Попаданка с секретом. Заноза для его сиятельства

Предательство

​Запах влажной шерсти моего пальто смешивался с ароматом дорогой картонной коробки в руках. Внутри нее покоился безупречный бисквитный торт, увенчанный кремовыми цифрами «50».

Полвека.

Юбилей, который я хотела отпраздновать тихо, только вдвоем с мужем.

​За окном подъезда монотонно, с глухим стуком барабанил осенний ливень. ​Я тихо провернула ключ в замке. Знакомый металлический щелчок прозвучал в прихожей. Я предвкушала, как Вадим выйдет из кабинета, как удивится моему раннему возвращению, но… ​

В лицо ударил удушливый, приторно-сладкий аромат. Ваниль и дешевый мускус. Этот запах грубо, нагло перебивал привычный аромат нашего дома — тонкие ноты лавандового диффузора, который я сама выбирала. ​В квартире повисла вязкая, тяжелая тишина, сквозь которую вдруг пробился звук. Приглушенный женский стон, за которым последовал низкий мужской смешок. ​Сердце пропустило удар, а затем ухнуло куда-то вниз, обдав желудок ледяным холодом. ​

Мой взгляд скользнул по идеальному дубовому паркету. Там, словно капли крови, валялись чужие красные лаковые туфли на безумной шпильке. А рядом, небрежно брошенный на пуфик, висел галстук Вадима. Тот самый, серебристый, что я подарила ему на нашу серебряную свадьбу месяц назад. ​Пальцы, сжимавшие коробку с тортом, побелели. Я сделала три ватных шага по коридору. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. ​Скрипнула половица. ​Сквозь щель я увидела смятые шелковые простыни. Мой муж, человек, с которым мы строили жизнь двадцать пять лет, чьи рубашки я гладила и чьи кризисы вытягивала на своих плечах, лежал там. А сверху на нем извивалась девчонка с выжженными блондинистыми волосами.

​— Рита? — голос Вадима показался слишком громким..

​Он резко сел, скидывая с себя девчонку. Та испуганно пискнула и судорожно натянула на голую грудь мое любимое кремовое покрывало. ​Пальцы разжались сами собой. Коробка полетела вниз. Глухой, влажный шлепок разорвал напряжение момента. Идеальные кремовые розы и золотые цифры «50» превратились в жалкую, раздавленную жижу на полу. ​

— С юбилеем меня, — мой голос прозвучал сухо, словно наждачная бумага. Ни слез, ни истерики. Только звенящая, мертвая пустота в груди. ​Девчонка, пряча лицо, метнулась в ванную, хлопнула дверью. А Вадим... В его глазах не было ни грамма раскаяния. Только раздражение человека, которого оторвали от приятного занятия. Он неторопливо натянул брюки, щелкнул пряжкой ремня — звук ударил по нервам — и с вызовом посмотрел на меня. ​

— Давай только без драм, Маргарита, — бросил он, морщась. — Ты сама все прекрасно понимаешь. Посмотри на себя в зеркало. Тебе пятьдесят. Ты вечно уставшая, пахнешь отчетами, супами и лекарствами от мигрени. Ты... обабилась. Стала скучной. А с ней я снова чувствую себя живым. ​

Слова ударили наотмашь. Хлестко, оставляя на душе кровоточащие рубцы. «Пахнешь супами». Мои сбережения, вложенные в его бизнес, мои бессонные ночи у его постели после операции — все это перечеркнула одна циничная фраза. ​К горлу подступил тошнотворный ком горечи. В висках застучала кровь, заглушая шум ливня за окном. Но я не позволила себе заплакать. Только не перед ним. Женская гордость, выкованная за полвека, сковала спину стальным стержнем. ​

— Чтобы через час духу твоего здесь не было. И твою живую шлюху тоже прихвати, — ледяным, чужим тоном произнесла я. ​Развернулась на каблуках, проехавшись подошвой по раздавленному торту, и вышла из квартиры. ​В подъезде я судорожно глотала ртом затхлый воздух, пытаясь протолкнуть кислород в спазмированные легкие. Внутри все вымерзло. Я сбежала по ступенькам, распахнула тяжелую дверь навстречу ревущему ветру и ледяным каплям дождя, бьющим по лицу, и дрожащими пальцами нажала кнопку на ключах от машины. Фары моего внедорожника мигнули во тьме, приглашая спрятаться от этого рухнувшего мира.