Пора возвращаться домой

Часть 1

— Мне жаль, мистер Поттер.

Сотрудница Министерства предельно вежлива. Кажется, ей и вправду жаль делать то, что она собирается сделать. Вот только мне-то от этого не легче; есть всего пара минут, максимум пять, пока она закончит заполнять бумаги — интересно, и обязательно ли надо издевательски делать это прямо здесь? — а потом мой мир будет окончательно и бесповоротно разрушен.

Казалось бы, раздуть тётку — не слишком-то жёсткое и кровавое преступление, из-за которого стоит делать такие вещи с тринадцатилеткой, да? Особенно с тем, который, ну даже не знаю, совершенно случайно известен всей магической части Британии. Конечно, закон о запрете использования волшебства несовершеннолетними вроде как предписывает всего лишь отбирать палочку и исключать из школы после этого — я плохо помню, Гермиона бы сейчас подсказала. Но мне просто не повезло; резкое ужесточение законов о контактах и проживании с магглами совпало с тем фактом, что министр отвлёкся на какие-то невероятно важные дела и перестал вникать в происходящее с несовершеннолетними лично. Ещё и Дамблдор на всё лето куда-то пропал и не выходит на связь даже с профессором Макгонагалл, поэтому решить вопрос в мою пользу буквально некому. Вернее, решить-то много кто пытался, да вот влияния не хватает. Поэтому можно с уверенностью считать, что изменить ничего нельзя.

Это мне всё она рассказала, кстати, пока писала свои идиотские бумажки. Видно, решила, что раз такая ситуация — можно отвлечься. Тишина всё-таки намного сильнее давит, это правда. Хотя, конечно, мне уже никакой разницы нет, знаю я или нет эту информацию — крайне интересную и наверняка кому-нибудь полезную, если уж на то пошло. Всё равно память сотрут. Строго говоря, это будет не столько стирание памяти, сколько изменение в соответствии с законом: если без подробностей — поскольку я живу с Дурслями, а живых родственников-магов у меня нет, мне поменяют в памяти Хогвартс на обычную школу, волшебную палочку на игрушки, друзей на телевизор и идиотские мыльные оперы. Дадли будет счастлив, я полагаю.

А, да, он же будет думать, что так всю жизнь и было. Некоторый, пусть и весьма сомнительный, плюс в этой ситуации — Дурсли тоже больше не будут ничего знать про магию. Версия с гибелью моих родителей в автокатастрофе обретёт реальную силу и останется единственно верной. Ах ты ж чёрт, чего так в носу-то щиплет? Ни за что не признаюсь в этом вслух кому бы то ни было, но я бы сейчас добровольно согласился даже на бесконечное отмывание котлов у Снейпа. И перестал бы с ним препираться. И эссе по зельям писал бы сам, до последней точки, честное слово. Ну пожалуйста…

Дурсли сидят на диване плечом к плечу с каменными лицами, но понятно, что им страшно. Уж не знаю, о чём они все сейчас думают, но даже Дадли перестал придурковато хмыкать, как делал, когда в дверь позвонили. Блин, ну им-то особо не о чем переживать, их жизнь, если и поменяется после вступления в силу моего наказания, станет только лучше. Никаких вам больше страхов по поводу того, что «чокнутый родственничек» наколдует кому-нибудь в отместку фарфоровый носик от чайника на лице и всё такое. Мир и идиллия. Подавитесь.

Пока я страдаю, пялясь в окно, снаружи на подоконник белоснежным пятном бесшумно опускается Хедвиг. К счастью, министерские — с леди ещё и двое громил приехали, видимо, чтобы я не попытался сопротивляться — вроде бы ничего не замечают, да и мысли читать вряд ли умеют, мозгов не хватило бы. Но в целом это всё равно засада, конечно; впустить птицу я не могу — тогда и её у меня отнимут, может, даже убьют, и мне с этим ничего не сделать. Но и если кто-то заметит довольно приметную полярную сову рядом с моим домом после процедуры, шанс остаться невредимой у неё будет ещё меньше.

Я осторожно оглядываюсь — если правильно понимаю, на меня сейчас вообще никто не смотрит — и изо всех сил мотаю головой, отчаянно пялюсь в круглые жёлтые глаза, губами проговаривая «улетай». Более идиотского решения нарочно не придумаешь. Полагаться на это в крайней степени бессмысленно. Хедвиг — птица, конечно, чертовски умная, но не настолько, чтобы понять и осознать, что происходит. В голове мелькает идея, но я сразу же отметаю этот вариант: стоит мне сказать «позвольте открыть окно», её увидят. Мерлин, уж лучше бы надо было снова с василиском сражаться, там я хоть как-то справился.

Я перестаю трясти головой. Хедвиг смотрит мне в глаза — ну, или мне так кажется — и я почти молюсь о том, чтобы хоть что-нибудь произошло так, как надо мне. Мерлин всемогущий, я готов потратить весь свой запас удачи на будущую жизнь прямо сейчас, лишь бы её не тронули, она же не виновата… Не знаю, срабатывает ли придуманная наспех молитва, или Хедвиг и правда что-то понимает, но она расправляет крылья и исчезает из зоны видимости; в какую именно сторону, я понять не успеваю, потому что время, кажется, и правда кончилось.

— Пора, мистер Поттер, — волшебница из Министерства с явным отвращением на лице откладывает перо, и папка с документами на её столе, собранная из нескольких, теперь выглядит особенно внушительно. — По правилам мы должны уведомить вас, что все ваши вещи, имеющие отношение к магическому миру, в течение недели будут переданы человеку, указанному вами в соответствующем документе…

Меня уже почти не трясёт. Теперь единственное чувство, которое ворочается внутри меня, очень похоже на апатию. Надеюсь, Гермиона не обидится, что я указал её в качестве получателя своих вещей. Если бы мог — мантию заранее лично бы им с Роном отдал, но… А, ладно, сами разберутся. Не уверен, что я вообще могу или должен решать вопросы завещания в тринадцать лет, но тут уж не мне выбирать.

— … документы, имеющие отношение к магическому миру, будут уничтожены спустя один календарный год…

Когда она уже замолчит? Сто лет мне нужна эта информация, блин. Вообще-то, насколько я понял, все эти вещи должны зачитываться в присутствии совершеннолетнего волшебника-посредника, которому и по шапке прилетит в случае нарушения Статута о секретности после изменения памяти, и сообщить можно будет, если что-нибудь пойдёт не так. У меня почему-то такого посредника нет; вместо него выступает один из громил, у которого интеллекта не больше, чем у палочника. Честное слово, если бы не моё личное присутствие, был бы уверен, что смотрю стереотипный боевик.

Часть 2

Утро начинается стабильно и безо всяких неожиданностей. То есть с будильника в половину шестого, отрегулированного ровно так, чтобы ни в коем случае не было слышно ни в одном помещении дома, кроме моей комнаты. На сегодня список дел снова не включает в себя ничего необычного: уборка, завтрак, поход в магазин, а затем стрижка газона и ещё туча мелких дел, которые вовсе не требуется делать ежедневно. Просто дяде хочется, чтобы я каждую минуту чувствовал себя благодарным за то, что они взяли меня к себе, а не отправили, по настоятельным рекомендациям всех окружающих, в приют. Впрочем, в приюте, может, было бы лучше.

Я встаю, наскоро умываюсь ледяной водой — так легче просыпаться — и бесшумно спускаюсь вниз. Ура, впереди около четырёх часов времени, когда никто не будет ни зудеть над ухом — сводный братец это любит, ни отвешивать подзатыльники, ни, тем более, орать так, что голосовые связки чуть ли не рвутся. Магазин работает только с восьми утра, поэтому сначала надо убраться. Делать это максимально тихо я умею лет с семи, кажется.

Струя воды с шипением ударяется в дно ведра, рассыпаясь холодными брызгами. Если бы сюда попадало солнце, получилась бы радуга. А так я просто ещё раз умываюсь, теперь уже ненамеренно, но это отчего-то ничуть не портит мне настроение.

Минут пятнадцать приходится потратить на отмывание сантехники — учитывая, что она и так чистая, — а затем я выношу ведро в столовую, и первые солнечные лучи, отражаясь от стёкол дома напротив, бьют мне прямо в глаза. Это очень красиво. Я до цветных пятен под закрытыми веками смотрю на свет всё то время, пока мою пол в столовой и гостиной и протираю полки.

Всё-таки рассвет — это самое настоящее волшебство, самая сильная магия, которая только может существовать в этом ебучем мире. Одно в моей дурацкой жизни радует: с таким графиком, как у меня, видеть рассветы я могу довольно часто. Особенно летом.

От швабры уже отваливаются куски полуистлевшей ткани. Убираться такой не то чтобы неудобно или неприятно, просто совершенно бесполезно — только грязь размазывает, но должно произойти чудо, чтобы дядя с тётей купили новую. Впрочем, мне до этого никакого дела нет. Да и в целом домашние дела я давно делаю чисто автоматически, думая при этом о чём-нибудь своём и не забывая всеми силами сохранять покорный вид.

Интересно, это когда-нибудь кончится? Ну, в смысле, хотелось бы избавиться от этой проблемы раньше моего совершеннолетия, но вряд ли выйдет. Зато потом… Впрочем, потом тоже наверняка не будет ничего хорошего. Размечтался.

Для вида повозюкав тряпкой по полу первого этажа, я перехожу к протирке пыли, затем к сантехнике и завершаю всё поливанием цветов. Это единственное, что мне хоть немного приятно делать в этом доме. Всё-таки цветы ни в чём не виноваты, к тому же, среди них есть безумно красивая белая лилия. Даже удивительно, как у тёти хватило мозгов купить однажды это чудо — остальные её растения не слишком привлекательны и либо совсем не цветут, либо цветут так ужасно, что лучше бы их вообще не было.

Убирая лейку на место, я бросаю взгляд на часы, мерно тикающие на стене в гостиной. Отлично. Времени как раз хватит, чтобы безо всякой спешки длинным путём дойти до магазина, сделать покупки одним из первых или даже первым — продавец, мистер Эскотт, знает о моей ситуации и всегда старается помочь мне управиться побыстрее — и вернуться делать завтрак. Может быть, сегодня до обеда я даже не отхвачу пиздюлей за какую-нибудь ерунду.

Времени хватит, чтобы погулять. Стоит вставать так рано исключительно ради этого.

Уже открывая дверь, я кое-что вспоминаю. И поэтому на цыпочках крадусь на кухню — прямо в кроссовках, так что в душе наступает некоторое удовлетворение — и открываю холодильник. Вот эти котлеты на сегодняшнее утро лежат тут уже четыре дня, а это значит, что сегодня же их и выбросят. Вряд ли дядя помнит, сколько штук оставалось, так что я беру рукой сразу три и засовываю прямо в карман. Холодные скользкие котлеты ощущаются через шорты просто отлично, и на светлой ткани сразу же расплывается противное пятно. Но это ерунда. Стираю одежду в этом доме всё равно только я, поэтому пояснять за испачканные в масле вещи просто некому.

Стоит сделать шаг за порог, и по голым икрам бегут мурашки от прикосновения слабого, но сырого и прохладного ветра. Люблю это ощущение, но факт остаётся фактом: если сейчас постоять на месте хотя бы минут двадцать, простуда обеспечена. Поэтому я спрыгиваю с крыльца в траву, смягчающую звук приземления, и иду быстро, подпрыгивая и размахивая сумкой, чтобы хоть немного согреться.

Смотреть по сторонам приятно из-за того, что улицы пусты. Отлично, когда нет людей. Я вообще людей не люблю: поскольку город у нас крошечный, все в курсе моей ситуации и при встрече сразу начинают либо жалеть, либо обсуждать друг с другом, совершенно меня не стесняясь. А некоторые могут ещё и дяде настучать, если увидят что-нибудь, что, по их мнению, мне запрещено.

В принципе, вчера я сильно рисковал, погладив собаку, именно поэтому. Ещё более странно то, что я собираюсь снова нарушить правила и не испытываю по этому поводу ни страха, ни сожаления: на самом деле никто не может решать за меня, что мне делать или что думать. Я могу только позволить им видеть мою игру в покорность и верить в то, что это правда.

В общем-то, так вышло, что я никогда не изменяю своим принципам, но при этом очень редко никем не притворяюсь. Буквально вчера я встретил второе в мире существо, не желающее видеть меня кем-то конкретным по своему вкусу. Поэтому, кстати, рассматривание улиц сегодня не цель, а средство. Интересно, где сейчас пёс, для которого я брал котлеты…

Нет, я не думаю, что он действительно будет меня ждать. У него есть свобода и целый мир вокруг, к тому же, бродячие собаки вряд ли способны на такие вещи. Но надежда — невероятно сильное чувство, а к тому, как быстро и легко она умирает, я давно привык. Поэтому сейчас и иду, вглядываясь в каждое тёмное пятно без капли отчаяния. Найдётся — хорошо, а если нет, так я был готов к этому заранее. Правда, пса в самом деле нигде не видно, а это значит всего лишь то, что я снова оказался прав. Ненавижу, когда я прав.