Попаданка в его сердце 2

Глава 1. Порочный круг

Прошло три месяца.

Париж встретил её осенним дождём, серым и бесконечным. Капли стекали по стеклу книжной лавки «Забвение в переплёте», искажая мир за окном до состояния грязной акварели. Элиза положила ладонь на холодное стекло, чувствуя контраст с сухим, пропитанным запахом полыни и камня воздухом Чёрного дворца.

«Я стояла перед древним змеем, и моё прошлое рассыпалось в прах. Я была не читательницей, не наложницей, не женой. Я была вопросом, заданным самой бездной. И ответа у меня не было. Только холод камня на груди и тихий шепот всех миров, зовущий меня домой — в то место, которого не существовало».

Цитата из той жизни, из той реальности, жила в её голове навязчивым рефреном. Вот уже три месяца она разрывалась между мирами, и ни в одном из них не находила покоя. Здесь она была Элизой Морель, студенткой, подрабатывающей среди пыльных фолиантов. Там — женой наследника змеиного трона, Наследницей Пустоты, чудовищем в бархате и шёпотах.

Дверь лавки звякнула, впустив порцию влажного, холодного воздуха и единственного за сегодня клиента — пожилого человека, ищущего карты Парижа 19 века. Элиза механически указала ему на нужный стеллаж, её пальцы сами потянулись к тёплому металлу на груди, под простым свитером. Кольцо. Всегда с ней. Ожерелье она снимала, оставляя в той спальне, в том мире. Оно было слишком тяжёлым, слишком… кричащим для Парижа. Но кольцо — нет. Оно было частью сделки. Частью её.

«Маркус Нокт». Так он назывался здесь. И у него были здесь дела. «Теневой предприниматель», как он сам с циничной усмешкой определял. Он приезжал на неделю, иногда две. Жил в своей роскошной, холодной, минималистичной квартире на набережной Сены. И забирал её туда.

Их первая ночь в этом мире, три месяца назад, была совсем не похожа на первую ночь в Виридисе. Не было грубого захвата, не было ненависти, смешанной с ядовитым желанием. Была ледяная, отточенная до совершенства церемония. Дорогой ресторан, где он смотрел на неё так, будто видел сквозь платье шрамы, оставленные им же. Затем лимузин, молчаливый подъём на лифте. И в центре пустоватой, огромной гостиной, на ковре, стоившем, наверное, как её годовое содержание в университете, он взял её лицо в ладони. Его глаза были тёмными, человеческими, но глубина в них оставалась той же — бездонной, опасной.

— Здесь ты моя жена, — произнёс он тихо, и в голосе не было вопроса, только констатация. — Законно. Со всеми вытекающими… правами и обязанностями.

И он целовал её медленно, подробно, изучая её губы, её дыхание, её реакцию, как учёный изучает редкий, ядовитый экземпляр. Это было не насилие. Это было обладание другого рода — тотальное, безжалостное в своей осознанности. Он снимал с неё платье не порывисто, а с методичной точностью, следя за каждой её дрожью, за каждым мурашком на коже. Его руки, привыкшие сжимать рукоять меча или обвивать хвостом добычу, были невероятно сильны и… умелы. Он знал каждую точку на её теле, которая заставляла её вздрагивать, каждый звук, который она пыталась подавить.

Он вошёл в неё, стоя, прижав её спиной к холодному, идеально ровному стеклу панорамного окна, за которым лежал ночной, сверкающий Париж. Это было медленное, глубокое, неумолимое движение. Не для её удовольствия — для его утверждения. Чтобы метить территорию. Чтобы она чувствовала его в каждом сантиметре своего существа, глядя на огни чужого, родного города.

— Смотри, — прошипел он ей в ухо, его дыхание обожгло кожу. — Смотри на свой мир. И помни, пока он там… ты здесь. Со мной. Моя.

И она смотрела, и чувствовала, как по её внутренней стороне бедер стекает тёплая жидкость, смесь их тел, и не могла понять — было ли это унижением или самым странным, самым извращённым проявлением власти, на которое она, чудовищным образом, отзывалась всем своим одиноким, голодным существом.

После он носил её в огромную, мраморную ванную комнату, мыл с той же отстранённой тщательностью, как будто смывая не физические следы, а её прежнюю жизнь. И укладывал в холодную, огромную постель, где он спал, обвив её всем телом — уже без хвоста, но с той же змеиной цепкостью. Он не позволял ей отодвинуться ни на сантиметр.

Так они и жили в этом мире. У него — дела, встречи с людьми в строгих костюмах, чьи глаза были пусты, как у акул. У неё — попытки вернуться к учебе, к подругам, к жизни. Попытки, которые давались всё тяжелее. Она ловила на себе странные взгляды. Подруги спрашивали: «Ты влюбилась? У тебя кто-то есть? Ты стала какая-то… другая». А она смотрела в зеркало и видела ту же бледную девушку, только в глазах её поселилась тень, а на пальце — холодное белое золото.

Лира — нет, Лера — появлялась иногда. Привозила вещи Маркуса, передавала односложные сообщения. Её взгляд был всё таким же оценивающим. «Вы держитесь, госпожа», — сказала она как-то раз, и Элиза не поняла, была ли это насмешка или констатация факта.

А потом наступал момент возвращения. Обычно он приходил ночью. Будил её, его глаза в полумраке уже светились тем самым золотым ядром. Брал за руку и вёл к тому самому зеркалу в спальне — огромному, в раме из чёрного дерева.

— Пора домой, — говорил он, и это не было ласковым прозвищем для Парижа.

Он прижимал её ладонь к стеклу. Оно холодело, затем становилось жидким, податливым, как плёнка из ртути. Холод пронизывал до костей. Шаг вперёд — и из-под ног исчезал паркет, появлялся шершавый, прохладный камень пола Чёрного дворца. Воздух сгущался, наполняясь знакомыми запахами — воска, древней пыли, полыни и чего-то ещё… металлического, кровного. Магия.

Её тело отзывалось на это место немедленной, животной реакцией. Учащался пульс, кожа становилась чувствительнее, в ушах начинался лёгкий звон — тот самый гул магии, фоновый шум этого мира. И она менялась. Плечи расправлялись. Взгляд становился острее, настороженнее. Здесь она не была студенткой. Здесь она была его женой, мишенью, наследницей. Здесь на шею ложилось тяжёлое, холодное ожерелье с аметистом, который реагировал на биение её сердца.

Глава 2. Игры змей и пауков

Цитата: «Меня ждала мачеха-змея, и лесбиянка-паук, сплетающая сети из полуправд и собственного желания. И я шла на эту встречу, чувствуя, как моё сердце бьётся в такт с холодным камнем на груди, а в голове звучит лишь один вопрос: где в этой игре кончается роль жертвы и начинается роль хищника?»

---

Кабинет Каэля находился в самом сердце Чёрного дворца, но путь в Зал Совета вёл через лабиринт коридоров, где тени казались живее людей. Элиза шла за своим мужем, чувствуя, как тяжёлое ожерелье при каждом шаге отдаёт глухим, низким стуком о ключицу. Его хвост, мощный и гибкий, скользил по камню с едва слышным шелестом чешуи, звуком, который за три месяца стал для неё таким же знакомым, как биение собственного сердца в тишине.

Зал Совета предстал перед ними во всём своём мрачном величии. Это была огромная круглая комната без окон. Свет исходил от чёрных железных канделябров, в которых горело не пламя, а холодные, сизые шары магнии — сгущённого магического света, отбрасывающего резкие, безжизненные тени. В центре — массивный стол из тёмного, почти чёрного дерева, похожий на срез гигантского пня. Вокруг него — тринадцать высоких спинок, резных в виде змеиных голов, кобр с раскрытыми капюшонами.

Уже сидели двое. И оба пары глаз устремились на Элизу с такой интенсивностью, что воздух словно сгустился.

Справа от главы стола, места, которое, как она знала, предназначалось Каэлю, восседала Астрид Валькур. Верховная ведьма. Мачеха. Её серебристые волосы, заплетённые в сложную, жёсткую конструкцию, напоминали шипы. Лицо — ледяную маску, высеченную из мрамора. Она была в платье цвета тёмной стали, высокий воротник подпирал её острый подбородок. Её руки, бледные, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями, лежали на столе, неподвижно, как мёртвые пауки. Но глаза… глаза были живыми. Холодными, пронзительными, цветом зимнего неба перед бураном. Они оценили Элизу с ног до головы, задержались на ожерелье, и в них промелькнула вспышка чего-то — не гнева, а скорее глубокого, леденящего презрения. Презрения к выскочке, к ошибке, к живому воплощению угрозы всему, что она, Астрид, строила десятилетиями.

Слева, в самой тени от канделябра, полулёжа на стуле, будто ей было скучно, находилась Изольда Люмьер. Шпионка. Лесбиянка. Паук. Она была одета не в дворцовые робы, а в нечто среднее между охотничьим костюмом и нарядом куртизанки — чёрные, обтягивающие штаны из мягкой кожи, высокие сапоги, и свободная рубашка из тёмно-багрового шёлка, расстёгнутая настолько, что было видно начало груди и извивающуюся по ключице татуировку — тонкую, ядовито-зелёную лозу. Её рыжие волосы, сегодня заплетённые в небрежную, толстую косу, лежали на плече, как ручной зверёк. Глаз, не скрытый чёлкой, смотрел на Элизу не с холодом Астрид. В нём горел аметистовый огонь — любопытный, насмешливый, голодный. Её губы, накрашенные в тон рубашке, растянулись в ленивой, знающей улыбке. Она слегка пошевелила пальцами в тонкой кожаной перчатке без пальцев — мол, вот и ты, наша драгоценная птичка в клетке.

Каэль, не удостоив их взглядом, скользнул к своему трону-креслу и опустился на него, обвив основание хвостом. Его движения были полны хищной, небрежной грации. Он указал жестом на стул справа от себя — более низкий, без змеиной резьбы. Место для жены. Для наблюдателя. Не для игрока.

Элиза села, положив холодные ладони на колени, стараясь дышать ровно. Шёлк платья казался ледяным.

— Начинаем, — голос Каэля прозвучал тихо, но заполнил собой весь зал, заглушив даже потрескивание магнии. — Астрид. Твои донесения.

Ведьма слегка наклонила голову. Её голос был ровным, металлическим, без интонаций.
—Патрули на Проклятых рубежах сообщают об увеличении активности теней втрое за последнюю неделю. Они не атакуют. Они… исследуют. Прощупывают границы. Проникают сквозь щиты в местах, где охрана ослабла из-за передислокации войск на северную границу, — здесь её взгляд на секунду скользнул в сторону пустующего кресла, вероятно, предназначенного для Люциана. — Есть свидетельства о появлении более крупных форм. Не просто тени, а… контуры. С подобием разума.

— Рейнард, — прошипел Каэль, и в зале стало холоднее. Его пальцы впились в подлокотники кресла, дерево затрещало. — Он ищет слабое место. Или… приманку.

На последнем слове все трое смотрели на Элизу. Она чувствовала, как жар разливается по её щекам, а камень на груди начинает смутно теплеть.

— Удивительно, — произнесла Изольда, её голос был томным, медовым, и от этого каждое слово казалось ещё более ядовитым. — Что именно совпало с более частыми… визитами нашей милой госпожи в наш мир. Как будто её присутствие служит маяком. Или дверью.

— Ты хочешь сказать, что жена наследника является угрозой безопасности королевства? — Каэль повернул к ней голову, и его зрачки сузились в тонкие золотые нити.
—О, я ничего не хочу сказать, Ваше Высочество, — Изольда притворно испуганно прижала руку к груди, но в глазах смеялась. — Я лишь соединяю факты. Появления — участились. Активность Пустоты — возросла. И есть… определённые слухи.

— Какие слухи? — Элиза не сдержалась. Слово вырвалось само, прежде чем она осознала это.

Изольда перевела на неё свой аметистовый взгляд, и её улыбка стала ещё слаще, ещё опаснее.
—Милая моя, слухи — что ты не просто читательница, затянутая в страницы. Что в тебе есть частица того мира. Что ты — не вполне человек. И не вполне наша. Что, может быть, именно поэтому тебя так тянет туда и обратно… и за тобой следуют тени.

Астрид не проронила ни звука, но её молчание было красноречивее любых слов. Она наблюдала, как хищница загоняет добычу.

Каэль встал. Вернее, приподнялся на хвосте, и его тень накрыла половину стола.
—Следующее слово о «нечеловеческой» природе моей жены, произнесённое в этих стенах, будет последним для сказавшего, — его голос упал до смертельно-тихого шипения. — Она прошла через зеркало. Она носит моё кольцо и мою метку на шее. Её место здесь. Со мной. Это — единственный факт, который имеет значение.

Глава 3. Холодный расчёт и тёплые слёзы

Цитата: «Слёзы были солёными, горькими и бесполезными. Они стекали по моему лицу в тишине туалетной комнаты, растворяя последние остатки той девушки, которая верила в сказки. А на смену ей поднималось нечто холодное, острое и расчётливое. Если мир — это клетка, а все вокруг — хищники, то пора перестать быть мышью. Пора научиться грызть прутья, используя клыки тех, кто считает себя хозяевами положения.»

---

Каэль уснул с той же змеиной стремительностью, с какой всё делал. Одна минута — его золотые глаза пристально следят за каждым её движением, пока она снимала платье и ожерелье, следующая — его дыхание стало глубоким и ровным, а тело обвило её с такой силой, будто пыталось срастись. Он заснул, вцепившись в неё, как в своё законное владение. Его лицо в полумраке, освещённое призрачным светом второй луны, выглядело почти безмятежным. Почти человеческим. Это было самое отвратительное.

Элиза лежала неподвижно, пока её тело не онемело от напряжения, а в груди не начало сжиматься тисками, от которых не было воздуха. Ей нужно было пространство. Хотя бы сантиметр, не занятый им.

Она начала медленно, по миллиметру, выкручиваться из его объятий. Его хвост рефлекторно сжался, чешуя зашуршала по простыням. Она замерла, сердце колотилось в горле. Он прошипел что-то невнятное во сне, повернулся на бок, ослабив хватку. Элиза, едва дыша, скатилась с ложа. Каменный пол был ледяным под её босыми ногами.

Она прокралась в уборную — небольшую комнату с нишей в стене, где стоял фаянсовый ночной горшок и медный таз с водой. Здесь пахло сыростью и травами — мятой и чем-то горьким, для дезинфекции. Совершив необходимые дела, она не смогла заставить себя вернуться в постель. Её ноги подкосились, и она опустилась на холодный каменный выступ у стены, обхватив себя руками.

И тогда всё нахлынуло. Тишина и одиночество стали катализатором. Три месяца разрыва между мирами. Три месяца быть то трофеем, то угрозой, то инкубатором. Три месяца ложиться под того, кто начал с изнасилования. Слова «жена», «брак», «союз» зазвучали в её голове гротескным, похабным фарсом. Её свадьба. Её выбор. Какой выбор? Выбор между медленной смертью в серости Парижа и быстрой — в объятиях монстра? Это был не выбор. Это была ловушка.

Слёзы пришли тихо, а затем захлестнули с неистовой силой. Они текли горячими, беззвучными потоками, солили губы, капали на колени. Её тело трясло от подавленных рыданий. Она кусала кулак, чтобы не застонать, чтобы не разбудить его. Она ненавидела его. Ненавидела его руки, его хвост, его холодные, оценивающие глаза. Ненавидела то, как её собственное тело иногда отзывалось на его прикосновения предательским трепетом. Ненавидела себя за то, что согласилась. За то, что надела это проклятое кольцо. Она жалела о свадьбе так остро, как будто глотала битое стекло. Каждая частичка её прежней, скучной, безопасной жизни казалась сейчас бесценным раем.

«За что? — безумно стучало в висках. — За что мне это? За то, что любила книги? За то, что хотела сбежать?»

Она плакала до тех пор, пока глаза не опухли, а в груди не осталось ничего, кроме выжженной, холодной пустоты. Именно в этой пустоте и родилась новая мысль. Чёткая, как лезвие.

Она не может сбежать. Он не отпустит. Астрид уничтожит. Изольда затянет в свои сети. Но что, если она перестанет быть тем, кем её видят? Не жертвой. Не игрушкой. Не приманкой. А… игроком. Самым слабым, самым незаметным игроком, который может использовать силу других против них самих.

Изнасилование. Это слово навсегда врезалось в её память. Боль, унижение, чувство полной власти другого над её телом. Простить это? Нет. Забыть? Никогда. Но мстить, рыдая и ломая руки, — бесполезно. Он сломает её снова. Нужно мстить тихо. Холодно. Умно. Использовать его же методы — манипуляцию, расчёт, знание слабых мест.

Её размышления прервал едва слышный звук. Не со стороны спальни. Из тени в дальнем углу уборной, где каменная кладка казалась монолитной. Послышался лёгкий скрежет, и часть стены бесшумно отъехала, открыв узкий, тёмный проход.

Элиза вскочила, прижавшись спиной к холодной стене, слёзы мгновенно высохли на щеках. Из проступившей тьмы вышел Люциан де Рош.

Он был без доспехов, в простом тёмном кафтане и мягких сапогах, которые не издавали ни звука. Его лицо, с благородными, жёсткими чертами, было серьёзно. Он поднёс палец к губам, призывая к тишине, и жестом указал на проход.

Сердце Элизы бешено колотилось. Это ловушка? Провокация? Но что ей терять? Она кивнула.

Люциан пропустил её вперёд. Проход был узким и низким, пахнущим плесенью и старой пылью. За ними каменная дверь бесшумно закрылась. Они прошли по извилистому коридору несколько минут, пока не вышли в крошечную комнатку, похожую на каменный мешок. Здесь горела одна-единственная свеча в железном подсвечнике, стоящем на грубо сколоченном столе. На столе лежала карта.

— Здесь нас не услышат, — тихо сказал Люциан. Его голос в замкнутом пространстве звучал глухо. — Сте́ны пропитаны тишиной.

— Как вы узнали? — выдохнула Элиза, всё ещё не веря.
—О вашем… душевном состоянии? Или о потайном ходе? — в его глазах мелькнула искра чего-то, похожего на усталую усмешку. — На второе ответ есть у любого уважающего себя генерала. На первое… у вас опухшие глаза, госпожа. И выражение лица, которое я часто видел у молодых рекрутов перед их первым боем. Это выражение безысходности.

Элиза не стала ничего отрицать. Она просто смотрела на него, чувствуя, как внутри застывает тот самый холодный расчёт.
—Вы предлагали союз. Взаимовыгодное наблюдение.
—Предлагаю. Ситуация изменилась. Астрид открыто говорит о вас как об угрозе. Изольда видит в вас игрушку. А Его Высочество… — он сделал небольшую паузу. — Он видит в вас всё. И именно поэтому представляет для вас наибольшую опасность. Одним движением он может вознести, другим — раздавить. Зависимость от одной, неконтролируемой силы — верная смерть.

— Что вы хотите взамен? — спросила Элиза прямо, её голос не дрогнул.
—Стабильности. Королевство не выдержит ещё одного переворота или войны на два фронта — с Пустотой и внутренними склоками. Вы — ключевая фигура. Ваша безопасность и ваша… управляемость… сейчас в интересах государства. Я хочу быть тем, кто обеспечит и то, и другое. В обмен на ваше влияние на Каэля в ряде вопросов. И на информацию.