Попаданка в деле, или тайна исчезнувшей графини - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Кармен Луна (самиздат)

Глава 1

Вот скажите мне, дорогие мои читатели, есть ли что-нибудь более ироничное в этом мире, чем кульминация вашей блестящей карьеры, которая оборачивается полным фиаско? Я, Диана Виленова, детективщица, чьи книги расхватывались, как горячие пирожки на благотворительной ярмарке (только гораздо вкуснее и полезнее для мозгов, а не для талии), стояла на пороге триумфа.

Моя новая книга, "Призрак из тумана" (название, конечно, банальное, но до чего же цепляло!), вот-вот должна была увидеть свет. Последние правки, последний мозговой штурм с моей верной редакторшей Мартой, которая, впрочем, больше походила на загнанного хомяка, чем на акулу пера. Бедняжка уже третью неделю питалась исключительно энергетиками и мюсли, а ее глаза приобрели тот специфический блеск человека, балансирующего на грани нервного срыва и гениального прозрения.

"Диана, твой злодей слишком предсказуем!" — твердила она, размахивая красной ручкой, как мечом правосудия. "Читатель разгадает его уже к седьмой главе!"

Но я знала лучше. Мой злодей, хитроумно запутавший следы в лабиринте ложных улик и психологических ловушек, почти был пойман, и я уже предвкушала его эффектное разоблачение. Каждая страница была выверена до мелочей, каждая деталь — звеном в цепи неопровержимых доказательств. Чувствовала себя настоящей Эркюлем Пуаро в юбке, только без усов и с гораздо более острым чувством стиля.

Усталость, конечно, давила, как слон на маленькую мушку, но это была приятная усталость творца, предвкушение фанфар и аплодисментов. Я была на пике своего мастерства, а с пика, как известно, всегда можно только... упасть.

Именно это я и сделала. Нелепо, глупо, абсурдно. Не на красной дорожке литературной премии, не с пьедестала славы, а с обыкновенной лестницы в собственном офисе. В разгар мозгового штурма, когда мой литературный злодей уже трепетал от страха перед неминуемым разоблачением, я оступилась.

Видимо, слишком глубоко погрузилась в хитросплетения сюжета, размышляя о мотивах убийцы и пытаясь найти последнюю недостающую деталь. Или просто шпилька предательски подвернулась, как неверный любовник в самый неподходящий момент. Помню, как держала в руках распечатку рукописи, как мелькнули перед глазами строчки с описанием финальной сцены, и вдруг...

Последнее, что я помнила, это пол, стремительно приближающийся к моему прекрасному лицу, и ощущение, будто меня ударили по голове тяжеленным томом уголовного кодекса. Страницы рукописи разлетелись в воздухе, как белые голуби, а тьма накрыла меня, как одеяло забытого преступления, обещая долгожданный покой.

Покой, впрочем, оказался недолгим и весьма обманчивым. Пробуждение ворвалось в мою жизнь нежданно-негаданно, как внезапная проверка налоговой, только в разы хуже. Мой мозг, этот капризный орган, который обычно с энтузиазмом подхватывает любые мои идеи (даже самые безумные), теперь решительно отказывался принимать реальность.

Вместо привычного интерьера моего кабинета, где каждый предмет дышал творческим беспорядком — стопки книг по криминалистике, доска с фотографиями и схемами, мой любимый кожаный диван цвета бордо — я обнаружила себя посреди... ну, какого-то подобия склада старья, если склад старья решил замаскироваться под спальню аристократки.

Потолок украшала лепнина, которая, судя по всему, помнила еще крестовые походы. Мебель выглядела так, будто ее изготавливали мастера, которые лично знали динозавров — массивная, темная, с резными элементами, от которых веяло такой древностью, что хотелось чихнуть. Шторы из тяжелого бархата висели как театральный занавес, скрывая окна от дневного света. А душные запахи пыли, нафталина и чего-то еще, неопределимо старинного, буквально душили меня, как средневековые пытки.

Но главное — корсет! Этот адский агрегат, сжимавший мою талию, словно ее решил перекусить удав с садистскими наклонностями, сразу дал понять: что-то пошло очень, очень не так. И это "что-то" явно не ограничивалось криво наклеенными обоями и мебелью из музея.

Я попыталась сесть и тут же пожалела об этом. Корсет не давал нормально дышать, а платье — это была целая конструкция из атласа, кружев и каких-то загадочных крючков, которые явно проектировал инженер с извращенным чувством юмора. Как вообще женщины в таком жили? Как ходили в туалет? Как... да что угодно делали в этой броне?

Первым делом, я, естественно, подскочила (ну, насколько это возможно в корсете, который превращал каждое движение в акробатический номер) и метнулась к зеркалу. Зеркало в золоченой раме, покрытой патиной времени, стояло у дальней стены, отражая утренний свет из окна.

Зеркало, этот предатель, показало мне чужое лицо. Красивое, конечно, не спорю. Точеный нос с легкой горбинкой, пухлые губы естественного розового оттенка, томный взгляд темно-карих глаз, обрамленных густыми ресницами. Кожа — фарфорово-бледная, без единого недостатка. Волосы — каштановые с медным отливом, уложенные в сложную прическу с множеством шпилек.

Но это была не я. Определенно, не я! В голове мелькнуло: "Где мои веснушки, черт возьми?! Где мои вьющиеся светлые волосы, которые вечно торчат в разные стороны, несмотря на все попытки их укротить? Где шрам на подбородке от неудачного знакомства с велосипедом в детстве?"

Я понятия не имела, кто эта женщина, смотрящая на меня из зеркала, но ее вид был немного болезненным — аристократически болезненным, я бы сказала. Как будто она слишком долго питалась одними воздушными поцелуями и манерами.

Я стояла перед зеркалом, как героиня дешевого водевиля, пытаясь осознать эту нелепую пародию на жизнь. Корсет давил, голова гудела, а мозг метался между "это розыгрыш" и "я окончательно свихнулась от недосыпа и излишнего креатива".

Может, это галлюцинация? Последствие сотрясения мозга? Или я все еще лежу без сознания на полу своего кабинета, а мой разум, не желая мириться с банальностью травмы, выдумал этот безумный сон?

Внезапно, на кровати, откуда я только что свалилась, зашевелилось что-то огромное и пушистое. Кровать, кстати, была размером с мою бывшую квартиру — с балдахином из темно-синего бархата, украшенным золотой бахромой. Из-под покрывала высунулась наглая морда.

Глава 2

Мисс Пруденс, как я потом выяснила, была олицетворением чопорности в квадрате. Её движения были столь же выверены, как ход часового механизма, а лицо не выражало абсолютно ничего, будто она родилась с маской из фарфора. Даже дышала она, казалось, по расписанию — вдох на четыре счета, выдох на шесть, без малейшего отклонения от заданного ритма.

Она отбыла, оставив меня наедине с моими мыслями, чужим телом и этим наглым телепатом в пушистой шубе. Моя голова, к слову, все еще норовила взлететь под потолок, а в висках стучало, как дятел по сухой сосне, пытающийся пробить гранитную скалу. Каждый удар пульса отдавался болью, словно мозг протестовал против этой нелепой реальности.

Я попыталась сфокусироваться. Так, Диана Виленова. Детектив. Логика, анализ, дедукция — мои верные спутники уже восемь лет. А теперь — Диана Уилморт. Графиня. Место действия — какое-то, судя по всему, очень старое поместье с привидениями в каждом углу. Время действия — до изобретения электричества, судя по отсутствию розеток и наличию свечей, которые выглядели так, будто их делали еще при дворе короля Артура.

— Ну что, Ваше Графское Величество, соизволили подумать? — Голос Бастиона снова прозвучал в моей голове, ехидный, как комар в летнюю ночь, который нашёл себе жертву и теперь методично портит ей существование. — Или для этого вам нужна моя помощь, как для чистки лотка?

— Закрой свою пасть, шерстяное недоразумение! — мысленно рявкнула я в ответ, с трудом сдерживаясь, чтобы не запустить в него фарфоровой вазой с каким-то засушенным ужасом, который когда-то, возможно, был цветком. — Я пытаюсь осмыслить масштаб катастрофы! А ты тут со своими лотками! Мои мозги, между прочим, сейчас работают на пределе, пытаясь переварить этот абсурд!

— Масштаб катастрофы, — фыркнул кот, вальяжно облизывая лапу с таким видом, будто это была самая важная процедура в его жизни, — это твоя прическа после сна, на которую без слез не взглянешь. А происходящее — всего лишь твоя новая реальность. Привыкай. Здесь ты графиня Диана Уилморт. Леди из высшего общества, известная своей утонченностью и... хм, некоторой рассеянностью. И, судя по всему, она была довольно скучной личностью, если судить по её пыльным гобеленам и коллекции засушенных бабочек.

«Утонченностью и рассеянностью»? Я, Диана Виленова, женщина, которая могла собрать пазл из тысячи кусочков с завязанными глазами, и тоньше лезвия бритвы чувствующая фальшь? Женщина, которая раскрыла дело о пропавшем наследстве, когда вся полиция опустила руки? Рассеянность — это когда я забывала, куда положила ключи от машины, а не когда я просыпалась в чужом теле, с чужой физиономией и без единого гаджета!

Да я, в конце концов, могла отличить настоящий бриллиант от подделки по одному лишь взгляду, а тут мне впаривают какую-то «утонченность»! Это же просто оскорбление моего интеллекта и профессиональной гордости!

Я принялась осматривать комнату более внимательно, надеясь найти хоть что-то, что могло бы пролить свет на эту сюрреалистическую ситуацию. Роскошь, конечно, тут была — и какая! Золото везде, где только можно было его приткнуть, бархат цвета бордового вина, гобелены с выцветшими сценами охоты, на которых благородные господа гонялись за оленями с таким видом, будто это было смыслом их жизни.

Но все это было покрыто таким слоем пыли, что, казалось, ее собирали с античных времен специально для музея забытых вещей. Чужая жизнь, пропитанная нафталином и скукой вековой давности. На столике у окна стояли какие-то флакончики с непонятными настойками, а рядом — стопка книг с потрепанными корешками. Названия едва читались: "Тайны древних обрядов", "Загадки фамильных проклятий", "Искусство общения с потусторонним миром".

Я скучала по своему ноутбуку, по привычному скрипу кресла, по запаху крепкого кофе, который мне всегда варил мой верный ассистент, толстячок Макс. Здесь же — только душный, затхлый воздух и ощущение, что я застряла в какой-то викторианской пьесе, где главный злодей — скука, а главная жертва — я.

Вдруг, когда я потянулась к старинному комоду из красного дерева, меня словно пронзило. Мимолетное видение. Неясное, как сон после тяжелого ужина, но ощутимое до мурашек по коже. Короткий, обрывочный образ: мелькание темной ткани, вспышка яркого света, и ощущение холода, пронизывающего до костей. Еще я услышала голос — женский, испуганный, умоляющий: "Нет, пожалуйста, я же ничего не говорила!"

Я вздрогнула так, что чуть не опрокинула вазу. Это было не просто видение, это было ощущение, как будто кто-то прикоснулся к моей душе ледяной рукой. И этот холод был не просто физическим, он был... зловещим, словно предвестник беды, или же отголосок чужой, страшной памяти. Память убитой женщины?

— Что это было? — прошептала я, хватаясь за голову. Голова заболела так, словно по ней прошлись армейским сапогом размера сорок пятого.

— Просто сквозняк, хозяйка, — Бастион лениво моргнул, но его глаза были слишком внимательными, словно он видел гораздо больше, чем говорил. — Или тебе показалось, что я поймал твою последнюю мысль, и она была скучной?

Его хвост слегка дернулся, что для этого кота было равносильно панике, или, по крайней мере, глубокой задумчивости. Он явно не был так спокоен, как пытался казаться.

— Не ври мне, Бастион, — прищурилась я. — Ты же что-то знаешь. Что происходило с настоящей графиней? Что за видения я получаю?

— Возможно, просто эхо, — уклончиво ответил кот. — Сильные эмоции имеют свойство... задерживаться в местах. Особенно страх. И боль.

Я списала это на стресс, непривычную обстановку и последствия падения. Ну да, удар головой, все дела. Мозг, видимо, выдает галлюцинации, чтобы развлечься. Что ж, развлекайся, мозг. Только потом не жалуйся, когда я буду писать о тебе ужасы, где главный герой страдает от кошмаров, вызванных пыльными шторами и говорящими котами.

Внезапно из-за двери до меня донесся приглушенный шепот. Прислуга сплетничала! Прильнув к двери, как самый настоящий детектив (хоть и в дурацком корсете, который превращал каждый вдох в подвиг), я услышала обрывки фраз.

Глава 3

Передо мной стояла задача, достойная самых отъявленных маньяков в моих книгах: выжить на светском приёме. В новом, до одури неудобном теле, с чужим лицом, которое, кажется, совершенно не хотело изображать приторную вежливость, и в компании породистого кота-телепата, чьи ехидные комментарии не давали расслабиться ни на секунду.

Мисс Пруденс, эта ходячая ледяная статуя, помогла мне втиснуться в бальное платье. Конструкция из изумрудного шелка и кружев была явно рассчитана на кого-то с талией осы и легкими колибри. Каждая шнуровка корсета ощущалась как личное оскорбление моим внутренним органам, а я чувствовала себя сарделькой, которую пытаются запихнуть в слишком узкую кожуру.

Драгоценности довершали картину пытки — тяжелое изумрудное колье давило на шею, серьги оттягивали мочки ушей, а диадема была настолько массивной, что я боялась свернуть себе шею неосторожным поворотом головы. В зеркале на меня смотрела незнакомка — бледная, нарядная, с застывшим выражением аристократического страдания.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион в моей голове, устроившись на подушке у камина, — готова очаровывать высший свет своим неподражаемым шармом? Не забудь про тот особый взгляд, которым ты одаривала меня утром. Он у тебя отлично получается — смесь надменности и легкой тошноты.

— Заткнись, Бастион, — прошипела я, стараясь не шевелить губами, чтобы мисс Пруденс не подумала, что я разговариваю сама с собой. — Мой взгляд — это просто результат кислородного голодания из-за этого проклятого корсета.

— А вот и нет, — возразил кот, лениво умывая лапой морду. — Это чистой воды аристократизм. Ты, хозяйка, быстро учишься. Осталось только научиться дышать через раз и падать в обморок по требованию.

Спуск по парадной лестнице был настоящим испытанием на выносливость. Каждый шаг в этих туфлях на каблуках требовал концентрации альпиниста, покоряющего Эверест в условиях нехватки кислорода. Платье шуршало, как осенние листья, драгоценности звенели при каждом движении, а я молилась всем богам, чтобы не споткнуться и не покатиться кубарем до самого низа.

Наконец, я оказалась в бальном зале. О, святые угодники. Это был не приём — это был музей восковых фигур викторианской эпохи, только фигуры эти умели говорить и источали удушающий аромат дорогих духов вперемешку с нафталином. Хрустальные люстры отбрасывали мерцающий свет на лица гостей, превращая их в театральных марионеток.

Скука была настолько осязаемой, что её можно было резать ножом и подавать к чаю с печеньем. Лицемерие витало в воздухе толстым слоем, словно туман, а фальшивые улыбки были настолько приторными, что от них сводило зубы и хотелось съесть что-нибудь кислое для контраста.

Дамы в пышных платьях напоминали разноцветных бабочек, прикованных булавками к витрине, а мужчины в строгих фраках выглядели как официанты на похоронах миллионера. Все разговоры вертелись вокруг одних и тех же тем: погода (отвратительная), моды (вульгарная), прислуги (ленивая) и последних скандалов (восхитительных).

Я старательно следовала инструкциям Бастиона. Кивала в нужных местах с видом глубокомысленной совы, изображала возмущение чужими шляпками, бросала загадочные фразы о том, что «политика — занятие для скучающих мужчин, а вот тайны человеческой души — совершенно иная материя».

И, надо сказать, мои выступления производили должный эффект. Дамы с широко раскрытыми от изумления глазами пялились на меня, словно я вдруг заговорила на китайском, а мужчины украдкой перешептывались, видимо, обсуждая степень моего умственного здоровья.

— Графиня Уилморт, вы, как всегда, поражаете своей... неординарностью мышления, — проворковала леди Морфорд, дама с лицом, настолько густо напудренным, что напоминало свежеиспеченную булку, присыпанную мукой. Её голос был сладок, как патока, и столь же липок. — Но скажите, вы слышали эти ужасающие новости? Просто кошмар, что творится в городе!

Я напряглась, словно охотничья собака, учуявшая дичь. Новости? Неужели разговор свернет с обсуждения кринолинов на что-то более существенное?

— Простите, — произнесла я, стараясь придать своему голосу оттенок аристократической незаинтересованности, — я предпочитаю не засорять разум городскими пересудами. Что же такого экстраординарного могло произойти в нашем... цивилизованном Октавианбурге?

— Ах, графиня! Вы же, конечно, не в курсе последних событий! — леди Морфорд понизила голос до театрального шепота, словно собиралась поведать государственную тайну. — Эти жуткие убийства в бедных кварталах! Говорят, уже четверых обнаружили! И в таком состоянии... — она содрогнулась с видом, который должен был изображать ужас, но больше походил на плохо скрываемое любопытство.

Я почувствовала, как внутри меня что-то резко оживает, словно спящий хищник, учуявший запах крови. Убийства? Серийные убийства? Вот это уже совсем другое дело! Мой детективный мозг, который до этого момента дремал от скуки, вдруг заработал на полную мощность.

— Ах, милейшая леди Морфорд, — встрял лорд Пемброк, тучный мужчина с усами как у моржа, — не стоит пугать графиню такими мрачными историями. Это всего лишь склоки в трущобах. Чернь всегда найдет повод для драк и бузы.

— Там пахнет не просто кровью, хозяйка, — внезапно прозвучал голос Бастиона в моей голове, более серьезный, чем обычно. — Там воняет магией. Не той дешевой показухой, что практикуют шарлатаны на ярмарках. Это что-то древнее, могущественное. И очень, очень злое. Будто нечто темное пробудилось после долгого сна.

Кот, устроившийся у меня на руках, напрягся. Его обычная ленивая расслабленность сменилась настороженностью хищника, почуявшего опасность. Даже его хвост перестал лениво помахивать.

— Кто-то играет с силами, которые лучше не тревожить, — продолжал Бастион. — И судя по ощущениям, этот кто-то находится гораздо ближе, чем кажется.

Я почувствовала, как меня охватывает праведный гнев. Пока эти разодетые куклы обсуждают, чья корона дороже, настоящие люди умирают в страшных мучениях!

Глава 4

После того, как инспектор Гилберт, этот надутый индюк в мундире, ретировался с приёма, оставив меня наедине с мрачными предчувствиями и аристократическими сплетнями, я поняла одно: ждать у моря погоды, или, что еще хуже, ждать, пока полиция Октавианбурга соизволит что-то расследовать, — это занятие для тех, у кого время — вагон, а мозги — трамвай.

У меня же, Дианы Виленовой, даже в этом чужом теле графини, нервы были натянуты, как струны скрипки Страдивариуса перед концертом. А еще эти постоянные обрывки фраз про «исчезнувшую графиню», которые я ловила в разговорах прислуги... Они сверлили мозг, как зубная боль в три часа ночи.

Весь остаток вечера я провела, расхаживая по библиотеке графини. Пыльные тома выстроились по стенам, словно молчаливые свидетели каких-то давних тайн. Большинство книг было посвящено генеалогии, истории рода Уилмортов, трактатам по этикету и цветоводству. Но на одной из полок, скрытой за тяжелой ширмой, я обнаружила нечто иное.

"Древние ритуалы кельтских племен", "Магия крови и духов", "Пособие по общению с потусторонним миром" — корешки книг были потертыми от частого использования. На полях некоторых томов я заметила пометки, сделанные знакомым почерком графини — тем же, что видела на портрете. Аккуратные, но нервные записи на латыни и каких-то непонятных символах.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион в моей голове, когда я уже лежала в постели, ворочаясь с боку на бок, — твой детективный инстинкт уже не дает тебе покоя? Я чувствую, как твои мысли мечутся, словно мыши в лабиринте. Это сильнее, чем твое отвращение к этим пытальным корсетам.

— Отстань, шерстяное недоразумение! — мысленно огрызнулась я. — Я не могу выбросить это из головы. Эти убийства, эти странные книги в библиотеке, эти намеки на то, что с прежней графиней что-то случилось... Все складывается в одну большую, мерзкую картину.

— О, конечно, — фыркнул кот. — А еще ты скучаешь по своему ноутбуку и думаешь, как бы сбежать из этого дурдома. Я знаю, я всё чувствую. И я, между прочим, рад, что ты так переживаешь. А то я уже думал, что ты окончательно растворилась в этом аристократическом болоте.

Его слова, как всегда, были наглыми, но точными. Я и правда чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. Скучала по драйву расследований, по адреналину погони за истиной, по простому удовольствию от разгаданной головоломки. И эта трагедия, разыгрывающаяся в бедных кварталах города, была единственной нитью, связывающей меня с моим истинным "я".

Вторую половину ночи я провела в размышлениях. К утру план созрел — рискованный, безумный, но единственно возможный.

На следующее утро я приняла решение, которое, несомненно, повергло бы в шок всех этих чопорных аристократов и заставило бы мисс Пруденс упасть в обморок от ужаса. Я, Диана Уилморт, графиня, отправлюсь на место преступления лично. К чертям приличия! К дьяволу запреты! Мой детективный инстинкт требовал действий, а ведьминское чутьё, которое, как я начинала подозревать, дремало где-то в глубинах моего сознания, просто кричало: "Иди! Иди и посмотри своими глазами!"

Конечно, осуществить этот план было не так-то просто. Когда я заявила мисс Пруденс о своих намерениях отправиться на "прогулку", бедная женщина едва не получила апоплексический удар.

— Ваше Сиятельство! — ее голос дрогнул впервые за все время нашего знакомства. — Это совершенно неприлично! Это... это просто немыслимо! Графиня не может появиться в подобных местах! Это же... — она понизила голос до ужасного шепота, — трущобы!

— Мисс Пруденс, — произнесла я, стараясь говорить максимально авторитетно, — мои подданные страдают. И мой долг, как представительницы знатного рода, проявить участие в их бедах. Или вы полагаете, что графиня должна сидеть в башне из слоновой кости, обмахиваясь веером, пока вокруг происходят убийства?

Мисс Пруденс заколебалась. Возможно, она представила себе графиню с веером, равнодушно созерцающую страдания простого народа. Эта картина, видимо, противоречила ее представлениям о благородстве.

— Но... но как же безопасность? И... и соответствие? Ваша одежда совершенно не подходит для таких... районов.

— Об одежде не беспокойтесь, — отмахнулась я. — Подберите что-нибудь простое. Максимально неприметное.

В итоге мне пришлось надеть самое скромное платье из гардероба графини — темно-серое, почти без украшений. Впрочем, даже оно выглядело слишком элегантно для трущоб, но это был предел возможного. Поверх я накинула темный плащ с капюшоном — он хотя бы частично скрывал мою личность.

Бастион, естественно, устроился у меня на плече под плащом.

— Хозяйка, ты уверена, что это разумная идея? — его ментальный голос звучал обеспокоенно. — От того места исходят очень дурные вибрации. Много страха, много боли. И что-то еще... что-то древнее и злобное.

— Может быть, это и не разумно, — пробормотала я, — но это необходимо. Я не могу расследовать убийство, сидя в мягком кресле и попивая чай.

Путь до места преступления лежал через весь город. Я взяла закрытую карету — не слишком роскошную, чтобы не привлекать лишнего внимания в бедных кварталах. По мере того, как мы углублялись в портовые районы, пейзаж за окном менялся. Элегантные особняки сменились скромными домиками, затем убогими лачугами, а воздух становился все более тяжелым от запахов гниющих отбросов и безысходности.

Прибыв на место, я поняла, что Бастион был прав. Атмосфера здесь была такой густой и угнетающей, что ее можно было потрогать руками. Запах смерти и страха висел в воздухе, словно ядовитое облако. Место преступления было оцеплено несколькими понурыми констеблями, которые выглядели так, будто молились всем святым о скорейшем окончании смены.

Несмотря на внутреннюю дрожь, я чувствовала себя здесь более уместно, чем в бальном зале. Здесь, среди грязи и отчаяния, я была собой — Дианой Виленовой, детективом.

— Эй, вы! Отойдите от оцепления! — заорал один из констеблей, когда я попыталась приблизиться. Молодой парень с красным от мороза носом выглядел так, будто готов был сбежать при первой возможности. — Здесь не место для... — он запнулся, разглядев качество моего платья.

Глава 5

После феерического выхода на месте преступления, который, судя по ошарашенному лицу инспектора Гилберта, запомнится ему надолго (возможно, даже войдет в учебники по «Как НЕ надо разговаривать с аристократками-ведьмами»), я вернулась в свой особняк. В голове по-прежнему гудело от переизбытка впечатлений, а в носу стоял запах трущоб, смешанный с ароматом старинной пыли и нотками едва уловимой магии.

— Ну что, хозяйка, — Бастион вальяжно спрыгнул с моего плеча, едва я переступила порог, и небрежно отряхнулся, словно стряхивая невидимые крошки. — Твоя детективная натура наконец-то получила долгожданную подпитку? Или ты уже жаждешь новых приключений, как голодный волк, почуявший свежую кровь?

— Помолчи, шерстяное недоразумение, — прошипела я, начиная сражение с проклятым корсетом, который, казалось, был разработан специально для пыток. — Моя натура жаждет крепкого кофе и горячей ванны. А вот детективная часть... она уже вовсю работает над полученной информацией.

Мои мысли метались, как осенние листья на ветру. Те обрывки видений на месте преступления, эти светящиеся нити магии, неуловимый аромат сандала и мирры... и, конечно же, эти проклятые символы. Я видела их на земле, выжженные каким-то сверхъестественным способом. Они были словно подпись убийцы, его кровавый автограф.

И тут меня осенило. Я вспомнила, где видела нечто подобное. В записях истинной графини Уилморт — тех самых хаотичных, испуганных набросках в её дневниках. Это было как удар грома среди ясного неба. Значит, она тоже что-то знала. А возможно, знала слишком много.

— Хозяйка, — голос Бастиона, неожиданно серьезный, прозвучал в моей голове. — Твои мысли источают опасность. Я это чувствую. И от воспоминаний о тех символах... от них веет безумием и чем-то древним, что лучше не тревожить.

Безумие. Это слово заставило меня вспомнить о слухах, которые ползали по Октавианбургу, как тараканы в темных углах. Слухи о помешанном художнике Эдварде Блэквуде, известном своими мрачными полотнами и затворничеством. Художнике, чьи картины, по словам очевидцев, были настолько реалистичны и ужасны, что могли вызвать кошмары даже у самых стойких людей.

Интуиция (или мое новообретенное ведьминское чутьё) подсказывала, что это может быть ложный след. Но проверить определенно стоило. Ведь иногда даже в самых сумасшедших головах можно найти зерно истины.

После бессонной ночи, проведенной за изучением старинных карт Октавианбурга и дневников графини, я решила отправиться к художнику. Мисс Пруденс едва не лишилась чувств, когда узнала о моих планах.

— Ваше Сиятельство! К этому... к этому чудаку?! — её голос задрожал от ужаса. — Он же совершенно невменяем! Говорят, он рисует людей в самых... в самых неподобающих состояниях! И его мастерская... там водятся крысы!

— Мисс Пруденс, — терпеливо объяснила я, — моя любознательность не знает сословных границ. А если он действительно изображает людей в «неподобающих состояниях», возможно, он стал свидетелем чего-то важного для расследования.

Выбрав самое скромное платье в гардеробе графини (которое все равно выглядело слишком дорого для трущоб), я отправилась в путь. Бастион, естественно, устроился у меня на плече, превратившись в мой личный магический детектор.

Мастерская располагалась в заброшенном переулке, где даже солнечный свет казался тусклым и безжизненным. Запах краски, плесени и чего-то кислого ударил в нос, едва я приблизилась к полуоткрытой двери. Дом выглядел так, словно сама смерть решила открыть здесь художественную галерею.

— Здесь воняет страхом, хозяйка, — пробурчал Бастион, инстинктивно сжавшись в комок. — Много страха. И безумием. И дохлыми мышами. Определенно твое любимое место для утренней прогулки.

Войдя внутрь, я оказалась в настоящем логове безумия. Повсюду валялись кисти, тюбики с засохшей краской, грязные тряпки. А стены... о, стены были увешаны картинами, от которых волосы вставали дыбом. Изображения насилия, отчаяния, смерти — настолько натуралистичные, что хотелось бежать прочь, не оглядываясь.

Среди этих ужасающих полотен я заметила несколько, которые заставили меня замереть. На них были изображены те самые символы с места преступления. Здесь они выглядели более хаотично, словно наброски, сделанные дрожащей рукой в приступе лихорадки.

Из глубины мастерской раздался шорох, и из-за мольберта показался человек. Эдвард Блэквуд собственной персоной. Растрепанные седеющие волосы, глаза, полные болезненной лихорадки, руки в засохшей краске. Он выглядел скорее как перепуганное животное, чем как хладнокровный убийца.

— Вы... кто вы? Что вам здесь нужно? — прохрипел он, инстинктивно отступая к стене.

— Я графиня Диана Уилморт, — представилась я, стараясь говорить мягко, как учила меня мисс Марпл в романах Агаты Кристи. — Простите за вторжение, мистер Блэквуд. Я пришла полюбоваться вашими... необычными произведениями.

Я подошла к одной из картин, изображавшей особенно жуткий символ, и склонила голову набок, словно восхищенная меценатка.

— Какая интересная техника, — заметила я с невинным видом. — Эти символы... они выглядят так реалистично. Почти как будто вы видели их воочию. Не поделитесь секретом вдохновения?

Блэквуд вздрогнул, его взгляд заметался по комнате.

— Символы? Я... я просто рисую то, что приходит в голову, миледи. Это всего лишь плод воображения.

— Ах, воображение, — мягко улыбнулась я, переходя к следующей картине. — Но ведь даже самое богатое воображение нуждается в источнике, не так ли? Я заметила, что некоторые детали повторяются в ваших работах. Эти странные знаки, например. И эта специфическая манера... изображения смерти.

Художник побледнел еще больше.

— Я... я иногда вижу сны, — признался он дрожащим голосом. — Очень яркие сны. В них люди... люди делают ужасные вещи. И эти символы... они там тоже есть.

— Какие интересные сны, — заметила я, усаживаясь на единственный чистый стул в мастерской. — А не снились ли вам конкретные люди? Возможно, кто-то, кого вы видели наяву?

Глава 6

Если бы мне сказали, что следующий светский прием станет полем битвы для интеллектуальной дуэли, достойной Оскара Уайльда, скрещенного с Сократом, я бы рассмеялась до колик в животе. Ну право же, после всех этих балов манекенов, где самой острой мыслью была дискуссия о том, стоит ли носить перья павлина или страуса, я ожидала от очередной тусовки аристократов примерно такого же интеллектуального фейерверка, как от стада коров, решающих задачки по высшей математике.

Но судьба, эта старая интриганка в потрепанном платье, решила подбросить мне противника, достойного моих когтей и клюва.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион, устроившись у меня на коленях в карете, — готова к очередному параду человеческого тщеславия? Или сегодня планируешь кого-нибудь интеллектуально растерзать еще до подачи шампанского?

— Заткнись, шерстяной философ, — прошипела я, поправляя корсет, который явно был изобретен каким-то садистом с университетским образованием. — Может, хоть сегодня встречу кого-то с мозгами объемом больше чайной ложки.

Особняк графа Пемброка сиял, как новогодняя елка в борделе — роскошно, вызывающе и слегка безвкусно. Гости прибывали один пышнее другого, создавая впечатление, что кто-то решил устроить конкурс на самое нелепое сочетание денег и отсутствия вкуса.

Войдя в бальный зал, я тут же ощутила на себе десятки взглядов, полных того особого интереса, который испытывают люди к диким животным в зоопарке — любопытство, смешанное со здоровым инстинктом самосохранения.

— О, смотрите-ка, — протянула леди Честерфилд, подплывая ко мне в платье цвета больной канарейки, — наша знаменитая графиня Уилморт! Та самая, что предпочитает общество трупов живым людям!

— Что поделать, леди Честерфилд, — улыбнулась я с энтузиазмом хирурга, приступающего к особо интересной операции, — мертвые гораздо приятнее в общении. Они не говорят глупостей о погоде.

В наступившей тишине я услышала медленные аплодисменты. Обернувшись на звук, я увидела ЕГО.

Господи правый. Если бы дьявол решил получить университетское образование, добавить к нему аристократические манеры и щепотку той особой наглости, которая граничит с гениальностью, результат выглядел бы именно так. Высокий, элегантный, с тем видом интеллектуального превосходства, который мог бы свести с ума любого, кто считает себя умным.

И повязка на левом глазу, которая не портила его внешность, а делала его похожим на философа-пирата, способного процитировать Канта, прежде чем пустить противника на дно.

— Браво, — произнес он, приближаясь с ленивой грацией хищника, который точно знает, что охота будет интересной. — Наконец-то кто-то признал очевидное преимущество покойников перед здравствующими членами общества.

— А вы кто такой, — поинтересовалась я, изучая его единственный глаз, который сверкал той особой искрой, которая бывает у людей, получающих удовольствие от интеллектуальных игр, — местный критик светских развлечений?

— Лорд Джонатан Грант, — представился он с элегантным поклоном. — Дилетант, циник и большой поклонник острого ума в любой упаковке. Даже в корсете.

— Как мило, — протянула я. — Значит, вы из тех мужчин, которые считают, что женский ум — это что-то вроде цирковой диковинки. "Смотрите, господа, она умеет думать!"

— Напротив, — усмехнулся он, — я из тех, кто считает, что большинство людей независимо от пола демонстрируют примерно такие же интеллектуальные способности, как декоративная капуста. Но иногда встречаются приятные исключения.

— И я, полагаю, должна польщена тем, что меня исключили из разряда овощей?

— Пока рано говорить, — его глаз сверкнул озорством. — Для окончательного вердикта мне нужно больше данных. Например, ваше мнение о том, стоит ли применять дедуктивный метод Холмса к расследованию убийств, или лучше довериться божественному озарению местной полиции.

Бастион у меня на руках издал звук, подозрительно похожий на хохот.

— Этот мне нравится, хозяйка, — сообщил он мне в голове. — Он почти так же нагл, как ты. И от него пахнет опасным умом и хорошей библиотекой.

— Холмс, — задумчиво произнесла я, — был бы очарован нашими местными методами расследования. Особенно тем, как они умудряются не видеть улики, даже когда те танцуют перед ними канкан в ярко-красных юбках.

— Ах, значит, вы действительно интересуетесь детективной работой? — в его голосе послышались нотки искреннего любопытства. — И как вам наши доблестные защитники закона?

— Они напоминают мне слепых котят, пытающихся поймать мышь в темной комнате, — ответила я с невинным видом. — Много шума, суеты, но мышь тем временем спокойно грызет сыр.

— Жестоко, но справедливо, — кивнул он. — А что бы вы сделали на их месте?

— Для начала научилась бы видеть разницу между уликой и собственной тенью, — съязвила я. — Это значительно облегчило бы процесс.

— Любопытно, — протянул он, явно наслаждаясь нашей перепалкой. — А вы когда-нибудь сами пытались применить свои теории на практике?

— Возможно, — уклончиво ответила я. — А вы?

— Я предпочитаю изучать человеческую глупость с безопасного расстояния, — философски заметил он. — Это как наблюдать за извержением вулкана — зрелище захватывающее, но стоять слишком близко опасно для здоровья.

— Какая житейская мудрость, — сладко улыбнулась я. — Значит, вы из тех, кто предпочитает критиковать, не пачкая рук?

— А вы из тех, кто бросается в бой, не подумав о последствиях? — парировал он.

— Думать о последствиях — это для людей, которые боятся жить, — отрезала я.

— А не думать о них — для тех, кто не планирует жить долго, — невозмутимо ответил он.

Между нами повисла тишина, заряженная электричеством взаимного вызова. Я чувствовала, как мы кружим друг вокруга друга, словно два фехтовальщика, изучающие стиль противника перед решающим ударом.

— Знаете, — сказал он наконец, — большинство людей считает философию скучным занятием для пыльных профессоров. А я считаю ее искусством интеллектуального садизма.

Глава 7

Мой особняк, как выяснилось утром, был настоящим музеем человеческих причуд, собранных поколениями аристократов, которые явно страдали от избытка денег и недостатка здравого смысла. Каждая комната дышала историей — не той романтической историей из романов Остин, а скорее историей, пропахшей нафталином, плесенью и тайнами, которые лучше было бы оставить погребенными под слоем пыли.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион, устроившийся на подоконнике библиотеки и созерцающий утренний туман с видом философа, размышляющего о бренности бытия, — готова к археологическим раскопкам в собственном логове? Или сначала планируешь позавтракать чем-то более существенным, чем вчерашние интеллектуальные баталии с одноглазым лордом?

— Помолчи, пушистый критик, — огрызнулась я, листая очередной том "Истории рода Уилмортов", написанный явно человеком, который считал, что чем больше букв поместится на одной странице, тем она станет интереснее. — Интеллектуальные баталии питательнее большинства блюд местной кухни.

Прислуга в доме двигалась с тихой эффективностью хорошо смазанного часового механизма — появлялась, когда нужно, исчезала, когда не нужно, и в промежутках вела ту особую жизнь, которую ведут люди, получающие жалованье за то, чтобы быть невидимыми, но всё видеть и ничего не говорить.

Миссис Харрингтон, экономка, была женщиной, которая могла бы стать идеальным прототипом для памятника Неумолимой Эффективности. Высокая, худощавая, с лицом, на котором улыбка появлялась примерно с той же частотой, с которой комета Галлея посещает нашу Солнечную систему — то есть раз в семьдесят пять лет и по большим праздникам.

— Ваше Сиятельство изволят осматривать дом? — поинтересовалась она тоном, который мог бы заморозить кипящую воду на расстоянии трех метров. — Может быть, вам потребуется сопровождение?

— Благодарю, миссис Харрингтон, но я предпочитаю исследовать территорию самостоятельно, — ответила я, мысленно представляя, как она будет следовать за мной по пятам, документируя каждый мой вздох для будущих поколений историков. — Так больше шансов наткнуться на что-то действительно скандальное.

— Конечно, миледи, — кивнула она с выражением лица человека, который только что услышал, что я планирую устроить канкан в семейной усыпальнице.

Дворецкий, мистер Крамвелл, представлял собой живое воплощение того, что происходит, когда человек слишком долго служит в одном доме — он буквально сросся с обстановкой, став частью интерьера, говорящим предметом мебели в безупречном фраке, который знал местонахождение каждой пылинки в радиусе километра.

— Если Ваше Сиятельство изволят нуждаться в чем-либо, — произнес он голосом, в котором не было ни малейшего намека на человеческие эмоции, — прошу обращаться.

— Непременно, мистер Крамвелл, — кивнула я. — А скажите, много ли интересных историй хранят стены этого дома?

— История семьи Уилморт безупречна, миледи, — ответил он тоном человека, зачитывающего официальный отчет. — Каждое поколение служило примером благородства и добродетели.

Иными словами, он знал, где закопаны все скелеты, но предпочел бы умереть, чем рассказать об этом. Такие люди стоили на вес золота, особенно в семьях, где скандалов было больше, чем добродетелей.

Горничные — Мэри и Сьюзан — были совершенно другой породы. Они обладали тем удивительным талантом, который позволял им знать абсолютно все сплетни в радиусе пяти миль, передавать их со скоростью телеграфа и при этом делать вид, что они ничего не слышали, не видели и вообще только что научились говорить.

— Ой, миледи, — щебетала Мэри, вытирая пыль с очередной дорогущей безделушки, которая, судя по виду, стоила больше, чем годовое жалованье всей прислуги, — а правда ли, что вы вчера разговаривали с самим лордом Грантом? Ну, тем самым, что...

— Мэри! — одернула ее Сьюзан. — Неприлично задавать миледи такие вопросы!

— Да ничего страшного, — рассмеялась я. — А что такого особенного в лорде Гранте?

— Ну, миледи, — Мэри понизила голос до заговорщического шепота, — говорят, что он такой умный, что может читать по лицам, что люди думают. А еще говорят, что глаз свой потерял не на войне, а в поединке с призраком, который хотел украсть его душу!

— Мэри! — ужаснулась Сьюзан. — Какие глупости ты говоришь!

— А еще, — продолжала неутомимая Мэри, — говорят, что он никогда не женится, потому что слишком много знает о темных тайнах этого мира, и ни одна порядочная дама не согласится разделить с ним такую судьбу.

— Весьма поэтично, — заметила я. — А кто является источником этих романтических легенд?

— Ну, это все знают, миледи, — важно ответила Мэри. — Кухарки, конюхи, прачки — все говорят одно и то же.

— И что же еще "все говорят"?

— Что у него самый лучший камердинер во всем Октавианбурге! — воскликнула Сьюзан, явно решив направить разговор в более безопасное русло. — Такой воспитанный, такой учтивый! Наш Оливер просто ангел во плоти!

— Оливер? — переспросила я.

— Ну да, миледи, — кивнула Мэри. — Он регулярно приезжает с поручениями от лорда Гранта. Такой милый человек! Всегда поздоровается, поинтересуется здоровьем, принесет гостинцы от своего хозяина. И такой скромный — никогда не создаст лишних хлопот.

— Настоящий джентльмен, — добавила Сьюзан мечтательно. — Таких людей редко встретишь. И так преданно служит своему господину — это просто трогательно!

— Весьма интересно, — пробормотала я.

Словно призванный нашим разговором, в этот момент в дверь постучали, и мисс Пруденс просунула голову в комнату.

— Ваше Сиятельство, к вам Оливер, камердинер лорда Гранта. Говорит, что привез письмо.

— Конечно, пусть войдет.

Оливер вошел в комнату, и я поняла, почему горничные говорили о нем с таким обожанием. Он был воплощением всего, что должно быть в идеальном слуге — среднего роста, приятной, но ничем не примечательной внешности, с тем особым видом надежности, который вызывает доверие с первого взгляда. Безупречно одетый, с идеальными манерами, он излучал ту тихую компетентность, которая делает людей его профессии просто незаменимыми.

Глава 8

Джонатан Грант появился в моей гостиной ровно в три часа дня, словно швейцарские часы решили принять человеческий облик и обзавестись безупречными манерами. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц модного журнала для интеллектуальных аристократов — если такие журналы вообще существовали, что было весьма сомнительно, учитывая местный уровень издательского дела.

— Графиня, — поклонился он с той элегантной небрежностью, которая достигается годами практики или врожденной наглостью, — надеюсь, вы готовы к продолжению нашего вчерашнего интеллектуального поединка? Или предпочитаете сначала подкрепиться чаем, чтобы ваш острый ум не затупился от голода?

— Лорд Грант, — ответила я, усаживаясь в кресло с видом королевы, принимающей аудиенцию у особо досаждающего подданного, — мой ум не тупится от голода. Он тупится от скуки. А вот от хорошей словесной дуэли, наоборот, становится острее бритвы.

— Какая поэтичная метафора, — усмехнулся он, устраиваясь напротив. — Надеюсь, эта бритва не предназначена для того, чтобы перерезать мне горло в случае проигрыша?

— Зависит от того, насколько болезненным будет ваше поражение, — парировала я с невинной улыбкой.

Бастион, устроившийся у камина, издал звук, подозрительно напоминающий смех.

— Этот кот, — заметил Джонатан, — кажется, понимает наш разговор лучше, чем половина аристократии Октавианбурга.

— Только половина? — переспросила я. — Вы слишком высокого мнения о местной знати.

— Справедливое замечание. Три четверти было бы точнее.

Мисс Пруденс принесла чай с видом человека, который выполняет священный ритуал и молится всем святым, чтобы ничего не уронить и не разбить. Джонатан дождался, пока она удалится, и наклонился ко мне конспиративно.

— А теперь, когда мы избавились от лишних ушей, — сказал он, понижая голос, — я хотел бы обсудить с вами кое-что более серьезное, чем философские упражнения.

— О? — я подняла бровь. — И что же может быть серьезнее философии для человека вашего склада ума?

— Убийства, — просто ответил он.

Слово повисло в воздухе, как дамоклов меч над головой неосторожного грешника.

— Полагаю, вы имеете в виду те самые загадочные происшествия, которые так беспокоят нашу доблестную полицию? — осторожно уточнила я.

— Именно те, — кивнул он. — И, если мне не изменяет интуиция, вы интересуетесь ими не только из праздного любопытства.

— А вы, лорд Грант, не только из академического интереса к человеческой природе?

— Касе, — улыбнулся он. — Но в отличие от вас, у меня есть доступ к определенной информации, которая может пролить свет на... специфические аспекты этих преступлений.

— Какого рода информации?

Вместо ответа он достал из внутреннего кармана сюртука небольшую кожаную папку и положил ее на столик между нами.

— Несколько месяцев назад, — начал он, — ко мне обратился один... назовем его исследователь исторических древностей. Человек весьма учёный, но с несколько эксцентричными взглядами на прошлое нашего города.

— Эксцентричными в каком смысле?

— Он утверждал, что в Октавианбурге существует тайное общество, которое практикует... скажем так, нетрадиционные ритуалы, основанные на древних культах.

Я почувствовала, как мое ведьминское чутье встрепенулось, словно кот, учуявший запах рыбы.

— И что за ритуалы? — спросила я как можно более равнодушно.

— Связанные с жертвоприношениями, — Джонатан открыл папку и достал несколько листков, покрытых убористым почерком. — Согласно его исследованиям, подобные общества существовали здесь еще в средневековье, а затем ушли в подполье, но не исчезли совсем.

— И вы поверили этому... исследователю?

— Поначалу нет, — честно признался он. — Но когда начались эти убийства, я вспомнил о его словах. Особенно о символах, которые, по его утверждению, использовались в ритуалах.

Он протянул мне один из листков. На нем были нарисованы символы — те самые, которые я видела на местах преступлений.

— Боже мой, — прошептала я, стараясь изобразить удивление. — Это же...

— Именно, — кивнул Джонатан. — И теперь я начинаю думать, что мой знакомый исследователь был не таким уж фантазером.

— А где сейчас этот человек? Можно с ним поговорить?

— К сожалению, нет, — лицо Джонатана помрачнело. — Три недели назад он исчез. Просто не вернулся домой однажды вечером. Полиция считает, что он мог стать жертвой ограбления, но я подозреваю...

— Что он стал жертвой тех, кого исследовал?

— Именно.

Мы несколько минут сидели в задумчивом молчании, переваривая услышанное. Бастион подошел и запрыгнул мне на колени, явно заинтересованный нашим разговором.

— Лорд Грант, — сказала я наконец, — а что известно о составе этого тайного общества? Кто мог бы в него входить?

— Вот тут начинается самое интересное, — его единственный глаз заблестел. — По словам исследователя, в разные времена в общество входили представители самых влиятельных семей города. Люди, которые на публике изображали столпов добродетели, а в тайне...

— Практиковали человеческие жертвоприношения?

— Или что-то в этом роде. Знаете, графиня, власть развращает. А власть, помноженная на безнаказанность и скуку, может привести к самым извращенным формам развлечений.

— Весьма мрачная философия, — заметила я.

— Зато реалистичная. Особенно если учесть, что среди наших современников есть люди, которые могли бы унаследовать... семейные традиции.

— И у вас есть подозреваемые?

— Несколько кандидатур, — осторожно ответил он. — Но пока это только предположения, основанные на косвенных данных.

— Поделитесь, — попросила я. — Два ума лучше одного, особенно когда один из них женский и, следовательно, более склонный к интуитивным озарениям.

— Какой галантный способ назвать женскую логику, — усмехнулся он. — Хорошо. Первый кандидат — виконт Делакруа.

— Тот самый, что вечно ходит с видом человека, которого только что разбудили для объявления о конце света?

Глава 9

Утро следующего дня началось с того, что я проснулась с ощущением, будто всю ночь решала математические уравнения на древнегреческом языке — головная боль была такой, что хотелось выть на луну, а мысли путались, словно нитки в корзине для рукоделия после визита особо активного котенка. Причиной этого интеллектуального похмелья была моя попытка самостоятельно разобраться в магических символах из дневников графини, которая закончилась тем же успехом, с каким обычно завершаются попытки объяснить кошке теорию относительности.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион, устроившийся на подушке рядом с моей головой и наблюдающий за моими страданиями с тем особым садистским удовольствием, которое свойственно котам, — наконец-то поняла, что магия — это не детективный роман, где все объясняется логикой и дедукцией?

— Заткнись, пушистый знаток, — простонала я, пытаясь открыть глаза, не вызвав при этом новый приступ боли. — Ты мог бы предупредить, что попытка читать магические символы без подготовки равносильна попытке выпить бутылку абсента на голодный желудок.

— Мог бы, — согласился кот с невозмутимостью дзен-мастера, — но тогда ты бы не поверила. А теперь поверишь. Ничто так не учит осторожности, как хорошая головная боль магического происхождения.

К завтраку прибыл Оливер с очередным письмом от Джонатана. Безупречный камердинер выглядел как всегда — словно его утром полировали специальной тряпочкой для придания глянца, а затем обрызгивали эссенцией вежливости и добродетели.

— Доброе утро, Ваше Сиятельство, — поклонился он, протягивая запечатанный конверт. — Лорд Грант просил передать это письмо и поинтересоваться вашим самочувствием. Он беспокоится, что вчерашний разговор мог быть... утомительным.

— Благодарю за заботу, — ответила я, стараясь не морщиться от боли. — Передайте лорду Гранту, что я в полном порядке. Просто... немного переутомилась от чтения.

— Чтения, миледи? — в голосе Оливера прозвучала нотка искреннего интереса. — Позвольте предположить — что-то особенно сложное?

— Исторические тексты, — уклончиво ответила я. — Весьма... архаичные.

— Ах, понимаю, — кивнул он с видом человека, которому все стало ясно. — Старинные книги действительно могут быть весьма утомительными для современного читателя. Особенно если они написаны на латыни или содержат символические изображения.

Что-то в его тоне заставило меня внимательнее взглянуть на него. Неужели простой камердинер настолько разбирается в древних текстах?

— Вы хорошо знакомы с подобной литературой, Оливер? — поинтересовалась я.

— О, нет, миледи, — скромно ответил он. — Просто лорд Грант иногда делится своими наблюдениями о трудностях изучения исторических документов. Он весьма сведущ в этих вопросах.

— Разумеется, — кивнула я. — Передайте ему мою благодарность за беспокойство.

Когда Оливер удалился, я вскрыла письмо. Почерк Джонатана был таким же элегантным и четким, как его манеры — без лишних завитушек, но с характером.

"Дорогая графиня, Подозреваю, что ваши ночные исследования могли принести некоторый дискомфорт. Если мои догадки верны, рекомендую воздержаться от самостоятельных экспериментов до получения соответствующих знаний. У меня есть предложение, которое может показаться вам интересным. Моя библиотека содержит несколько практических руководств, которые могли бы оказаться полезными человеку с вашими... недавно проявившимися интересами. Если вы не против, я мог бы прийти сегодня около полудня с некоторыми материалами, которые помогут вам лучше понять природу того, что вас так заинтересовало. Ваш заинтригованный союзник, Джонатан

P.S. Бастион, надеюсь, предупредил вас о последствиях неосторожности. Коты обладают удивительной способностью молчать в самые неподходящие моменты."

— Этот человек слишком много знает, — пробормотала я, перечитывая письмо.

— Или достаточно, чтобы быть полезным, — заметил Бастион, который успел пересесть на подоконник и теперь созерцал сад с видом кота, планирующего захват мира. — К тому же, он прав насчет твоей неосторожности.

— Ты мог бы меня предупредить!

— Мог бы, — невозмутимо повторил кот. — Но ты бы все равно попробовала. У тебя есть одна отвратительная привычка — не слушать советов, пока не набьешь собственные шишки.

К полудню я чувствовала себя значительно лучше, хотя голова все еще побаливала, как после особо бурной вечеринки, на которой я пыталась обсуждать философию с пьяными студентами. Джонатан прибыл точно вовремя, неся с собой кожаную сумку, которая выглядела так, будто в ней хранились либо древние магические артефакты, либо инструменты для весьма специфических хирургических операций.

— Графиня, — поклонился он, окидывая меня оценивающим взглядом, — вы выглядите так, как выглядел бы человек после попытки прочитать "Некрономикон" без соответствующей подготовки.

— Лорд Грант, — ответила я с достоинством, — ваши сравнения становятся все более лестными. Вчера я была бритвой, сегодня — жертвой мистической литературы.

— Прогресс, — усмехнулся он. — Вчера вы были оружием, сегодня — человеком, которому нужна помощь. Это называется эволюцией отношений.

— Или деградацией моего имиджа неприступной... исследовательницы.

— О, имидж у вас как раз в полном порядке, — заверил он, усаживаясь в кресло и открывая свою загадочную сумку. — Судя по тому, как вы вчера изучали те символы, ваши... способности к восприятию необычного проявляются довольно активно.

— Откуда вы... — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Графиня, я изучаю необычные явления уже много лет. Научился распознавать признаки особой восприимчивости так же легко, как другие люди распознают признаки простуды.

— И каковы эти признаки?

— Ваша реакция на древние символы, необычная интуиция при расследовании преступлений, способность чувствовать то, что не замечают другие, — он перечислял, доставая из сумки несколько небольших томов. — И, конечно, ваш кот.

Глава 10

Разбудил меня не нежный щебет птичек за окном, не аромат утреннего кофе и уж точно не поцелуй прекрасного принца — меня разбудил истошный вопль мисс Пруденс, который мог бы соперничать по силе воздействия с сиреной пожарной команды. Женщина ворвалась в мою спальню в таком состоянии, будто только что увидела собственное привидение, пляшущее канкан на семейной могиле.

— Ваше Сиятельство! — кричала она, размахивая газетой, словно боевым знаменем. — Ужас! Кошмар! Еще одно убийство! И на этот раз... на этот раз нашли улику!

Я села в постели, автоматически проверяя, не отвалилась ли у меня голова от вчерашних магических экспериментов. К счастью, голова была на месте, хотя и гудела, как улей разъяренных пчел.

— Мисс Пруденс, — произнесла я голосом человека, которого только что разбудили для сообщения о конце света, — если вы не перестанете кричать, то следующей жертвой убийцы станете вы. От моих рук.

— Но миледи! — она протянула мне газету дрожащими руками. — Посмотрите сами!

Бастион, который до этого мирно дремал у камина, поднял голову и одарил мисс Пруденс взглядом, полным кошачьего презрения к людям, которые не умеют контролировать свои эмоции в утренние часы.

— Что там опять натворили наши доблестные стражи порядка? — промурлыкал он в моей голове. — Арестовали случайного прохожего за подозрительную походку?

Я взяла газету и прочитала заголовок: "УЖАСАЮЩЕЕ УБИЙСТВО В РАЙОНЕ ДОКОВ! ПОЛИЦИЯ ОБНАРУЖИЛА ВАЖНУЮ УЛИКУ!"

— О, господи, — простонала я. — Неужели они действительно что-то нашли, или это очередная попытка продать больше газет за счет громких слов?

Статья оказалась написана в лучших традициях желтой прессы — много эмоций, мало фактов, и такое количество восклицательных знаков, что автор явно покупал их оптом. Но суть была следующая: рано утром в районе старых доков обнаружили тело молодой женщины. Убийство носило тот же ритуальный характер, что и предыдущие, но на этот раз полиция нашла что-то, что могло указать на личность убийцы.

— Драгоценную брошь с фамильным гербом одной из знатных семей города, — прочитала я вслух. — Ну конечно! Потому что все серийные убийцы обязательно оставляют свои визитные карточки на местах преступлений, как хорошо воспитанные гости на светских приемах.

— Это что, розыгрыш? — недоверчиво спросил Бастион. — Или наш убийца внезапно решил заняться саморекламой?

— Судя по всему, кто-то решил усложнить нашу жизнь, — пробормотала я, внимательно изучая описание броши. — Интересно, кому же принадлежит эта драгоценность...

Ответ не заставил себя ждать. К десяти утра весь Октавианбург гудел, как растревоженный улей. Брошь принадлежала семье лорда Блэквуда — того самого богатого промышленника, который слыл образцом добродетели и филантропии. Мужчина, который никогда не делал ничего предосудительного, если не считать того, что он был богаче, чем приличествует одному человеку.

— Ваше Сиятельство, — ворвался в гостиную дворецкий мистер Крамвелл с видом человека, который только что узнал, что его собственная тень подозревается в государственной измене, — к вам инспектор Гилберт! Он в крайне... возбужденном состоянии!

Гилберт действительно выглядел так, будто его перед встречей со мной заряжали электричеством для придания дополнительной энергии. Глаза горели, усы трепетали от волнения, а в руках он сжимал ту самую злополучную брошь, завернутую в платок.

— Ваше Сиятельство! — воскликнул он, едва переступив порог. — У нас есть прорыв! Настоящий прорыв! Мы поймали его!

— Кого именно вы поймали, инспектор? — осторожно поинтересовалась я, усаживаясь в кресло с видом судьи, готовящегося выслушать показания особо сообразительного свидетеля.

— Лорда Блэквуда! То есть, мы его еще не поймали, но у нас есть неопровержимое доказательство его вины! — он торжественно развернул платок, демонстрируя брошь. — Вот она! Фамильная драгоценность семьи Блэквудов! Найдена прямо на месте преступления!

Я взяла брошь и внимательно ее осмотрела. Действительно, изящная работа — золото, бриллианты, герб семьи Блэквудов с их родовым девизом "Honor et Virtus". Дорогая вещица, которую владелец вряд ли стал бы разбрасывать направо и налево.

— Инспектор, — сказала я медленно, — а не кажется ли вам это слишком... удобным?

— Удобным? — моргнул он. — Что вы имеете в виду?

— Ну, подумайте сами, — я встала и начала расхаживать по комнате, как адвокат в зале суда. — Серийный убийца месяцами орудует, не оставляя ни единой зацепки. А потом вдруг — раз! — и роняет фамильную драгоценность прямо на место преступления. Не кажется ли вам это... нехарактерным?

— Возможно, он стал небрежным, — неуверенно предположил Гилберт. — Или просто не заметил, как потерял брошь.

— Инспектор, — усмехнулась я, — эта брошь весит примерно столько же, сколько небольшой молоток. Человек не может не заметить, что потерял такую вещь. Особенно если он достаточно осторожен, чтобы месяцами избегать поимки.

Бастион, устроившийся на подоконнике, издал звук, похожий на кошачий смех.

— Хозяйка права, — прокомментировал он в моей голове. — Это пахнет подставой за версту. Причем очень неумелой подставой.

— Но что же тогда делать? — растерянно спросил Гилберт. — Мы не можем игнорировать такую улику!

— Конечно, не можете, — согласилась я. — Но прежде чем арестовывать лорда Блэквуда, стоило бы проверить несколько вещей. Например, где он был в ночь убийства. Когда он в последний раз видел эту брошь. Кто еще мог иметь к ней доступ.

— Да, да, разумеется, — закивал инспектор. — Мы обязательно все проверим. Но ведь улика есть улика!

— Улика есть улика, — согласилась я, — но умный преступник может использовать улики, чтобы направить подозрение на невиновного.

После того, как взволнованный Гилберт удалился с обещаниями провести тщательное расследование (что в его исполнении означало примерно то же самое, что "тщательно приготовить борщ" в исполнении человека, который не отличает капусту от картошки), я решила самостоятельно изучить ситуацию.

Глава 11

Если кто-то думает, что визит к филантропу — это мирная беседа о благотворительности под аккомпанемент звона чайных ложечек, то этот кто-то явно никогда не встречался с мистером Августом Морнингстаром. Человек, чье имя звучало как гибрид утренней звезды и библейского персонажа, встретил нас в своем особняке, который выглядел как декорации к постановке "Гамлет", если бы ее ставил режиссер с нездоровым интересом к анатомии и склонностью к депрессии.

— Ваше Сиятельство! — воскликнул Морнингстар, распахивая объятия с энтузиазмом проповедника, который только что обратил в веру особо упрямого грешника. — И лорд Грант! Какая честь! Добро пожаловать в мой скромный дом!

"Скромный" дом Морнингстара был примерно таким же скромным, как Версальский дворец — то есть скромным только в воображении владельца. Высокие потолки, мрамор везде, где можно было его приткнуть, и портреты предков, которые смотрели на посетителей с таким выражением, будто оценивали их пригодность для благотворительных пожертвований.

— Мистер Морнингстар, — улыбнулась я с той степенью искренности, которая обычно применяется при общении с налоговыми инспекторами, — как любезно с вашей стороны принять нас в столь короткие сроки.

— О, для таких уважаемых людей я всегда найду время! — воскликнул он, ведя нас через холл, украшенный статуями, которые выглядели так, будто их изваял скульптор с фобией счастливых лиц. — Чай? Кофе? Может быть, что-то покрепче? У меня есть превосходный портвейн, который выдерживался дольше, чем некоторые браки!

Бастион, устроившийся у меня на руках, тихо фыркнул.

— От этого места несет чем-то неприятным, — прошептал он в моей голове. — Не могу понять чем именно, но мои усы чешутся от дурных предчувствий.

— Спасибо, чай будет прекрасно, — ответила я, оглядывая гостиную, которая была оформлена в стиле "богатый меценат с подавленным чувством прекрасного". Везде золото, бархат и предметы искусства, которые кричали о своей дороговизне громче, чем разносчик газет о свежих новостях.

Морнингстар суетился вокруг нас, как официант в ресторане, который боится потерять чаевые. Мужчина средних лет, с лицом, которое пыталось выглядеть добродушным, но что-то в его глазах напоминало мне торговца, оценивающего товар перед покупкой.

— Я так рад, что вы решили посетить меня, — щебетал он, разливая чай из сервиза, который стоил, наверное, больше, чем годовое жалованье среднего рабочего. — Особенно после всех этих ужасных событий в городе. Просто кошмар, что творится! Бедные люди!

— Да, весьма трагично, — согласился Джонатан, принимая чашку и изучая хозяина дома с тем особым вниманием, которое обычно археологи проявляют к подозрительным артефактам. — А что вы думаете о недавней находке полиции? Этой броши семьи Блэквудов?

— О! — Морнингстар чуть не уронил чайник. — Какое потрясение! Я лично знаком с лордом Блэквудом, и не могу поверить... То есть, конечно, улики есть улики, но все же... Он такой добропорядочный человек!

— Слишком добропорядочный, некоторые сказали бы, — заметила я, наблюдая за его реакцией. — Иногда самые неожиданные люди оказываются способны на самые неожиданные поступки.

— Ах, графиня, как вы правы! — воскликнул Морнингстар, и в его голосе послышались нотки, которые заставили меня внутренне насторожиться. — Человеческая природа — такая загадка! Кто знает, на что способен каждый из нас в глубине души?

— Весьма философский подход, — отметил Джонатан. — А вы сами часто размышляете о темных сторонах человеческой природы?

— О, это одно из моих увлечений! — глаза Морнингстара загорелись энтузиазмом, который больше подходил для обсуждения новой коллекции марок, чем человеческой жестокости. — Знаете, когда занимаешься благотворительностью, постоянно сталкиваешься с результатами человеческих пороков. Бедность, болезни, страдания... Все это заставляет задуматься о природе зла.

— И к каким выводам вы пришли? — поинтересовалась я.

— К выводу, что зло — это часть человеческой натуры, — ответил он с видом ученого, сделавшего важное открытие. — Его нельзя искоренить, можно только... изучать.

Что-то в его тоне заставило меня обменяться быстрым взглядом с Джонатаном.

— Изучать? — переспросила я. — Каким образом?

— О, разными способами! — воскликнул Морнингстар, вскакивая с места. — Кстати, раз уж вы здесь, позвольте показать вам мою коллекцию! Я уверен, она вас заинтересует!

Не дожидаясь ответа, он повел нас через дом в какую-то боковую комнату. То, что мы там увидели, заставило бы содрогнуться даже бывалого хирурга.

Стены были увешаны медицинскими инструментами разных эпох — от древних римских скальпелей до современных хирургических принадлежностей. Но больше всего поражало не количество, а... специфика коллекции. Здесь были инструменты, которые явно предназначались не для лечения, а для причинения боли.

— Боже мой, — прошептала я, разглядывая средневековые щипцы, которые выглядели так, будто их изобрел садист с университетским образованием.

— Впечатляет, не правда ли? — гордо произнес Морнингстар. — Я собираю это уже двадцать лет! Каждый предмет имеет свою историю. Вот, например, этот инструмент использовался инквизицией для... ну, скажем так, для получения признаний.

— Весьма... специфическое хобби, — заметил Джонатан, изучая коллекцию с видом человека, который пытается определить, сколько здесь орудий убийства, а сколько просто декораций.

— О, это не просто хобби! — воскликнул Морнингстар. — Это изучение человеческой природы! Видите ли, боль — это одна из самых базовых человеческих эмоций. И инструменты для ее причинения многое говорят о тех, кто их создавал и использовал.

Бастион на моих руках весь съежился в комок.

— Хозяйка, — прошептал он тревожно, — здесь пахнет старой кровью. Очень старой, но... настоящей. Этими штуками действительно пользовались.

— Мистер Морнингстар, — сказала я, стараясь сохранить невозмутимый тон, — а откуда вы берете эти... экспонаты?