. — Совсем с ума спятил! Людей давить вздумал! А ну стой, разбойник!

Но телега уже скрылась в толпе. Старуха ещё немного повозмущалась, потом махнула рукой и побрела дальше, бормоча себе под нос проклятия.

А мы остались. Двое потерянных, оглушённых людей посреди ревущего, безразличного города. Я посмотрела на Тима. Он испуганно жался ко мне, спрятав лицо.

11

Я взяла Тима за руку — присела рядом с ним на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Вокруг нас бурлила жизнь большого города: торговцы перекрикивались, расхваливая свой товар, женщины торговались из-за каждой медяшки, дети носились между ног взрослых, поднимая клубы пыли. Запах был густым, многослойным: пот и кожа, специи и навоз, хлеб и что-то кислое, забродившее.

— Знаешь что, Тимурка? — сказала я, стараясь говорить спокойно, несмотря на шум вокруг. Мой голос почти терялся в общем гуле. — У нас с тобой всё хорошо. Даже лучше, чем было. Теперь у нас есть деньги, — я похлопала по кошельку, — а где-то рядом должны быть твои родные. Раз портал выбросил нас именно на эту площадь, значит, это не случайно.

Тим кивнул, но его худенькие плечи всё ещё вздрагивали от каждого громкого крика торговцев. Большие тёмные глаза метались из стороны в сторону, пытаясь уследить за всем сразу. Он был похож на испуганного зверька, готового в любой момент броситься наутёк.

— Сейчас найдём хорошую надёжную таверну, а потом работу, — продолжила я, поднимаясь и крепче сжимая его ладонь. Нужно было уходить отсюда — от этого хаоса, от любопытных взглядов прохожих, которые уже начинали обращать на нас внимание.

От площади, вымощенной серым камнем, потемневшим от времени и истертым тысячами ног, расходилось несколько улиц. Камни были неровными, со следами от старых подков и колесных ободов. В щелях между ними росла чахлая трава и мох. Здания стояли вплотную друг к другу, словно прячась от холода. Вывески скрипели на железных цепях, раскачиваясь от слабого ветерка.

«Молот и наковальня» — из кузницы доносился ритмичный звон металла о металл, а в открытую дверь виднелось красное зарево горна и силуэт кузнеца в кожаном фартуке. Пахло раскалённым железом и углём. «Золотая нить» — в узком окне швейной мастерской мелькали яркие лоскуты шёлка и парчи, а на подоконнике лежали мотки разноцветных ниток. «Три барана» — таверна с облупившейся зелёной краской и окнами, затянутыми мутной плёнкой из сала или грязи. Из-под двери доносился кислый запах забродившего эля и чего-то ещё неприятного.

И вот оно — именно то, что нужно. Двухэтажное здание из светлого песчаника, который, несмотря на городскую копоть, всё ещё сохранял золотистый оттенок. Окна сверкали чистотой, отражая последние лучи заходящего солнца. Ставни были свежевыкрашены в весёлый изумрудно-зелёный цвет, а на подоконниках стояли горшки с какими-то цветами. Вывеска из полированного дуба гласила: «Утренняя заря». На ней искусно вырезан и раскрашен золотой петушок с пышным хвостом, встречающий рассвет.

— Пойдём, — сказала я Тиму, ободряюще сжав его ладошку.

Тяжёлая дубовая дверь, окованная железными полосами, открылась с едва слышным скрипом хорошо смазанных петель. Нас сразу же окутал запах свежеиспечённого хлеба с хрустящей корочкой, смешанный с ароматом каких-то трав. Не резкий и горький, как у дешёвого эля, а мягкий, почти цветочный. Может быть, ромашка или мята? Пахло чистотой, домашним уютом и безопасностью.

В главном зале царил приятный полумрак, разбавленный мягким светом свечей в кованых подсвечниках. Столы из тёмного дерева — дуба или ясеня — были отполированы до зеркального блеска, на них не было ни пятнышка воска, ни крошки хлеба. На простых деревянных лавках лежали расшитые подушки — не роскошные, но аккуратные, с узорами из красных и синих ниток. В большом каменном камине весело потрескивали поленья, отбрасывая золотистые живые блики на стены из серого камня. Стены были украшены связками сушёных трав.

За широкой дубовой стойкой стоял мужчина лет сорока. Рослый, широкоплечий, но не толстый — крепкий, как дерево. Тёмные волосы с первой проседью аккуратно подстрижены, каштановая бородка ухожена. Внимательные серые глаза смотрели доброжелательно, но оценивающе. Рукава белой льняной рубахи были закатаны до локтей. На синем фартуке виднелись белые следы от муки .

— Добро пожаловать в «Утреннюю зарю», — тепло поприветствовал он нас, вытирая руки льняным полотенцем. Голос глубокий, спокойный. — Хозяин Маркус. Чем могу помочь?

— Добрый день, — ответила я, стараясь говорить как можно увереннее. — Нам нужна комната на несколько дней. Небольшая, но чистая. Желательно с ванной комнатой.

Маркус усмехнулся — не зло, а скорее с добродушным удивлением. Его седые брови медленно поползли вверх.

— Да вы никак господских кровей? — покачал он головой, но в его голосе не было насмешки. — Ишь ты, ванну им подавай в номере! В конце коридора есть общая ванная и уборная, и то диво — не в каждой таверне такая роскошь. Мы ж люди простые, господскими замашками не страдаем.

— Конечно, общая ванная нас вполне устроит, — быстро согласилась я. — Сколько это будет стоить?

— Полсеребряного за ночь. С завтраком — серебряный. Ужин отдельно, по желанию, — он указал на меню, нацарапанное мелом на доске.

Быстро подсчитала в уме. Монет у меня штук двадцать, может, чуть больше. На три дня с завтраками уйдёт три серебряных — почти шестая часть всех денег. Нужно срочно искать работу. И съемное жилье, должно же быть здесь такое.

— На три ночи с завтраками, — решила я.

Маркус пересчитал монеты и одобрительно кивнул.

— Комната наверху, третья справа. Держите ключ. — Он протянул тяжёлый железный ключ. — Ванная работает с рассвета до заката. Горячая вода после полудня. Ужин подаём с заходом солнца.

Поднявшись по скрипучей лестнице, мы оказались в узком коридоре. Комната была маленькой, но безупречно чистой. Две кровати с белоснежным постельным бельём, пахнущим лавандой. Простой деревянный стол, два стула, комод. Окно выходило прямо на площадь.

Я поставила узелок с припасами на стол и развязала его. Хлеб ещё мягкий, да и сыр не зачерствел.

— Сегодня мы с тобой отдыхаем, — сказала Тиму, разламывая хлеб. — Помоемся, осмотрим окрестности из окна, освоимся. А завтра приступим к поиску работы.

Тим взял свою порцию и устроился на подоконнике.

12

Ночь в «Утренней заре» прошла спокойно. Я заснула мгновенно, провалившись в темноту без сновидений.

Я проснулась от ровного света, заливавшего комнату. Солнце поднималось над городом, и его лучи били в чистое окно. Внизу уже вовсю кипела жизнь: глухо стучали по брусчатке копыта, скрипели колеса первых телег, раздавались зычные голоса торговцев, занимавших свои места. Я села на кровати и потянулась, прислушиваясь к ощущениям. Чувствовала себя превосходно.

Тим уже не спал. Он сидел на подоконнике, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдал за площадью. Вот проехала телега пекаря, вот пробежала стайка чумазых ребятишек, гоняя палкой мяч.

— Доброе утро, Тимурка, — тихо позвала я.

Он обернулся и улыбнулся мне.

Внизу нас ждал завтрак. Маркус, молча кивнул нам и поставил на стол две большие миски с дымящейся кашей. Запах был невероятный. Овсянка, густая, разваренная, с плавающим сверху островком золотистого сливочного масла и темной каплей меда в центре. К ней прилагался толстый ломоть еще теплого хлеба и молоко в глиняной кружке. Я взяла ложку. Тепло от еды начало расходиться по телу, прогоняя остатки сна.

Подкрепившись, мы вышли на улицу. Город встретил нас шумом, движением и тысячей запахов. Я крепко взяла Тима за руку, и мы влились в людской поток.

Вот лавка с овощами. Пахло землей, свежей капустой и гниющими листьями. Я представила себя, перебирающей овощи с утра до ночи. Сорванная спина и пара медяков в кармане. Нет. Это путь назад, в бесправие.

Вот мастерская сапожника. Из темного проема несло запахом кожи и воска. Слышался стук молоточка. Здесь требовался навык, которому учатся годами. Мои навыки были другими. Они были в голове и в знании трав.

Я всматривалась в лица, но видела одно и то же. На нас смотрели, как на пустое место. Быстрый, скользящий взгляд, который не задерживался. В глазах горожан мы были бедняками, деревенщины, пришедших в столицу в поисках лучшей доли. Они смотрели на старое, хоть и чистое, платье. Потертый плащ. И делали выводы.

Мысль оформилась окончательно, когда мы остановились перед лавкой оружейника. У входа для украшения висел начищенный до блеска круглый щит. Он отражал улицу, как кривое зеркало. И в этом зеркале я увидела нас. Худую, уставшую девушку с растрепанными от ветра волосами, одетую в какое-то старое платье. И прижимавшегося к ней бледного мальчика. Мы выглядели жалко. Беспомощно.

И до меня дошло. Они видят только нищенку. А нищенке можно предложить только самую грязную работу. А мне это не подходит, мне еще Тимошку на ноги ставить.

— Нет, — пробормотала я. — Так дело не пойдет.

Я развернулась так резко, что несколько прохожих обернулись. Не обращая на них внимания, я потянула Тима за собой через всю площадь. Теперь я точно знала, что нам нужно. Не лечебница и не аптека. А лавка с вывеской «Готовая одежда».

Хозяйка, дородная женщина с жестким лицом, смерила нас взглядом, который ясно говорил: «Вам здесь не место». Но я не стала просить или оправдываться. Я достала из кошелька серебряную монету и положила ее на прилавок. Звонкий стук металла о дерево заставил женщину изменить выражение лица.

— Мне нужно добротное платье. Простое, для работы. И теплый плащ, — мой голос звучал ровно и требовательно. — И одежду для мальчика.

Я не смотрела на шелка. Мои пальцы ощупывали плотную, качественную шерсть. Я проверяла швы. Я выбрала два платья — темно-синее и темно-зеленое, строгого покроя. Удобные туфли без каблука. Длинный серый плащ, который защитит и от ветра, и от дождя. Для Тима — прочные штаны, простую белую рубашку и синий жилет, как мое платье.

— Два серебряных, — объявила хозяйка.

Я молча отсчитала монеты. Сердце сжалось — это была огромная сумма для нас. Но я смотрела на стопку аккуратно сложенной одежды и понимала: это не просто вещи. Это наша новая кожа. Наша броня. Наша инвестиция в будущее.

Мы вернулись в таверну. Маркус, протиравший стойку, проводил наши свертки удивленным взглядом, но промолчал. В комнате я разложила покупки на кровати.

— Ну-ка, герой, давай преображаться, — сказала я Тиму.

Через десять минут в тусклом зеркале отражались два совершенно других человека. Строгое синее платье сидело как влитое, делая меня старше и серьезнее. Я туго заплела волосы в косу. Из зеркала смотрела не девушка-оборванка, а молодая, уверенная в себе женщина. Тим в своих новых штанах, белоснежной рубашке и жилете выглядел как сын зажиточного ремесленника. Мы выглядели… правильно.

Только одна деталь портила картину. Грязная тряпица на его голове.

Я подошла к нему и медленно, осторожно развязала узел. Белоснежные волосы водопадом хлынули на его плечи, контрастируя с темной тканью жилета. Так быстро растут…

Я взяла его за руку. Его ладонь была теплой и не дрожала. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде было полное, абсолютное доверие. Он был готов. А значит, была готова и я.

13

Теперь у нас была цель. Аптека. Мы нашли ее на тихой боковой улочке, вдали от рыночного шума. Над дверью из темного дерева висела резная вывеска — ступка и пестик. От порога уже тянуло сложным, густым запахом сушеных трав.

Я толкнула тяжелую дверь. Над головой мелодично звякнул колокольчик.

Внутри было прохладно и царил полумрак. Вдоль стен до самого потолка тянулись полки, уставленные ровными рядами глиняных горшков и склянок из темного стекла. На каждом горшочке была аккуратная надпись. Воздух был пропитан запахами мяты, ромашки, горькой полыни и еще десятков трав, смешавшихся в один целебный аромат.

За длинным дубовым прилавком сидел пожилой мужчина. Худой, сутулый, в очках, съехавших на кончик носа. Его седые волосы были гладко зачесаны, а руки с тонкими пальцами покрывали пятна от травяных соков. Он что-то писал в толстой книге.

Он поднял на нас глаза поверх очков. Взгляд был усталым, но внимательным и острым.

— Добрый день, — его голос был тихим и скрипучим. — Чем могу помочь?

— Добрый день, — ответила я, делая шаг вперед. Тим тут же спрятался за мою юбку, вцепившись в ткань. Я положила свою руку поверх его ладошки. — Меня зовут Алира. Я ищу работу. Я разбираюсь в травах и умею готовить сборы. Я подумала, что вам может понадобиться помощница.

Аптекарь, Элиас, как гласила табличка на прилавке, отложил перо. Он не спеша снял очки, медленно протер их кусочком ткани, и все это время изучал меня. Его взгляд прошелся по моему новому платью, по аккуратно заплетенной косе, задержался на лице Тима и его необычных волосах.

— Я не нуждаюсь в помощниках, — наконец сказал он ровным голосом. — Всего доброго.

Он снова взял перо, давая понять, что разговор окончен.

Но я не сдвинулась с места.

— Вы очень устали, — сказала я. Не вопросительно, а утвердительно. — Ваши пальцы в пятнах от сока чемерицы — значит, вы недавно готовили мазь, которая требует долгого растирания. А под глазами у вас темные круги. Вы работаете один, и вам тяжело.

Элиас замер. Он медленно поднял голову, и теперь в его глазах был не просто интерес, а настороженность.

— Что тебе нужно, девочка?

— Я же сказала. Работу, — я говорила спокойно, без вызова. — Я могу перебирать и сушить травы, толочь коренья, готовить простые сборы по вашим указаниям. Я буду делать черновую работу, а у вас останется больше времени на сложные заказы и на отдых.

— Я не могу взять человека с улицы, — отрезал он. — Откуда ты, кто ты такая? Где твоя семья?

— Мы с Тимом приехали из деревни ниже по реке. Ее почти всю выкосила лихорадка этой весной. Мы единственные, кто остался от нашей семьи. Живем пока в таверне «Утренняя заря». Это легенду, я заготовила заранее.

Упоминание таверны заставило его чуть нахмуриться. Он знал это место. Знал, что оно чистое и порядочное. Это был плюс в мою пользу.

— А мальчик? — он кивнул в сторону Тима. — Ему не место в аптеке. Здесь яды, порошки. Он будет мешать.

— Он очень тихий, — заверила я. — Он не дотронется ни до чего без разрешения. Он может сидеть в углу с книжкой или рисовать. Вы даже не заметите его присутствия.

Элиас вздохнул. Было видно, что он колеблется. Мои слова о его усталости попали в цель.

— Знания… — пробормотал он. — Ты говоришь, что у тебя есть знания.

— Проверьте меня, — повторила я свое предложение.

Он на мгновение задумался.

— Хорошо, — наконец решил он. — Подойди.

Он провел меня за прилавок, где на большом рабочем столе был идеальный порядок.

— Представь, — начал он тем же тоном, что и раньше. — Приходит мать. Ее ребенок кашляет, кашель с мокротой, по ночам жар. Что ты ей дашь?

Я ответила четко, перечисляя компоненты.

— Сбор: корень алтея, листья мать-и-мачехи, цветы липы. Заваривать и поить теплым. На ночь — растереть грудь животным жиром.

Элиас молча слушал. Затем он указал на один из горшочков на полке. Надпись гласила Белладонна.

— Что это? И, что важнее, с чем его ни в коем случае нельзя смешивать в одном сборе?

Это был вопрос с подвохом. Проверка не на знания, а на понимание опасности.

— Это красавка, — ответила я. — Сильный яд. Ее используют в каплях для расширения зрачков или как спазмолитик, но в крошечных, выверенных дозах. Ее нельзя давать вместе со зверобоем — это усиливает чувствительность к свету. И никогда не назначать тому, у кого учащенный пульс или проблемы с сердцем.

Элиас снял очки и устало потер переносицу. Он смотрел на меня долго, и я видела в его глазах борьбу. С одной стороны — осторожность и привычка все делать самому. С другой — очевидная усталость и мои неожиданно точные ответы.

— Мне действительно нужен помощник, — наконец признался он, словно говоря это самому себе. — Хорошо. Я возьму тебя. На испытательный срок. Неделя. Посмотрим, как ты справишься.

Он провел нас в соседнюю комнату.

— Твоя задача — помогать мне готовить сборы, перетирать коренья, следить за порядком. Работа кропотливая. Плата на время испытательного срока — три серебряных за неделю. Если подойдешь — будем говорить о постоянной работе. Пятнадцать серебряных в месяц.

Я мысленно выдохнула.

— Есть еще кое-что, — добавил аптекарь. — Мне часто приходится уходить к больным. Лекарей на всех не хватает. Если ты сможешь оставаться в лавке и отпускать простые сборы, пока меня нет, я буду доплачивать за это отдельно. Но до этого тебе нужно заслужить мое доверие.

— Я понимаю, — кивнула я. — Я вас не подведу. Когда начинать?

— Завтра. С рассветом, — ответил Элиас.

Мы пожали руки. Его ладонь была сухой и прохладной.

Когда мы вышли из аптеки, улица показалась невероятно яркой. Я глубоко вдохнула свежий воздух. Мы сделали это. Ура, получили работу!

Я подхватила Тима на руки и закружила. Он не засмеялся, но крепко обнял меня за шею и уткнулся лицом в мое плечо. Я чувствовала его тепло и понимала, что все сделала правильно.

14

Прошла неделя. Семь дней упорной работы с рассвета до заката. Я растирала коренья в порошок до онемения в запястьях, перебирала травы до тех пор, пока их запахи не въедались в кожу на целые сутки, расставляла склянки и горшочки по полкам так, чтобы Элиас мог найти нужное в темноте.

Тим сидел в углу на старой деревянной скамье, устланной подушками. Читал свою книжку сказок, водя пальчиком по строчкам, или рисовал углем на обрывках бумаги, которые давал ему Элиас. Ни разу не пожаловался, не заскучал, не попросился на улицу. Просто тихо присутствовал, словно тень.

К концу недели Элиас молча положил передо мной на прилавок три серебряные монеты.

— Ты справилась, — сказал он без лишних слов. — С завтрашнего дня работаешь постоянно. Пятнадцать серебряных в месяц, как договаривались.

Я сжала монеты в ладони, чувствуя их приятную тяжесть. Заработано честным трудом. Мои деньги.

— Спасибо, — только и смогла выдавить я.

— Благодарить рано, — Элиас поправил сползающие очки. — Работы прибавится. Город растет, больных все больше, а лекарей — раз, два и обчелся.

И он не преувеличивал. В первую же неделю моей постоянной работы за Элиасом приходили трижды.

Сначала прибежал мальчишка лет десяти, запыхавшийся, с перепуганными глазами.

— Господин Элиас! — заорал он с порога. — На складе человека раздавило бочками! Кровищи — жуть! Быстрее!

Элиас сорвался с места, схватил кожаную сумку.

— Алира, — бросил он на ходу. — Если придут — отпускай простые сборы. Цены на доске. Ничего сложного не давай!

И умчался следом за мальчишкой, даже дверь не закрыв.

Я осталась одна с Тимом и аптекой, полной ядов, лекарств и ответственности.

В тот день пришло трое посетителей. Женщина с кашляющим младенцем — я дала сбор алтея с мать-и-мачехой. Старик с больными суставами — отпустила мазь на основе окопника. Купец с расстройством желудка — дала отвар коры дуба с ромашкой.

Когда Элиас вернулся, уставший и в пятнах крови, он придирчиво расспросил меня о каждом визите. Выслушал, кивнул.

— Правильно. Все правильно, — признал он. — У тебя голова на плечах.

Второй раз его вызвали к женщине, у которой начались преждевременные роды. Он отсутствовал почти весь день. Я справлялась сама — отпускала заказы, консультировала, даже приготовила сложный сбор для человека с камнями в почках по рецепту, который Элиас оставил на столе.

Третий раз случился ночью. Кто-то колотил в дверь аптеки, когда мы с Тимом уже спали в таверне. Но наутро Элиас рассказал — ребенок у торговца зерном проглотил что-то ядовитое. Пришлось промывать желудок и вливать в него противоядие до рассвета.

— Не могу оставлять город без аптеки, — жаловался Элиас, растирая уставшие глаза. — А меня дергают туда-сюда, как марионетку.

— Я справлюсь, — заверила я. — Научите меня всему, что нужно.

И он учил. Показывал, как определять качество трав по запаху и виду. Как отмерять дозы на весах с точностью до крупинки. Как смешивать компоненты, чтобы усилить действие друг друга, а не нейтрализовать.

Но самое странное начало происходить позже.

Я готовила обычный сбор от кашля. Те же травы, что и всегда — мать-и-мачеха, корень солодки, листья подорожника. Но когда растирала их в ступке, почувствовала что-то необычное. Тепло в ладонях. Легкое покалывание в кончиках пальцев. Словно через меня проходил слабый поток чего-то... живого.

Я замерла, прислушиваясь к ощущениям. Тепло усилилось, распространилось по рукам до локтей. Травы под пестиком измельчались быстрее, чем обычно, превращаясь в идеально однородный порошок.

Когда закончила, смесь в ступке светилась каким-то внутренним светом. Не буквально — но казалось, что травы стали ярче, живее.

— Готово, — сказала я Элиасу, ставя ступку на стол.

Он подошел, взглянул. Нахмурился. Взял щепотку порошка, понюхал, растер между пальцами.

— Странно, — пробормотал он. — Совсем другая консистенция. Мельче обычного. И запах... сильнее.

Отсыпал немного в бумажный пакетик, отдал женщине с больным ребенком.

Через два дня она вернулась.

— Чудо! — кричала она, влетая в аптеку. — Ваше лекарство — настоящее чудо! Сын уже на второй день встал, кашель прошел за три дня! Раньше ваши сборы помогали за неделю, не меньше!

Элиас молча посмотрел на меня. Долго, изучающе.

— Что еще готовила за эти дни? — спросил он.

— Мазь от ожогов, настойку валерианы, сбор для желудка...

— И все подействовали быстрее?

Я задумалась. Действительно, несколько человек вернулись с благодарностями. Говорили, что лекарства подействовали удивительно быстро.

— Кажется, да.

Элиас снял очки, устало потер переносицу.

— Пойдем в заднюю комнату. Нам нужно поговорить.

Я оставила Тима в основном зале с книжкой и последовала за аптекарем. В задней комнате он закрыл дверь, указал мне на стул.

— Садись.

Сам прислонился к столу, скрестив руки на груди.

— Алира, — начал он медленно. — Ты знаешь, что владеешь магией?

Сердце пропустило удар.

— Магией? — переспросила я. — Нет, раньше такого не было, сказала я, пытаясь вспомнить странности из прошлого.–– А вы уверены?

Он сделал паузу.

— Я сам обладаю малой толикой дара. Поэтому вижу, когда он есть у других. И у тебя, девочка, он есть. Проявляется, когда работаешь с травами.

Я похолодела.

— Я не понимаю...

— Ты вкладываешь в лекарства что-то свое. Силу. Намерение. Желание исцелить. И травы отзываются, становятся эффективнее. — Элиас наклонился вперед. — Это дар целителя. Очень ценный.

Руки задрожали. Значит, то тепло, то покалывание — это магия?

— Но я не умею...

— Пока не умеешь, — перебил он. — Но учишься. Интуитивно. Я видел, как ты работаешь. Ты не просто следуешь рецептам. Ты чувствуешь травы. Понимаешь, что им нужно.

Он выпрямился, снова надел очки.

— Если хочешь, я могу научить тебя контролировать дар. Не растрачивать силу впустую, а направлять ее осознанно. Это сделает тебя лучшим целителем, чем я когда-либо был. А может и лучшем в городе.

15

Жизнь потекла размеренно, как спокойная река. Мы перевезли наши немногочисленные вещи — котомку с одеждой, сборник сказок Тима, несколько склянок с травами, которые я собирала для собственных нужд. Маркус проводил нас с добрыми пожеланиями и даже дал в дорогу связку копчёных колбасок.

— Заходи в гости, — сказал он на прощание. — Буду скучать без тебя.

Комната наверху аптеки оказалась уютной и светлой. Два окна выходили на тихую улочку, третье — во двор, где Элиас выращивал лекарственные травы. Кровать была широкой, с пуховым матрасом. Рядом стояла маленькая кроватка — видимо, когда-то она предназначалась для ребёнка дочери Элиаса.

Тим с молчаливым любопытством исследовал новое жилище. Потрогал стены, заглянул в шкаф, осторожно присел на кровать. Когда он понял, что теперь всё это наше, он улыбнулся — робко, но искренне.

Элиас принёс ему целую стопку книг с картинками. Старые, потрёпанные, но с яркими иллюстрациями. Тим тут же уселся на пол и погрузился в изучение.

— Он умный мальчик, — заметил Элиас, глядя, как внимательно Тим изучает каждую страницу. — Жаль, что он не разговаривает.

— Заговорит, когда будет готов, — ответила я, хотя сама переживала по этому поводу.

В свободное время Элиас стал обучать Тима траволечению. Он превратил это в игру: раскладывал на столе несколько пучков, называл один из них, и Тим должен был его найти. Мальчик схватывал всё на лету. Уже через неделю он безошибочно отличал ромашку от пижмы, зверобой от чистотела, корень валерианы от корня лопуха.

— Ромашка, — говорил Элиас, и Тим тут же указывал на нужный пучок.

— Подорожник, — и маленький пальчик безошибочно находил широкие листья.

— Мать-и-мачеха, — Тим брал в руки сухие листочки, с одной стороны зелёные, с другой — серебристые.

Элиас был в восторге.

— У него природный талант! — восклицал он. — Видишь, как быстро он запоминает? И нюх у него отличный — он различает травы даже по запаху!

Благодаря техникам, которым меня обучил Элиас, контролировать свою силу становилось всё легче. Я научилась чувствовать поток энергии в своих руках и направлять его туда, куда нужно. Теперь мне не приходилось мучительно концентрироваться — магия текла сама, послушная и управляемая.

Утром, готовя первый сбор дня, я машинально вкладывала в травы частичку своей силы. Руки сами знали, сколько энергии требуется для каждого лекарства. Простой сбор от кашля получал лёгкое прикосновение магии. Сложная мазь для заживления ран — более мощный поток. Противоядие требовало почти всей моей силы, но действовало мгновенно.

В покое и счастье прошло больше месяца. Каждое утро я просыпалась в своей постели, завтракала с Элиасом и Тимом за одним столом, работала в аптеке, которая стала для меня родным домом. По вечерам мы ужинали втроём, читали Тиму сказки, а потом Элиас рассказывал мне о свойствах редких трав или показывал сложные рецепты.

Слава об аптеке Элиаса разнеслась по всему городу. Теперь к нам приходили не только жители нашего района — люди добирались до нас с противоположного конца города, чтобы получить наши лекарства. Очередь у дверей стала обычным делом.

Элиаса всё чаще вызывали на дом. Богатые купцы просили его лично приехать к больным родственникам. Знатные дамы требовали консультаций по поводу мигреней и нервных расстройств. За помощью обращались даже городские чиновники.

— Скоро мне придётся нанять ещё одного помощника, — шутил Элиас, пересчитывая выручку. — Вдвоём мы не справляемся.

— А давай откроем филиал на рыночной площади, — поддержала я его. — И ещё один — в богатом квартале. Создадим целую сеть!

— Мечтательница, — смеялся он. — Но идея неплохая.

Но не все в городе радовались нашему успеху.

В один из дождливых дней, когда я готовила сложную настойку для лечения сердечных заболеваний, дверь аптеки распахнулась с такой силой, что колокольчик не зазвенел, а жалобно взвизгнул.

В проёме стоял мужчина лет тридцати пяти. Лощёный, одетый в дорогой костюм из тонкого сукна. Аккуратно подстриженные волосы надушены каким-то приторно-сладким маслом. Круглое лицо с начинающейся лысиной и брюшком, выпирающим из-под расшитого камзола. На пальцах блестели золотые кольца.

Городской лекарь. Я узнала его — пару раз видела на улице, когда он ехал в богато украшенной повозке к знатным пациентам.

— Где хозяин? — рявкнул он, даже не поздоровавшись.

Элиас оторвался от книги, которую читал в углу. Тим инстинктивно съёжился на своей скамейке.

— Я здесь, господин Бернард, — спокойно ответил Элиас. — Чем могу помочь?

Бернард прошёл в центр аптеки, с явным раздражением разглядывая полки.

— Помочь? — Его голос становился всё громче. — Ты можешь помочь, прекратив заниматься шарлатанством!

Элиас медленно поднялся с места.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Не понимаешь? — Бернард повернулся к нему, его лицо покраснело от возмущения. — Половина моих пациентов перешла к тебе! Говорят, что твои снадобья действуют быстрее и лучше! Что ты, по их мнению, творишь чудеса!

Он подошёл к прилавку и схватил одну из склянок.

— А я знаю, что такое чудеса! Это колдовство! Ты занимаешься магией, старик! Ты околдовываешь людей!

— Господин Бернард, — начал Элиас, но тот не дал ему договорить.

— Молчать! — Бернард стукнул кулаком по прилавку. — Я городской лекарь! Меня назначил сам правитель города! И я не позволю какому-то травнику подрывать мой авторитет!

Тут я не выдержала. Отложила ступку и вышла вперёд.

— Господин Бернард, — сказала я чётко и громко. — А вы не пробовали лечить людей лучше, вместо того чтобы запрещать это делать другим?

Он обернулся ко мне, прищурившись.

— Что ты сказала, девка?

— Я сказала, что вместо того, чтобы угрожать, вам стоило бы подумать о пациентах, — повторила я, не отступая. — Люди приходят к нам не потому, что мы их лечим, не сдирая последние медяки, наши лекарства действительно помогают.

16б

Я вскочила с кровати. Голова гудела, словно налитая свинцом. Ноги подкашивались, перед глазами всё плыло. На столе у окна стоял кувшин с водой— я схватила его и плеснула на лежащее рядом полотенце. Ткань тут же пропиталась водой, стала тяжёлой и холодной.

Разорвала полотенце пополам — руки дрожали, но адреналин придавал сил. Один кусок прижала к лицу Тима, закрыв ему нос и рот. Второй — к своему лицу. Влажная ткань немного фильтровала дым, позволяя дышать.

— Держи крепче, — прохрипела я мальчику.

Он кивнул, прижимая тряпку обеими руками.

Я распахнула дверь в комнату.

Коридор был полон дыма — густого, чёрного, едкого. Он клубился под потолком, опускаясь всё ниже. Из лестничного проёма вырывались языки пламени — красные, жёлтые, жадно облизывавшие деревянные перила. Жар был такой, что обжигал кожу даже на расстоянии. Треск горящего дерева смешивался с рёвом огня.

Весь первый этаж был в огне.

Я развернулась в противоположную сторону — к комнате Элиаса. Дверь была закрыта. Я рванула её на себя.

Дыма здесь было не меньше. Он заполнял комнату плотной серой массой. Элиас лежал на кровати, не шевелясь. Лицо серое, глаза закрыты.

— Элиас! — Я подбежала, схватила его за плечи и встряхнула. — Элиас, проснитесь!

Никакой реакции.

Я оторвала ещё один кусок от мокрого полотенца и прижала его к носу и рту старика. Вода стекала по его щекам, но он не шевелился.

— Элиас! — Мой голос сорвался на кашель. Лёгкие горели, словно я вдыхала раскалённые угли. — Вставайте! Немедленно!

Я похлопала его по щекам — сначала легонько, потом сильнее. Веки дрогнули. Приоткрылись. Глаза мутные, не фокусируются.

— Элиас, дом горит! Нужно выходить!

Он застонал и попытался встать. Я подхватила его под руку, помогая подняться. Старик покачнулся и едва не упал обратно на кровать.

— Держитесь за меня, — приказала я.

Тим метался рядом, прижимая тряпку к лицу. Глаза покраснели от дыма, по щекам текли слёзы.

Я подвела Элиаса к двери и выглянула в коридор. Пламя уже добралось до верхней части лестницы. Языки огня лизали стены, пожирая старые обои. Спуститься вниз было невозможно — нас бы сожгло заживо.

— Назад! — прохрипела я, заталкивая Элиаса обратно в комнату.

Захлопнула дверь. Схватила с кровати одеяло, скрутила его в жгут и заткнула щель под дверью. Потом покрывало, потом ещё какую-то тряпку. Дым всё равно просачивался, но медленнее.

Бросилась к окну, распахнула его настежь.

В комнату ворвался свежий воздух, но вместе с ним в открытое окно начал быстрее проникать дым из коридора. Мы задыхались, кашляли, слёзы текли ручьём.

Я высунулась наружу.

Внизу, на улице, собралась толпа. Люди кричали, бегали с вёдрами воды и поливали горящий первый этаж. Я узнала некоторых — толстого булочника Ганса из соседнего дома, его жену Марту, торговца рыбой Оскара, молодую швею Лину. Даже Маркус из таверны был здесь — в ночной рубашке, растрёпанный, но с ведром в руках.

— Помогите! — закричала я изо всех сил. — Здесь люди!

Головы повернулись вверх. Раздался хор голосов:

— Госпожа Алира!

— На втором этаже!

— Господи, они живы!

Маркус бросил ведро и подбежал ближе.

— Алира! Спускайтесь вниз!

— Не можем! — прокричала я сквозь приступ кашля. — Лестница горит!

— Прыгайте!

Я посмотрела вниз. Два этажа. Внизу булыжная мостовая. Прыжок был бы самоубийством.

Развернулась, осматривая комнату. Всё, что можно использовать. Простынь!

Я схватила простыню с кровати и начала рвать её на длинные полосы. Руки дрожали, перед глазами всё плыло. Голова кружилась всё сильнее — не хватало кислорода. Я связывала полосы между собой, делая импровизированную верёвку.

Сбоку что-то с глухим стуком упало.

Элиас. Он сполз по стене и теперь лежал на полу, не шевелясь. Лицо серое, губы синеватые.

— Элиас! — Я бросилась к нему, но ноги подкосились. Я упала на колени.

Нет времени. Совсем нет времени.

Я подползла обратно к окну, крепко держа конец самодельной верёвки.

— Тимурка, — позвала я мальчика. — Иди сюда.

Он подошёл, всё ещё прижимая мокрую тряпку к лицу. Я обвязала верёвкой его грудь под мышками. Затянула крепко — чтобы держало, но не душило. Проверила узел — держится.

— Сейчас я спущу тебя вниз, — сказала я, заглядывая ему в глаза. — Там тебя поймают. Не бойся. Всё будет хорошо.

Тим кивнул. В его глазах читались страх и доверие.

Я подняла его и усадила на подоконник. Ноги мальчика свисали наружу. Внизу суетились люди, подставляя руки.

— Готовы! — кричали они. — Спускайте!

Я начала спускать верёвку. Тим медленно опускался вниз. Один метр. Два. Три.

Верёвка закончилась. До земли оставалось ещё полтора метра.

— Отпускай! — кричал снизу Ганс-булочник. — Я поймаю!

Я разжала пальцы.

Тим упал, но Ганс подхватил его на руки и прижал к груди. Мальчик был в безопасности.

Я отшатнулась от окна и так сильно закашлялась, что согнулась пополам. В лёгких горел огонь. Голова была тяжёлой, мысли путались.

Я доползла до Элиаса. Он лежал у стены с закрытыми глазами. Он дышал — я видела, как слабо вздымается его грудь. Но он был без сознания.

Я обняла его и прижала к себе. Старик был лёгким и худым. Мой учитель. Мой друг. Человек, ставший мне отцом.

— Прости, — прошептала я. — Прости, что не смогла спасти.

Тьма подступала со всех сторон. Мир сужался, превращаясь в тёмный туннель. Дышать становилось всё труднее. Каждый вдох давался с мучительным усилием.

Дверь за спиной затрещала — огонь добрался и до неё. Языки пламени просочились сквозь щели и начали пожирать дерево.

Снизу доносились крики людей, но они казались такими далёкими.

Я попыталась встать, дойти до окна, но ноги меня не слушались. Руки бессильно упали. Тьма накрыла меня, как тяжёлое одеяло, утягивая в небытие.

И вдруг — сквозь гул огня, сквозь шум толпы — я услышала крик.