Попаданка с характером: требую ужин и мир во всем мире

Пролог. Москва, наши дни.

Старое кресло скрипнуло, принимая мою ноющую спину в привычные объятия. Хорошее кресло. Антикварное. Мы с ним ровесники, пожалуй. Пережили и советскую власть, и лихие девяностые, и вот это вот всё. Только у него дерево потрескалось, а у меня… у меня, как сказал вчера этот молодой человек в белом халате с глазами испуганного оленя, «обширные метастазы».
Простыми словами - песенка моя спета.
Мурка, наглая рыжая кошка, чувствуя, что я не дёргаюсь, забралась на колени и замурчала, как трактор. За окном крупными хлопьями валил снег, укрывая спальные районы Москвы белым одеялом. Красиво. Я смотрела на серое небо и пыталась понять, что я чувствую. Страх? Пустоту? Злость?
Нет. Ничего.
Двадцать лет назад, когда хоронили Сергея, мне казалось, что мир рухнул, раскололся на миллион осколков, и каждый из них режет до кости. Я тогда выла в подушку, пока не сел голос. А потом привыкла. Наука, кафедра, диссертации, «тёмные века» Европы, где люди резали друг друга с особым цинизмом, - стали моим убежищем. Детей Бог не дал, друзья дано покинули наш свет, осталась только работа и кошка. И одиночество. К нему тоже со временем привыкаешь. И вот теперь - диагноз. Смешно. Я, Ирина Сергеевна Ветрова, доктор исторических наук, специалист по самым мрачным периодам человеческой истории, ухожу тихо, во сне, от банального рака. Никакой драмы. Никакого смысла.
Мурка заворочалась, ткнулась мокрым носом мне в ладонь.
- Ну вот и всё, рыжая, - прошептала я, гладя её по пушистой голове. - Скучно как-то…
Глаза слипались. Снег за окном кружился в чарующем вальсе. Сергей, наверное, ждёт там, за чертой. Или не ждёт. А скорее всего, там просто тьма и тишина. Как в архиве после закрытия. Я усмехнулась этой мысли и провалилась в темноту.