Попаданка в тело ненужной жены

Глава 1. Конец прежней жизни

Телефон завибрировал в третий раз подряд, пока я стояла у плиты и машинально помешивала соус, хотя уже давно забыла, добавила я соль или нет. На экране снова высветилось имя Лены.

Я поморщилась.

Лена не звонила просто так. Никогда. Она не любила пустые разговоры, не спрашивала, как дела, не делилась мелочами и не пересылала котиков по ночам. Если Лена названивала три раза подряд, значит, что-то случилось. Что-то плохое.

Я выключила конфорку и провела ладонью по фартуку, будто могла стереть с себя нарастающую тревогу.

— Да, Лен? — ответила я, прижимая телефон плечом к уху.

В трубке было несколько секунд тишины. Такая тишина бывает перед грозой — тяжелая, натянутая, липкая.

— Ты дома? — наконец спросила она.

— Да. А что?

— Одна?

Я нервно усмехнулась.

— Это уже допрос какой-то. Конечно одна. Артем должен был быть на встрече. Сказал, у них аврал перед подписанием договора.

Снова тишина. Я уже знала этот тон. Я уже ненавидела этот тон, хотя еще не понимала, за что именно.

— Лена?

— Вика… — ее голос стал осторожным, слишком осторожным. — Только, пожалуйста, не устраивай истерику раньше времени.

Мир почему-то сузился до белой плитки на кухонном фартуке. До маленькой трещины у розетки, на которую я смотрела уже полгода и все откладывала момент, когда попрошу Артема наконец вызвать мастера. Полгода. Трещина. Как символично.

— Что случилось? — спросила я уже другим голосом.

— Я сейчас в «Морено».

— В ресторане?

— Да.

Сердце тяжело ударилось о ребра.

«Морено» был тем самым местом, куда Артем обещал сводить меня после того, как закроет свой проект. Мы обсуждали это две недели назад. Он тогда смеялся, гладил меня по волосам и говорил: «Потерпи еще чуть-чуть, малыш. Все для нас».

Для нас.

— И? — губы вдруг стали сухими.

— Я не уверена, что должна говорить по телефону.

— Лена.

Наверное, в моем голосе было что-то такое, от чего даже она сдалась.

— Я видела Артема, — быстро сказала она. — Он не один.

Кухня качнулась.

Я ухватилась за край столешницы и медленно опустилась на стул. Колени внезапно стали ватными, будто перестали меня держать.

— С кем? — спросила я, и свой голос не узнала. Такой тонкий, почти детский.

Лена вдохнула.

— С женщиной.

Мне стало смешно. На одно короткое, болезненное мгновение — по-настоящему смешно. Настолько нелепо, настолько банально, настолько унизительно предсказуемо, что я даже хрипло выдохнула.

Конечно.

Не с инопланетянином. Не с бухгалтером. Не с инвестором. С женщиной.

— Ты уверена, что это не деловая встреча?

Вопрос прозвучал жалко, и я сама это услышала. Слишком быстро, слишком цепляясь. Но когда реальность вонзает нож, человек хватается даже за воздух.

— Вика… — мягко сказала Лена. — Он ее целовал.

После этих слов внутри что-то оборвалось. Без красивых метафор, без вспышек, без слез. Просто оборвалось. Тихо. Как нить, которую долго натягивали, а потом она не выдержала.

Я смотрела на кастрюлю с остывающим соусом. На нарезанную зелень. На запеченную рыбу, которую я приготовила, потому что Артем любил именно так — с лимоном, чесноком и хрустящей корочкой. Я даже купила то белое вино, которое он обычно приносил по праздникам, потому что сегодня у нас была дата.

Семь лет.

Семь чертовых лет.

— Как она выглядит? — спросила я неожиданно спокойно.

— Ты сейчас правда хочешь это знать?

— Да.

Лена замялась.

— Молодая. Очень ухоженная. Светлые волосы. Красивое платье. Похожа на тех девушек, которые выходят из дорогих салонов и никогда не носят тяжелые пакеты из супермаркета.

Я закрыла глаза.

Ясно.

Не я.

Не женщина с зацепкой на рукаве пальто. Не женщина, которая помнит его график лучше собственного. Не женщина, которая знала, когда у него болит спина, как он любит кофе, какие таблетки принимает от мигрени, и как выглядит его лицо, когда он делает вид, что у него все под контролем, хотя на самом деле он боится.

Не женщина, которая оплатила половину его аренды в тот год, когда у него развалился бизнес.

Не женщина, которая продала бабушкины сережки, чтобы закрыть его долг, и соврала, что просто «давно их не носила».

Не женщина, которая ждала.

Всегда ждала.

— Я еду туда, — сказала я.

— Вика, не надо. Послушай меня, пожалуйста. Лучше я приеду к тебе, и мы…

— Нет.

— Ты сейчас на эмоциях.

— Я семь лет была на эмоциях, Лена. А сейчас я впервые хочу быть на фактах.

Она шумно выдохнула, поняв, что спорить бесполезно.

— Тогда хотя бы не одна. Хочешь, я тебя встречу у входа?

— Нет.

Мне не хотелось свидетелей. Не хотелось даже поддержки. Во мне поднималось что-то злое, горячее, слишком долго копившееся под слоем терпения, мягкости и вечного понимания.

Я сбросила звонок, механически сняла фартук и пошла в спальню.

По дороге поймала свое отражение в зеркале прихожей.

Домашние брюки. Простая кофта. Волосы собраны наспех. На лице ни грамма косметики — я же ждала ужин дома, а не сцену из дешевого сериала. Под глазами легкие тени, в уголках губ усталость, которую уже не скрывали даже редкие улыбки.

И вдруг я ясно увидела себя его глазами.

Глава 2. Чужое тело, чужой мир

Сначала пришел запах.

Не боль, не свет, не звук — именно запах. Терпкий, сладковатый, тяжелый, с примесью воска, сушеных трав и чего-то цветочного, слишком густого, почти удушающего. Он заполнил легкие раньше, чем я осознала, что вообще еще могу дышать.

Потом — мягкость.

Подо мной было не жесткое шершавое покрытие улицы, не больничная каталка, не холодный металл операционного стола. Что-то пружинистое, глубокое, слишком удобное. Простыня скользила по коже, как вода. Одеяло было тяжелым, но теплым. Где-то рядом потрескивал огонь.

Я не открывала глаз еще несколько секунд. Может, потому, что боялась. Может, потому, что в самой глубине меня жила последняя жалкая надежда: это шок, сотрясение, реанимация, бред. Сейчас открою глаза — и увижу белый потолок, капельницу, медсестру. Пусть даже гипс, швы, переломы. Только бы все было понятно. Только бы не эта липкая, чужая, нереальная тишина.

Но тишина не была больничной.

Она была слишком глубокой. Богатой. Не пустой, а наполненной: легким потрескиванием камина, шелестом ткани, далеким эхом шагов за стеной, звоном чего-то стеклянного. В такой тишине люди не выживают после аварий. В такой тишине просыпаются в старинных домах, в кино или во сне.

Я медленно открыла глаза.

Надо мной был высокий балдахин цвета темного вина, расшитый золотой нитью. Ткань мягко спадала по краям огромной кровати. За ней — потолок с лепниной, в которой переплетались листья, цветы и какие-то незнакомые символы. В углу мерцал камин в мраморной облицовке. У окна, почти в человеческий рост, стояло зеркало в резной серебристой раме. На столике рядом с кроватью горели три тонкие свечи в тяжелых подсвечниках.

Никаких мониторов. Никакого писка аппаратов. Никаких белых халатов.

Я резко села — и тут же зашипела от боли.

Тело отозвалось не так, как должно было. Ударило слабостью, головокружением, тяжестью в висках, но не тем знакомым ощущением «мое тело пострадало». Наоборот. Было чувство, будто я влезла в слишком дорогую, чужую одежду, которая сидит по фигуре, но все равно не твоя. Ноги — чужие. Руки — чужие. Даже дыхание — не мое.

Я уставилась на собственные пальцы.

Тонкие. Очень светлые. Узкие запястья. Длинные ногти без лака, отполированные до естественного блеска. На безымянном пальце — тонкое кольцо с темно-синим камнем. Кожа гладкая, почти прозрачная.

Это были не мои руки.

У меня на левом большом пальце был крошечный шрам от овощерезки. Его не было.

На правом запястье — тонкая белая линия после падения с велосипеда в двенадцать лет. Ее тоже не было.

Я задышала чаще.

— Нет… — собственный голос прозвучал тихо, хрипловато, но тоже не так. Выше. Мягче. С чужими интонациями.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я отбросила одеяло и почти сорвалась с кровати, едва удержавшись на ногах. Пол оказался устлан толстым ковром с золотисто-синим узором. Пошатнувшись, я схватилась за край столбика кровати и, спотыкаясь о длинную ночную рубашку, бросилась к зеркалу.

Лицо, которое я увидела, не было моим.

Я вцепилась пальцами в раму так сильно, что они побелели.

На меня смотрела девушка — или молодая женщина, трудно было сразу понять. Лет двадцать три, максимум двадцать пять. Очень красивая. Не яркой, журнальной красотой, а хрупкой, почти болезненной. Узкое лицо. Большие серые глаза. Темные ресницы. Губы бледные, словно их редко касалась улыбка. Кожа белая, как фарфор. Волосы — длинные, густые, каштановые с медным отливом, сейчас спутанные после сна и волнами падающие на плечи.

Я отшатнулась.

Зеркало не треснуло, не поплыло, не выдало мне обратно мое лицо.

Я коснулась щеки — отражение повторило жест.

Провела ладонью по волосам — те шелковисто скользнули между пальцами.

Тогда я ударила себя по щеке.

Не сильно, но резко. Отражение дернулось одновременно. На бледной коже проступило розовое пятно.

У меня подкосились ноги. Я почти сползла по раме на пол, но в этот момент дверь распахнулась.

— Госпожа!

В комнату влетела девушка в темно-сером платье и белом переднике, с туго убранными светлыми волосами и лицом, на котором одновременно читались ужас, усталость и обреченность человека, слишком давно привыкшего к неприятностям.

Увидев меня у зеркала, она резко побледнела еще сильнее.

— О боги… вы встали.

Я уставилась на нее. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом я выдавила:

— Кто… вы?

Она моргнула так, будто вопрос был самым страшным из возможных.

— Я Мира, госпожа. Ваша личная горничная.

Личная.

Горничная.

Ваша.

Слова не укладывались в голове. Они были понятны — и в то же время абсолютно лишены смысла.

— Где я? — спросила я.

Мира побледнела настолько, что я испугалась: сейчас упадет в обморок она, а не я.

— Госпожа… пожалуйста, не шутите так.

— Я не шучу.

Она нервно оглянулась на дверь, будто боялась, что нас кто-то подслушивает.

— Вы в поместье лорда Ардена, разумеется. В западном крыле. В своих покоях.

Лорд Арден.

Западное крыло.

Мои покои.

Каждая следующая фраза звучала все более абсурдно, и именно поэтому в нее почему-то становилось все легче поверить. Потому что мозг, когда его прижимают к стене невозможностью, цепляется не за правду, а за любую последовательность.

— Какое сегодня число? — спросила я.

Она вытаращилась.

Глава 3. Ненужная жена

Пока Мира вытаскивала из шкафа одно платье за другим, я молча наблюдала.

Точнее, пыталась наблюдать спокойно.

На самом деле меня продолжало потряхивать. Не так, чтобы это было видно со стороны, но внутри все дрожало мелкой, противной вибрацией. Мир слишком резко сменил декорации, а я еще не успела понять, где тут выход, кто написал сценарий и почему мне снова досталась роль женщины, которую не любят. Может, у вселенной просто скверное чувство юмора.

Платья, которые Мира раскладывала на кровати, многое говорили о прежней Эвелине.

Нежные оттенки. Кремовый. Бледно-розовый. Серебристо-голубой. Много кружева. Много тонкой вышивки. Закрытые вырезы. Длинные рукава. Силуэты мягкие, почти воздушные. Ни одного агрессивного цвета. Ни одной вещи, которая говорила бы: «Я здесь хозяйка».

Все шептало одно и то же: будьте тихой, будьте красивой, будьте удобной.

Будьте незаметной.

Я провела пальцами по одному из платьев — из тончайшего шелка, очень дорогого и очень бесполезного для женщины, которую в собственном доме считают лишней.

— Она всегда так одевалась? — спросила я.

Мира замерла.

Похоже, мои внезапные вопросы в третьем лице уже начали казаться ей опасной привычкой.

— Простите, госпожа?

— Я, — поправилась я. — Я всегда носила только это?

— В основном да. Его светлость… — она запнулась, но все же закончила: — предпочитал спокойные цвета.

Я медленно подняла на нее взгляд.

— Он предпочитал?

— Да, госпожа.

— А я?

Мира не ответила. Не потому, что не хотела. Просто, кажется, вопрос был слишком странным для дома, где желания жены давно никого не интересовали.

Я криво усмехнулась.

— Понятно.

Она опустила глаза.

— Иногда вы просили что-то темнее. Или… ярче. Но ваша свекровь говорила, что вам не стоит привлекать лишнее внимание.

Очень хорошо.

Значит, тут работали слаженно. Мужу — тихую жену. Свекрови — удобную невестку. Дому — бесцветную хозяйку, которая занимает меньше места, чем ваза с цветами в коридоре.

— Есть что-нибудь темное? — спросила я.

Мира быстро кивнула и, поколебавшись, вытащила из глубины шкафа платье, которое явно лежало отдельно от остальных.

Темно-зеленое. Почти черное в тени. Без лишних оборок, с плотным лифом, длинными узкими рукавами и умеренно открытым воротом. Ткань была тяжелее, чем у остальных, линия талии четче, а сам фасон — строже. Не вызывающий, но собранный. В таком платье женщина не растворялась в интерьере.

— Это вам очень шло, — тихо сказала Мира. — Но вы надевали его только один раз.

— Почему?

Она помедлила.

— После того ужина его светлость сказал, что этот цвет делает вас… слишком заметной.

Я закрыла глаза на секунду.

Конечно.

Слишком заметной.

Слишком живой.

Слишком настоящей.

Интересно, все тираны в любых мирах проходят одни и те же базовые курсы, или их этому учат при рождении?

— Значит, его и надену, — сказала я.

— Госпожа…

— Что?

— Он может рассердиться.

Я посмотрела на платье, потом на свое отражение.

— Отлично, — ответила я. — Значит, хотя бы один человек в этом доме с утра почувствует хоть что-то.

Мира нервно втянула воздух, но спорить не стала.

Одеваться в чужое тело было странно. Даже пугающе странно.

Корсет затянул грудную клетку чуть сильнее, чем хотелось, юбки легли тяжелыми складками, ткань скользнула по коже так, будто знала ее лучше меня. Мира двигалась быстро и ловко: застегивала крючки, расправляла подол, закалывала волосы. Я стояла у зеркала и пыталась принять тот факт, что женщина напротив становится все более цельной.

Все более реальной.

Темные волосы Мира собрала не в привычную, скромную укладку, а выше, открыв шею и скулы. Несколько прядей оставила свободными, чтобы они смягчали лицо, но не прятали его. На столике нашлась шкатулка с украшениями. Я выбрала не жемчуг и не нежные подвески, а тонкие серьги из белого металла с темно-синими камнями в цвет кольца.

Когда все было готово, Мира отступила на шаг и замерла.

— Что? — спросила я.

Она моргнула, словно только что забыла, как правильно дышать.

— Вы… очень изменились, госпожа.

— За одну ночь?

— Нет, — шепотом ответила она. — За одно утро.

Я снова посмотрела в зеркало.

Лицо Эвелины оставалось красивым и хрупким, но сейчас в нем появилось то, чего, видимо, не было раньше: внутренний стержень. Не сила даже. Намерение. Будто черты те же, а женщина внутри — уже другая.

Наверное, так и было.

— Пойдем, — сказала я.

Мира вскинула голову.

— Куда?

— Показывать дому, что у его ненужной жены появились ноги, голос и плохой характер.

Она судорожно сглотнула и поспешила открыть дверь.

Коридор за покоями оказался длинным, с высокими окнами и ковровой дорожкой приглушенного бордового цвета. На стенах висели портреты, пейзажи, старинное оружие. Все выглядело слишком дорого, слишком продуманно и слишком холодно. Красивый дом без тепла — как мужчина, который умеет производить впечатление, но не умеет любить.

Мы шли медленно. Не потому, что я хотела эффектно появиться. Просто тело еще не до конца подчинялось мне. Временами накатывала слабость, внутри поднимался странный холод, а в висках иногда пульсировало так, будто там пряталась чужая боль. Но я упрямо держала спину прямо.

Глава 4. Первый удар

Кабинет лорда Ардена находился в восточном крыле.

Пока мы шли туда, я впервые по-настоящему почувствовала размеры этого дома. Не просто большого — огромного, почти подавляющего. Галереи, лестницы, глухие коридоры, закрытые двери, ковры, приглушающие шаги, окна в человеческий рост, за которыми стыла зимняя серость. Здесь легко было потеряться. И, наверное, еще легче — потерять себя.

Впрочем, судя по тому, что я уже услышала про Эвелину, именно это с ней и случилось.

— Дальше я не пойду, — шепнула Мира, когда мы остановились у тяжелой двери из темного дерева. — Если он увидит меня рядом, решит, что я настраиваю вас против него.

Я покосилась на нее.

— А ты настраиваешь?

Она так испуганно моргнула, что я едва не улыбнулась.

— Нет, госпожа. Я вообще стараюсь жить так, чтобы меня не замечали.

— Плохая стратегия, — сказала я. — В таком доме тех, кого не замечают, удобнее всего ломать.

Она опустила глаза.

Попала.

Я медленно выдохнула, ощущая, как в груди снова поднимается то самое неприятное напряжение. Не страх даже. Скорее ожидание удара. Такое знакомое чувство, когда идешь на разговор и заранее знаешь: тебя не услышат, тебя будут ставить на место.

Только вот теперь был один важный нюанс.

Я больше не собиралась стоять на том месте, куда меня любезно определили.

— Жди меня здесь, — сказала я.

Мира кивнула.

Я подняла руку и постучала.

— Войдите.

Голос изнутри был спокойным, низким, ровным. Таким голосом подписывают приговоры, не повышая тона.

Я толкнула дверь.

Кабинет оказался под стать хозяину: просторный, строгий, без излишней роскоши, но с тем уровнем качества, который не кричит о богатстве, а подразумевает его как нечто само собой разумеющееся. Темное дерево, книжные шкафы до потолка, массивный стол, карта на стене, камин, два кресла у окна. На полках — книги, бумаги, какие-то футляры, шкатулки, металлические приборы непонятного назначения. Здесь было меньше декоративности и больше власти.

Арден стоял у окна, заложив руки за спину.

Когда я вошла, он не сразу повернулся.

Несколько секунд я видела только его широкие плечи, четкую линию шеи, профиль на фоне зимнего света. Потом он медленно развернулся и посмотрел на меня так, будто мы не были женаты больше года, а впервые встретились как противники на переговорах.

— Закройте дверь, Эвелина, — сказал он.

Я закрыла.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Он жестом указал на кресло напротив стола.

— Садитесь.

— Мне и так удобно.

Его взгляд задержался на моем лице дольше, чем следовало бы.

— Как пожелаете.

Он не сел тоже. Остался стоять, и от этого между нами словно сразу выстроилась другая конфигурация. Ни супружеская, ни семейная. Скорее допрос.

— Вы хотите объяснить свое поведение за завтраком? — спросил он.

Я чуть склонила голову.

— А вы свое — за вчерашним ужином?

Уголок его рта едва заметно дернулся. Не улыбка. Тень раздражения.

— Я не вызывал вас для обмена колкостями.

— Жаль. Потому что это единственное, в чем у нас уже появилась взаимность.

Он медленно подошел к столу и оперся на край ладонями.

— С утра вы ведете себя странно.

— После вчерашнего имею право.

— Это не ответ.

— А вопрос был не очень точный.

Несколько секунд он молчал.

Я чувствовала его взгляд почти кожей. Острый, тяжелый, изучающий. Он не просто злился. Он пытался понять.

И это было полезно.

Потому что человек, который не понимает, чего ждать, чаще делает ошибки.

— Тогда задам точнее, — произнес он. — Что случилось этой ночью?

Вот оно.

Я внутренне усмехнулась.

Не «как вы себя чувствуете». Не «что я сделал». Не «я зашел слишком далеко». Только интерес к событию, выбившему меня из привычной роли.

— Вы хотите медицинский отчет? — спросила я. — Или признание, что ваша жена после публичного унижения внезапно перестала быть бессловесной?

— Я хочу понять, почему женщина, которая еще вчера едва держалась на ногах, сегодня разговаривает так, словно ей нечего терять.

Я встретила его взгляд.

— Потому что, возможно, мне и правда больше нечего терять.

Он выпрямился.

Тонкая пауза повисла между нами.

— Осторожнее с подобными фразами, — сказал он уже тише.

— Почему? Вам неприятно слышать, до чего вы довели собственную жену?

— Не драматизируйте.

Я негромко рассмеялась.

— Удивительно. В любом мире мужчины, которые ломают женщин, больше всего не любят, когда это называют своими именами.

Он сузил глаза.

— В любом мире?

Я поняла, что сказала лишнее, но выражение лица не изменила.

— Это образное выражение, милорд. Не пугайтесь, я не утверждаю, что лично инспектировала другие миры.

На этот раз он действительно замолчал надолго.

А потом вдруг сменил тактику.

— Хорошо, — произнес он ровно. — Тогда давайте без образов. Вы нарушили порядок дома. Вы позволили себе резкие слова в адрес леди Эстель. Поставили в неловкое положение гостью.

— Любовницу.

— Леди Селесту.

— Как удобно, что для нее у вас всегда находятся правильные формулировки.

— Следите за языком.

Глава 5. Правила этого мира

После разговора с Арденом и короткой встречи с капитаном Вольфом мне отчаянно хотелось двух вещей: остаться одной и наконец начать думать не как оскорбленная жена, а как человек, внезапно попавший в чужую игру без правил.

Проблема была в том, что одна я здесь не была почти никогда.

Стоило нам вернуться в покои, как вслед за Мирой явились еще две служанки — одна с подносом, другая с ворохом свежего белья, — потом заглянула пожилая женщина с ключами на поясе, назвавшаяся смотрительницей женской части дома, потом принесли какую-то коробку с образцами тканей, потом пришел лекарь осведомиться о моем самочувствии. Каждый смотрел на меня с одним и тем же смешанным выражением: опаска, любопытство, недоверие.

По дому уже расходились слухи.

Это чувствовалось почти физически.

Ненужная жена не заплакала.

Ненужная жена не слегла.

Ненужная жена пришла к завтраку в темном платье и заговорила.

Удобнее всего ломать женщину тогда, когда все уверены: она уже сломана. А если она вдруг поднимает голову, дом начинает шептаться. Не потому, что переживает. А потому, что порядок привычного унижения оказался нарушен.

Когда за последней служанкой наконец закрылась дверь, я устало села в кресло у камина и потерла виски.

— Госпожа, вам подать успокаивающий настой? — осторожно спросила Мира.

— Нет. Лучше информацию.

Она заморгала.

— Что?

— Информацию, Мира. Самую полезную вещь в любом опасном месте. А это место, как я понимаю, очень опасное. Просто здесь все носят хорошую одежду и говорят тихо.

Она нервно улыбнулась, не до конца понимая, шучу я или нет.

— Что именно вы хотите узнать?

Я вытянула ноги к огню и посмотрела на пламя.

Вопросов было слишком много. Но если бросаться на все сразу, я утону. Значит, надо выстраивать порядок.

— Все, что поможет мне не выглядеть идиоткой в ближайшие дни, — сказала я. — Начнем с главного. Кто здесь кто. На кого можно нажать, кого стоит бояться, кто кому предан, что происходит с моим браком, почему все так спокойно относятся к любовнице мужа и что за зимний прием, о котором все говорят так, будто от него зависит судьба мира.

Мира присела на край стула и нервно разгладила передник.

— Это… много.

— Я, знаешь ли, тоже не на курорте.

Она тихо выдохнула и заговорила.

1. Дом Арденов

— Дом Арденов — один из старейших в королевстве, — начала Мира. — Очень богатый, очень влиятельный. У его светлости земли на севере, рудники, торговые соглашения, охотничьи угодья и люди при дворе. С ним считаются. Даже те, кто его не любит.

— А таких много?

Она на секунду задумалась.

— Те, кто его боится, обычно не успевают понять, любят они его или нет.

Я усмехнулась.

Честный ответ.

— У лорда Ардена есть родня?

— Ближе всех — леди Эстель, его мать. Отец умер пять лет назад. Еще есть дальние родственники, но в доме постоянно живет только она. Иногда приезжают кузены, советники, гости из столицы. Но управляет домом фактически лорд Арден. Леди Эстель… направляет.

— То есть вмешивается.

— Иногда, — дипломатично сказала Мира.

— Постоянно, — перевела я.

Она опустила взгляд, но по молчанию стало ясно: да.

2. Мой брак

— Теперь самое неприятное, — сказала я. — Как именно я оказалась замужем за человеком, который смотрит на меня как на ошибку в бухгалтерии?

Мира вздохнула.

— Ваш отец, лорд Эверн, тогда был в тяжелом положении. Его земли пострадали после двух неурожайных лет, были долги, а при дворе он терял влияние. Союз с Арденами спасал положение.

— А Арден что получал взамен?

— Ваше приданое. Земли у реки. Доступ к старым связям дома Эверн. И… — она замялась.

— И?

— Говорили, что еще до свадьбы ходили разговоры о вашем даре.

Я выпрямилась.

— О каком именно даре?

— Никто не знал точно. Только что по линии вашей матери в семье когда-то рождались женщины с редкой магической чувствительностью. Не боевой, нет. Скорее… тонкой. Связанной с защитой, древними артефактами, печатями, распознаванием магии.

Вот оно.

Я медленно сцепила пальцы.

— И после свадьбы оказалось, что дара нет?

— Или он не проявился, — тихо сказала Мира. — Или… не дали ему проявиться.

Я подняла на нее взгляд.

— Что значит «не дали»?

Она сразу побледнела.

— Я не должна так говорить, госпожа. Это только слухи. Простите. Просто в доме иногда шептались, что до свадьбы вас считали более… ценной невестой, чем вы стали после.

Ценной.

Слово отозвалось мерзко.

Сначала удобная. Потом ненужная. Между ними, оказывается, еще была стадия ценного имущества.

— Значит, когда я не оправдала ожиданий, интерес ко мне быстро остыл, — сказала я.

— Да.

— А я, вместо того чтобы устроить скандал, пыталась стать хорошей женой.

Мира едва заметно кивнула.

Конечно.

Эвелина, похоже, выбрала тот же путь, что и я в прошлой жизни: если меня не любят, надо стать еще лучше. Тише. Мягче. Удобнее. Полезнее. Заслужить. Доказать. Выпросить.

Какой страшный, знакомый женский инстинкт.

3. Селеста

— Теперь расскажи о леди Селесте, — сказала я. — И не надо делать лицо, будто ты произносишь имя святой. Я видела ее за столом.

Глава 6. Я не буду прежней

Когда Мира вернулась, у нее тряслись руки.

Она несла не один поднос, а сразу два. На первом стояли три небольших флакона из темного стекла, коробочка с порошками, баночка густой мази и маленький керамический пузырек, плотно перевязанный бечевкой. На втором — графин воды, чистый стакан, миска с углем для подогрева и ложечки.

— Это все, что было у вас в покоях, госпожа, — быстро сказала она, выставляя лекарства на столик у окна. — Остальное хранилось у лекаря или в малой аптеке. Но это вам давали чаще всего.

Я подошла ближе.

Даже вид этих баночек вызывал неприятное ощущение. Не узнавание, а какое-то телесное отторжение. Будто кожа помнила то, чего не помнила голова.

— Что есть что? — спросила я.

Мира указала по очереди:

— Это успокаивающий настой для сна. Это — капли от головной тяжести. Это порошок от сердечной слабости. Эту мазь втирали в виски, когда вас мучили боли. А это… — она коснулась керамического пузырька и чуть понизила голос, — особое средство. Лекарь говорил, что оно укрепляет нервы и помогает сдерживать излишние всплески чувств.

Вот на последней фразе я уже почти усмехнулась.

Конечно.

В любом мире найдется баночка, которая якобы лечит женщину от слишком яркого существования.

— Мне давали это часто?

— Почти каждый день, — прошептала Мира. — Особенно последние месяцы. После приемов. После ссор. После того, как вам становилось… тревожно.

— Или после того, как я начинала что-то чувствовать, — тихо сказала я.

Она ничего не ответила.

Я взяла керамический пузырек.

Внутри плеснулась густая жидкость. Почти без запаха. Только где-то под ним пряталась едва уловимая горечь — металлическая, травяная, вязкая. Я поднесла сосуд ближе, прикрыла глаза и вдруг почувствовала резкий укол в висках. Не боль даже. Отвращение.

Будто само тело закричало: нет.

Я резко отставила пузырек обратно.

— Госпожа?

— Мне не нравится эта дрянь.

— Вы хотите, чтобы я выбросила?

Я посмотрела на нее.

— Нет. Пока нет. Сначала мне нужно понять, чем именно меня пытались делать удобной.

Мира сглотнула.

— А если это просто лекарство?

— Тогда мы это выясним. Но пить я больше не буду ничего, что приносит мне чужой человек и называет слабостью то, что, возможно, было силой.

Она смотрела на меня с таким выражением, будто в комнате внезапно стало слишком тесно для всех прежних правил.

— С сегодняшнего дня, — продолжила я, — любые настои, порошки, мази и прочее сначала показываешь мне. Ничего не принимать без моего решения. Даже если лекарь, свекровь или сам лорд Арден прикажут.

У нее округлились глаза.

— Даже его светлость?..

— Особенно если кто-то очень настаивает.

Она нервно кивнула.

— Да, госпожа.

Я медленно выдохнула.

Первое маленькое правило установлено.

Не революция. Не победа. Но уже не полная беспомощность.

Новые распоряжения

Я подошла к письменному столу у стены. Там лежали бумаги, конверты, несколько закрытых шкатулок и записная книжка в темной обложке.

— Это мое? — спросила я.

— Да, госпожа.

Я открыла книжку.

Почерк оказался аккуратным, ровным, красивым — и страшно осторожным. Здесь были списки расходов, отметки о визитах, записи о тканях, благотворительных сборах, мелких поручениях по женской части дома. Ничего личного. Ничего живого. Ни одной мысли. Ни одной жалобы.

Словно Эвелина даже на бумаге боялась занять слишком много места.

На последних страницах я нашла всего несколько отдельных фраз.

«Снова боль после северной галереи».

«От зеркального кабинета тошнит».

«После вечернего настоя тяжело дышать».

И еще одна, на полях, словно написанная в спешке:

«Если мне не кажется — значит, меня гасят».

Я замерла.

Пальцы сильнее сжали страницу.

Вот и все.

Не мои догадки. Не фантазии. Она тоже понимала. Или начинала понимать. Слишком поздно, но понимала.

— Мира, — сказала я очень спокойно.

— Да?

— Сколько людей имеют доступ в мои покои без моего разрешения?

Она растерялась.

— Ну… вы, я, служанки по уборке, иногда смотрительница, лекарь, по приказу леди Эстель могут войти еще две старшие горничные, а…

— С этого дня это меняется.

Я закрыла записную книжку.

— Без моего разрешения сюда входишь только ты. Уборка — только при тебе или при мне. Лекарь — только если я сама его позову. Любые вещи, напитки, снадобья, письма, подарки — сначала ко мне в руки. Если кто-то будет недоволен, пусть говорит лично.

— Госпожа… — Мира даже побледнела. — Это очень резкое распоряжение.

— Да. Именно поэтому оно мне нравится.

Я увидела, как в ней борются страх и почти детский восторг. В доме, где все привыкли жить полушепотом, любая ясность уже звучит как бунт.

— А если леди Эстель рассердится? — тихо спросила она.

Я холодно улыбнулась.

— Значит, ей придется впервые за долгое время считаться с тем, что я не предмет мебели.

Шкафы прошлого

Я приказала открыть все гардеробные шкафы, шкатулки и ящики.

Мне нужно было понять не только правила дома, но и саму Эвелину — насколько это вообще возможно через вещи.

Глава 7. Тайна тела

Библиотека располагалась в той части дома, куда, судя по всему, обычные гости попадали редко.

Чем дальше мы с Мирой шли по восточному крылу, тем меньше становилось роскоши и тем больше — тишины. Ковры сменились гладким темным камнем, стены — деревянными панелями, окна сузились. Здесь не было салонной красоты. Только порядок, прохлада и ощущение, что в этих коридорах хранят не уют, а знания и тайны.

Мне это нравилось куда больше парадной части поместья.

У двери в библиотеку Мира остановилась.

— Я подожду снаружи, госпожа.

— Почему?

Она замялась.

— Архивариус не любит, когда ему мешают. И… меня он терпит меньше, чем пыль.

— Очаровательно.

Я толкнула дверь сама.

Первое, что ударило в меня, — запах. Сухая бумага, кожа переплетов, пыль, старое дерево, чернила, воск. Настоящий запах места, где годы складываются в стопки и никого не волнует, удобно тебе или нет.

Высокий зал уходил вверх на два этажа. Полки до самого потолка. Лестницы на колесиках. Длинные столы. Шкафы со стеклянными дверцами. Отдельные ниши с картами, футлярами, подшивками бумаг. Свет падал сквозь узкие окна длинными холодными полосами. У дальней стены горела лампа под зеленоватым стеклом.

И рядом с ней сидел старик.

Настолько сухой и прямой, что казался вырезанным из дерева. Длинные седые волосы были убраны назад, нос — острый, лицо — морщинистое и недовольное уже самим фактом существования посетителей. На нем был темно-коричневый сюртук, на переносице — тонкие очки в серебряной оправе.

Он не встал.

Просто медленно поднял глаза поверх книги и посмотрел на меня так, как смотрят на неожиданную протечку в крыше.

— Леди Арден, — произнес он. — Неожиданно.

— С сегодняшнего утра мне уже говорят это как комплимент, — ответила я.

Старик моргнул.

— Любопытно.

— Мне тоже. Вы мастер Таллен?

— К несчастью для моего спокойствия — да.

Я подошла ближе.

— Мне нужна помощь.

— Это уже совсем неожиданно, — сухо заметил он. — Обычно в этом доме помощь библиотекаря нужна только тогда, когда кому-то срочно понадобилось красиво процитировать предков на приеме.

Он мне нравился.

Не потому, что был приветлив. Совсем нет. Но в его колючести не было сладкой фальши. А после дома Арденов это ощущалось почти как честность.

— Тогда мне повезло, — сказала я. — Я пришла не за красивыми цитатами.

Он закрыл книгу и положил на нее ладонь.

— И за чем же пришла леди, которая последний год избегала библиотеки так усердно, словно здесь хранили не книги, а ее врагов?

Я замерла.

— Я избегала библиотеки?

— Последние месяцы — особенно. Раньше бывали реже, чем следовало бы для женщины вашего происхождения, но все же бывали. Потом перестали вовсе.

Интересно.

Значит, Эвелина раньше все-таки пыталась искать ответы.

А потом либо испугалась, либо ей «помогли» перестать.

— Возможно, мне стало нехорошо от некоторых мест, — осторожно сказала я.

Он прищурился.

— От некоторых мест в этом доме вам и впрямь может стать нехорошо.

Я сразу уловила смысл.

— Вы знаете что-то о моем состоянии?

— Я знаю, что в этом доме слишком многие путают слабость с удобством, — ответил он.

Вот уже второй человек за день дает мне понять, что версия «нежная нервная жена» далеко не всех убеждала.

— Тогда скажу прямо, — произнесла я. — Думаю, у меня есть магический дар. Или был. Или его годами подавляли. Мне нужно понять, что именно я чувствую, почему некоторые вещи вызывают боль, и можно ли это как-то проверить.

Мастер Таллен смотрел на меня долго.

Очень долго.

Потом медленно снял очки, протер их платком и надел обратно.

— И почему вы решили спросить об этом именно меня, а не лекаря, которого так любят приглашать в ваши покои?

Я достала из кармана керамический пузырек и поставила на стол перед ним.

— Потому что лекарю я больше не верю.

Старик не изменился в лице, но пальцы у него слегка напряглись.

Он притянул пузырек ближе, осторожно открыл, вдохнул и сразу же скривился.

— Какая дрянь.

— Вы знаете, что это?

— Знаю достаточно, чтобы посоветовать вам немедленно перестать это принимать.

Я почувствовала, как внутри все собирается в одну ледяную линию.

— Это яд?

— Не в прямом смысле, — ответил он. — Умно подобранная смесь. Успокаивающие травы, притупляющие минералы, связывающие компоненты. Для здорового человека — просто средство, после которого мысли текут медленнее, воля становится мягче, а чувствительность падает. Для человека с тонким магическим восприятием — почти кандалы. Особенно при длительном приеме.

Я смотрела на него молча.

Он продолжил уже суше:

— Не убивает. Не парализует. Не оставляет очевидных следов. Просто делает вас менее… вами. Очень удобное средство, если нужно, чтобы женщина перестала чувствовать слишком много и задавать лишние вопросы.

В груди стало пусто.

Не от неожиданности. От подтверждения.

Эвелина не сходила с ума.

Ее действительно гасили.

— Кто мог это назначить? — спросила я.

— Формально — лекарь. Но такие средства не держат в доме без молчаливого согласия тех, кто распоряжается домом.

То есть кто-то из верхушки.

Свекровь? Муж? Оба? Кто-то еще?