Портрет художника

Глава 1. Возвращение

Дверь галереи поддалась с хрипом, будто отвыкла открываться. Павел остановился на пороге. Звон стеклянной створки прозвучал слишком громко в тишине холла, где пахло холодной пылью и высохшей краской. Прежние запахи — аромат кофе, чуть уловимый шлейф женских духов, свежие цветы на стойке администратора — исчезли. Осталась пустота. Чистая, ровная, как свежий холст.

Он стоял и смотрел вперёд, как на чужое пространство. Это место принадлежало ему. Его имя значилось на фасаде. Его картины висели по стенам. Но внутри — он чувствовал себя гостем.

— Привет, — тихо сказал он, будто кому-то за спиной.

Ответа не последовало, конечно. Только тишина в ответ. И гул крови в ушах. Свет от окон резал глаза, воздух был колючим. Всё напоминало: ты здесь. А её — нет.

Он медленно вошёл, не снимая пальто. Ботинки глухо стучали по паркету, как гвозди в крышку прошлого. Левая стена — три больших холста. Её лицо. Всегда она. Светлана. С разным освещением, с разными оттенками кожи, с закрытыми глазами, с открытыми глазами. На одной она улыбается. На другой — будто хочет что-то сказать. На третьей — уже не она. Лишь след, контур, тень. Павел не помнил, когда написал последнюю. Кажется, в феврале. Или в марте. Он тогда не спал трое суток, пил водку с вином, рисовал и плакал. Никто не знал. Даже Анна.

"Ты есть в каждой линии. Даже если я этого не хочу. Даже если пытаюсь рисовать не тебя — всё равно выходишь ты. Как будто сама себя впечатываешь в холст."

Он остановился перед портретом, где Светлана глядит прямо в зрителя. Картина притягивала. Многих она пугала. Вика, администратор в его галерее, как-то сказала, что от этого взгляда мурашки по спине. Павел тогда ответил, что добился, значит, нужного эффекта. А внутри подумал: "Просто ты никогда её не любила. Потому и страшно."

Он стоял напротив портрета и пытался вспомнить, с чего всё началось. Не их любовь — галерея. Первое помещение. Первый покупатель. Первая похвала. И как Света тогда засмеялась, глядя на его растерянное лицо:
— Ну что, художник, теперь ты почти великий?

"Нет, Света. Я не великий. Я просто — сломанный."

Он подошёл ближе и, как всегда, присел на старую скамью, которая стояла посреди галереи. Она всегда стояла здесь, как немая опора для художника, для того, кто писал, для того, кто искал ответ. Место стало его символом — моментом, когда можно было отстраниться от мира и снова погрузиться в её лицо, в её мир.

"Ты здесь, Света. Ты живёшь в этих картинах. Ты — моя жизнь."

Павел протёр ладонью глаз, но не встал. Привычка смотреть на её образы была слишком сильной, слишком болезненной. Он не мог заставить себя уйти. И, может быть, не хотел. Почему-то казалось, что в этом месте она всё ещё была рядом. Хотя в глубине души Павел знал — её здесь нет. Она никогда больше не придёт.

Вика не перебивала его молчание, но он знал, что она наблюдает. Из того угла, где стояла, прячась за стойкой, её взгляд был устремлён на него — не с жалостью, не с осуждением. Только с вниманием. С неподдельным интересом. Она была одна из немногих, кто видел его таким, как есть, и не пытался ничего изменить.

Павел почувствовал, как тянет в животе — привычный голод, когда мысли сжимаются, а вино не помогает. Он хотел отложить этот день, запереться в мастерской, чтобы больше не выходить на свет. Но не мог. Знал, что сегодня откроется новая выставка, и что она — одна из немногих, кто будет здесь рядом. Возможно, это последний шанс для него снова "встряхнуться". Но что это всё значило? Он не знал. Всё больше чувствовал, как по-настоящему потерял смысл того, что делал. Ведь всё, что он создавал, было — её.

— Павел, всё готово, — раздался голос Вики. Она подошла к нему с лёгкой улыбкой, но глаза её были обеспокоены. — Выставка... Презентация новых картин. Могли бы хотя бы немного... ну, постараться быть чуть... бодрее?

Павел не ответил. Он только посмотрел на неё, пусто. Знал, что она ждала больше. Чего именно — не понимал. Мог бы сказать что-то вроде: "Я не могу. Я не могу быть как прежде". Но молчание было проще.

— Спасибо, Вика. Ты делаешь всё, что можешь, — наконец сказал он, и его голос звучал тяжело, как камень, сброшенный в реку.

Она стояла рядом, не двигаясь, ожидая, что он продолжит. Но Павел снова отвернулся, не желая встречаться с её взглядом. Вика молчала, хотя внутри её что-то колотилось. Она видела, как тяжело Павелу, и всё равно... не могла уйти. Он был ей важен, как друг, как тот, кто однажды по-настоящему жил в их общей жизни. Она могла бы признаться ему, что давно чувствует что-то большее, но не решалась. Её чувства тоже были связаны с этим пространством, с его болью, с его искусством, с его трагедией.

Павел встал, взглянув на картину, которая висела в центре зала. Впрочем, как и всегда, её лицо — лицо Светланы. В какой-то момент его взгляд потёмнел, и он вдруг почувствовал, как замирает дыхание.

"Ты не уйдёшь. Ты останешься здесь. И, может быть, я тоже."

Павел не знал, сколько времени прошло, пока не услышал голос Вики снова. Она стояла рядом, с каким-то неловким ожиданием.

— Ты ведь понимаешь, что так не может продолжаться, — её голос звучал тихо, почти неуверенно, но с некой настойчивостью, которая вынудила его обратить на неё внимание.

Павел вздохнул и отвёл взгляд от полотна. Все картины с её лицом начали вдруг казаться ему — какими-то чуждыми, застывшими в пространстве, не имеющими жизни. Слова Вики пронзили его, но он не хотел, не мог их принять.

— Я... я не могу этого изменить, Вика, — сказал он тихо, сам не понимая, зачем это вообще сказал. Всё это было как тяжёлый камень в груди, который он не мог поднять, но и не хотел отпускать. — Всё, что я могу, это продолжать. Нарисую, запишу, поставлю — и это всё. Ты понимаешь? Я не могу создать ничего, что бы не напоминало мне её.

Она молчала, но её глаза были полны сожаления. Вика подошла чуть ближе, и Павел почувствовал, как её присутствие заполнило пустоту между ними.

Глава 2. Образ и тень

Следующие несколько дней Павел проводил в мастерской, почти не покидая её. Он больше не ходил в галерею, не встречал гостей, не говорил с Викой и не общался с Анной. Его мир снова стал маленьким, ограниченным холстами, красками и запахом растворителя. Вроде бы это было правильным. Всё, что его окружало, теперь было лишь отражением боли. Но в этом отражении он искал утешение. И если ему не удавалось найти этого утешения, то он искал путь, чтобы забыться. Чтобы хотя бы на миг почувствовать себя живым.

Его картины начали обретать новое лицо. В них всё чаще появлялись не только черты Светланы, но и его собственные переживания, скрытые за мазками. Он рисовал пустые пространства, которые казались живыми. Проблемы, которые мучили его, отражались на холсте как неясные, зыбкие фигуры. Всё было неясным. Всё было под вопросом. Как и он сам.

Одним вечером, когда галерея была закрыта, Павел всё-таки решил вернуться туда. Это было непросто. Внутри него всё ещё была борьба — не только с его памятью, но и с тем, как он воспринимал людей вокруг себя. Вика, Анна, Давид — они все пытались поддержать его, но Павел знал, что их поддержка не поможет. Это был его путь, и он должен был пройти его сам.

Когда он вошёл в галерею, Вика была на своём привычном месте — за стойкой, с ноутбуком в руках. Павел заметил, что она снова была как-то особенно сосредоточена. Он подошёл к ней.

— Ты не ушла домой? — спросил он, хотя знал ответ.

Вика взглянула на него, её глаза были усталые, но в них всё ещё был тот немой вопрос: "Ты в порядке?"

— Я останусь до конца, — ответила она. — Есть кое-что, что нужно закончить. Потом можно будет отдохнуть.

Павел кивнул, но не сказал ничего. Он направился к залу, где висели его картины. В этом пространстве ему было привычно. Он знал, что, глядя на свои работы, может пережить свои страхи и боли. Но сейчас в его душе всё было не так.

Он подошёл к одному из последних полотен — картине, которую закончил накануне. Это была не Светлана, это был он. Тот образ, который долго избегал появления на его холстах. Лицо, наполненное тяжёлым выражением. Он знал, что это был его взгляд — взгляд человека, который застрял между прошлым и настоящим.

Вика тихо подошла к нему, глядя на картину.

— Это... ты? — спросила она, едва заметив его жест.

— Да, — ответил Павел, немного отстранившись от холста. — Это я.

Она молчала, но её взгляд был проницательным. Вика понимала, что эта картина не просто изображение. Это было его отражение, его страдание. И она не могла больше молчать.

— Ты должен... найти какой-то выход, Павел, — сказала она, и в её голосе не было давления, только сочувствие.

— Я и ищу, — ответил он, но сам не знал, что на самом деле делает.

Вика сделала паузу, а затем добавила:

— Мы все это переживаем по-своему. Ты не должен быть один в этом.

Её слова резанули Павла. Он почувствовал, как комок в горле снова сжимается. Он знал, что она, возможно, искренне переживает за него. Но что могло помочь ему? Он не хотел быть "другим". Он не хотел быть кем-то, кто оправдывается перед людьми, что ему нужно помочь. Он хотел, чтобы это прошло. Чтобы всё исчезло. Чтобы он перестал чувствовать себя уставшим от своего существования.

— Я не один... — сказал он, но это не было для неё. Это было для него. Чтобы хоть как-то почувствовать себя живым.

Вика посмотрела на него, долго, изучающе. Но ничего не сказала. Павел молча вышел из зала, не оглядываясь. Он снова оказался в тени своей боли, в тени своих картин, в тени своей жизни, которую так и не смог отпустить.

Но было что-то в её словах, что всё-таки оставило след в его сердце. Он не знал, что именно, но что-то заставляло его задуматься. "Ты не должен быть один..." Эти слова звучали где-то в его голове, как невидимая нить, которая всё-таки тянула его наружу.

Павел остановился у окна. Вдалеке тянулись огоньки города, а над крышей галереи раскинулась тёмная, тяжёлая ночь.

Он чувствовал, как в груди появляется небольшой, почти незаметный, огонёк. Пламя, которое могло бы быть. Пламя, которое нужно было поддерживать, иначе оно погасло бы в этой ночи.

Он стоял у окна, пока дождь медленно стирал улицу, будто пытался смыть с неё воспоминания. Люди спешили мимо с зонтами, словно их тревоги были легче его. Но в этой серой уличной ленте было что-то живое — движение, которое ему было недоступно. Он всё ещё стоял на обочине жизни, наблюдая, но не участвуя.

— Павел… — голос Вики снова зазвучал у него за спиной, мягкий, почти извиняющийся. — Может, тебе стоит сходить к психологу?

Он не обернулся.

— Я не больной, Вика.

— Я не это имела в виду, — она говорила осторожно. — Просто... когда ты внутри себя так глубоко, можно не выбраться. Кто-то должен быть рядом. Но не обязательно друг.

Он молчал. Слова застревали между ними, как пыль в воздухе — видимая, но неизбежная.

— Ты ведь не ешь почти, не спишь. Ты на автопилоте, Павел. Я это вижу каждый день.

Он развернулся к ней. Смотрел долго, пристально, и вдруг с неожиданной прямотой спросил:

— Зачем ты здесь? Не как администратор. Зачем ты терпишь всё это?

Вика опустила глаза.

— Потому что хочу, чтобы ты выжил, — сказала она просто. — Потому что ты мне не безразличен.

Он отвёл взгляд. Эти слова не дали ему облегчения. Только дополнительный груз. Снова кто-то что-то ждал от него. Он не хотел быть чьей-то надеждой. Он не был готов к этому.

Он прошёл мимо неё, коснувшись плеча мимоходом, как бы извиняясь за собственное молчание. Это прикосновение было почти нечаянным, но Вика вздрогнула.

— Я попробую, — бросил он, прежде чем уйти обратно в мастерскую. — Только ничего не обещаю.

Позже, в своей квартире, Павел долго сидел у кровати дочери. Она спала, свернувшись клубком, обняв плюшевого лиса. В её лице было всё то, чего ему самому так не хватало: покой, невинность, безусловное доверие.

Глава 3. Невыносимая ясность утра

Утро пахло дождём и сгоревшим кофе.

Павел сидел за кухонным столом, обхватив кружку обеими руками, словно пытался согреться не столько телом, сколько мыслью, что всё ещё жив. Пальцы были сухими, чуть дрожащими. Перед ним — старый обшарпанный стол, на нём следы краски, детских карандашей и времени. Когда-то Светлана говорила, что кухня — это сердце дома. Теперь она казалась скорее его тенью.

За окном моросил мелкий петербургский дождь, промозглый и упрямый. Он будто шептал сквозь стекло: "Ты здесь, ты остался. Хочешь ты этого или нет."

В квартире стояла привычная утренняя тишина, прерываемая редкими шорохами за стеной — Лиза начинала просыпаться. Её дыхание по ночам было единственным звуком, который он хотел слышать. Не телевизор, не музыку, не собственные мысли. Только её дыхание. Ровное, живое. Она — его единственная реальность.

Он выпил глоток остывшего кофе и поморщился. Горечь въелась в язык, как и в сознание. Он не менял кофе с тех пор, как его покупала Светлана. Почти ритуал — заварить то, что пила она, словно таким образом можно удержать её в доме.

Послышались шаги. Маленькие, шаркающие.

— Папа, — Лиза стояла в дверях в пижаме с зайцами. Волосы растрёпаны, глаза прищурены.

— Привет, солнышко, — он улыбнулся, как умел.

— Мне мама снилась, — сообщила она, подходя ближе. — Мы были в парке. Она держала меня за руку. А потом сказала: «Береги папу, он грустный».

Он наклонился, обнял дочь, прижав к себе всем телом. Горло сжало. Он не позволил себе расплакаться. Он не имел на это права — не при ней.

— А мама когда вернётся? — прошептала Лиза.

Павел долго молчал.

— Она с нами. Просто... теперь по-другому, — выговорил он с усилием. — Но она всегда рядом. Вот здесь, — он положил руку ей на грудь, — и здесь, — к своему виску.

Лиза нахмурилась, как будто обдумывала это, и кивнула. Потом вдруг сказала:

— Я хочу мультики и какао.

Он засмеялся сквозь слёзы. Эта простая детская жизнь очищала его лучше любого сна.

После завтрака — торопливого, с подгоревшими тостами и каплями какао на скатерти — Павел начал собирать Лизу в садик. Она не хотела надевать колготки, возмущалась, что платье «не с птичками», и упрямо настаивала на том, чтобы взять с собой лиса в рюкзак. Павел не спорил. Ни в чём. Он просто кивал и помогал. Сейчас это казалось правильным: не бороться, а быть рядом.

Пока она чистила зубы, Павел заметил на полу упавшую заколку Светланы. Он присел, поднял её, долго вертел в пальцах. Простая — пластиковая, с трещиной на краю. Он помнил, как она смеялась, когда Лиза впервые схватила эту заколку и зацепила ей себе нос. «Наша девочка — уже модель!» — тогда сказала Светлана. Смех, вспышка, мгновение. Ушедшее.

Он спрятал заколку в карман.

Путь до сада занял пятнадцать минут. Лиза болтала без умолку, рассказывая о детях в группе, о том, как в прошлый раз «Артур пукнул в шкафу», и как воспитательница сказала: "Так бывает, но не громко, Артур." Павел смеялся, даже если не хотел. Эта простая детская жизнь, с её глупостями и светом, возвращала его на землю.

Перед входом она обняла его крепко.

— Ты придёшь за мной? — спросила с серьёзным лицом.

— Конечно.

— Не забудешь?

— Никогда, — пообещал он.

Она побежала внутрь. А он остался на крыльце, под дождём, с ощущением, будто сделал что-то важное. Пусть маленькое. Но настоящее.

Дома было пусто. В тишине вновь появился звон — глухой, невидимый, изнутри. Он сел на диван и закрыл глаза. Светлана. Всегда приходит неожиданно. В её голосе была музыка, в движениях — свет. Но теперь всё это осталось в стенах. Он не мог выбросить ни одной её вещи. Даже чашку, из которой она пила чай. Даже старую книгу с заломанным корешком.

Он слышал, как Анна отговаривает его от этого. «Паш, ты не живёшь, ты в музее ходишь». Но она не понимала. Эти предметы — единственное, что ещё дышало её дыханием.

В два часа дверь тихо открылась — Анна, с сумкой и её неотъемлемым «уставшим лицом». Старшая сестра, вечно правильная, вечно строгая. Но сегодня в её взгляде было не осуждение, а усталость и тревога.

— Привет. Принесла тебе плов и человеческий хлеб. — Она поставила сумку на кухонный стол. — И витамин D. Ты как тень.

Он пожал плечами.

— Всё как всегда, — сказал он. — Утром Лизе снилась Света. Она хочет к маме.

Анна молча разложила плов по тарелке. Потом подошла и положила руку ему на плечо.

— Ты не обязан быть железным. Но ты обязан быть живым. Ради Лизы. Ради себя.

Он промолчал.

Вечером, когда квартира вновь опустела, Павел пошёл в мастерскую. Пахло краской, пылью и чем-то родным. Он провёл пальцами по краям мольберта. Его работы — молчаливые свидетели боли. Он знал, что прячется в каждом мазке. Прежний он — ушёл вместе с ней.

Он достал новый холст. Взял карандаш. Не думая, не борясь — начал рисовать. Не Светлану. Не лицо из памяти. Он не знал, откуда пришёл этот образ — просто пальцы сами начали двигаться. Линия за линией, контур за контуром. Когда он отступил, на холсте проступили знакомые черты.

Вика.

Не фотографическая точность, нет. Но узнаваемо. Её шея, мягкая линия скул, прищур взгляда, будто всматривается в тебя сквозь лёгкую иронию. Он смотрел и не верил, что это вылилось из его руки. Не по воле, а будто само.

Он убрал карандаш, встал, вышел из мастерской и направился в ванную. Открыл кран, умываясь с остервенением, словно хотел смыть не грязь, а сомнение. Вика. Она ведь рядом. Каждый день. Она не спрашивает, не давит. Просто держит галерею — и его.

Когда он вернулся в комнату, экран телефона мигнул.

Вика: «Паша. Всё хорошо? Сегодня ты какой-то… не здесь. Если хочешь поговорить — я рядом. Всегда была.»

Он не ответил. Но смотрел на сообщение долго. А потом — на рисунок. Впервые за пять месяцев внутри не было вины. Была... тишина. И надежда.

Глава 4. Галерея призраков

Галерея пахла лаком, пылью и временем. Павел стоял у входа, держа ключ в ладони, будто сомневался, стоит ли поворачивать. За стеклом виднелись знакомые силуэты картин, их немое ожидание. Он уже открыл двери для публики, но сам не чувствовал себя её хозяином. Галерея, казалось, жила своей жизнью — без него, без Светланы, без того, кем он был.

Он повернул ключ и шагнул внутрь. Стук подошв отдался гулом в пустом пространстве. Свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на стены золотыми полосами. Воздух был прохладным, и каждое движение отзывалось эхом. Он всегда гордился этим пространством — белыми стенами, натянутыми тросами, идеально выставленным светом. Теперь же казалось, что галерея дышит по-другому — тише, как будто затаилась, подстроившись под его тишину.

Вика уже была на месте. Сидела за стойкой администратора, пролистывая что-то на планшете. Услышав шаги, подняла глаза и улыбнулась — осторожно, без давления. Улыбка её была той самой — тёплой, немного кривой, которую он всегда замечал ещё в те времена, когда Светлана казалась вечностью.

— Доброе утро, — сказала она.

— Привет, — ответил Павел, избегая взгляда.

Он прошёл мимо, словно по воде, и исчез в подсобке. Там он прислонился к стене и прикрыл глаза. Его сердце било неравномерно — не от страха, но от внутреннего напряжения. Эта галерея — его дитя, его крепость. Но сегодня она была как дом, в котором больше не живут.

Он увидел на полке чашку, из которой Света когда-то пила кофе. Обычная, белая, с трещиной на ручке. Он не выбросил её, не смог. В его мире осталось слишком мало того, что можно было бы назвать постоянным. Остальное — пыль, которая оседает на жизнь.

Когда он вышел обратно в зал, Вика уже расставляла новые каталоги. На ней было светлое платье, волосы собраны в низкий пучок. Её движения были плавными, как у человека, который знает: любое неосторожное слово может разрушить хрупкое равновесие. Её мягкость выводила Павла из равновесия, но и придавала странную форму покоя, в котором он мог дышать, не замечая, как.

— Сегодня ожидается пара клиентов. Один коллекционер из Москвы. Помнишь его — Пётр Сайкин? — сказала она, не поднимая глаз.

— Пусть смотрит. Но без комментариев от меня.

— Поняла.

Он прошёл по залу. Картины висели ровно, чётко. Почти все — её лицо. Светлана в разных состояниях, ракурсах, эмоциях. Он не мог рисовать ничего другого. Каждый мазок — как удар. Но и как дыхание. Он знал, что это нездорово. Но знал и то, что не может иначе. Снова и снова он писал её: в тени, на солнце, спящей, просыпающейся, смеющейся, с застывшей болью в глазах. И каждый раз надеялся, что, может, это — последнее.

Через час пришёл Сайкин. Высокий, лысеющий мужчина в длинном сером пальто. Окинул галерею опытным взглядом, прошёлся вдоль стен, задержался у одного холста — Светлана в движении, будто идущая сквозь дождь. Работа, которую Павел написал в первые недели после её смерти. Там, где мазки были слишком грубы, почти насильственны. Там, где глаза смотрели мимо зрителя.

— Прекрасный мазок, — сказал он. — Живая. Буквально дышит. Сколько вы хотите за неё?

— Она не продаётся, — резко отрезал Павел, подойдя ближе.

— Это же выставочная работа, верно? — удивился Сайкин. — Я предложу хорошую цену.

— Я сказал, она не продаётся.

Неловкая пауза. Вика подошла, извинилась за «недопонимание», предложила кофе. Сайкин побрел к следующему залу, тихо покачивая головой.

Когда он ушёл, Павел опустился на скамью. Вика молча поставила перед ним чашку чая. Он не поблагодарил. Только вцепился пальцами в края скамьи.

— Это не просто картины. Я понимаю, — мягко сказала она.

— Нет, ты не понимаешь, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты не жила с человеком, которого больше нет. Не ложилась с ним спать, не слушала, как он смеётся. А теперь его лицо смотрит на тебя со стен.

— Я просто хотела помочь.

Он ничего не ответил. Её доброта раздражала и спасала одновременно. Он боялся, что если позволит себе ответить, распадётся. Прямо здесь, на этой скамье. Рассыплется, как пыль с багета старой рамы.

Позже в галерею заглянул Давид. Всё такой же: в чёрной кожанке, с двухдневной щетиной и вечно полурассеянным взглядом.

— Здорова, брат, — сказал он, хлопнув Павла по плечу.

— Давид. Ты как всегда — неожиданно.

— Я же чувствую, когда тебе хуже обычного. Это как давление перед дождём.

Они вышли на задний двор галереи, где стояла старая лавка. Давид закурил. Пахло сырой древесиной и глиной — кто-то рядом делал ремонт. Солнце садилось, оставляя мягкий розовый свет на стенах домов.

— Ты выглядишь, как будто тебя таскает грузовик каждую ночь.

— Я не сплю, — честно сказал Павел.

— И не живёшь. А ведь должен. У тебя есть дочь. Есть друзья. Есть талант.

Павел молчал. Давид выдохнул дым и посмотрел на него пристально.

— Знаешь, я однажды прочёл, что горе — это любовь, у которой нет выхода. Может, тебе стоит дать ей выход?

— Как?

— Не знаю. Может, начать говорить. Или писать. Или позволить кому-то быть рядом.

Вечером, когда галерея опустела, Павел остался один. Он прошёлся между залами, выключая свет. Потом вернулся в кабинет, сел за стол. Взял лист бумаги. Пальцы дрожали, но он начал писать.

Света,

Сегодня мне снилась ты. Мы шли по пустому городу, держась за руки. Ты смеялась, как раньше, а потом сказала: «Ты всё ещё там, где я тебя оставила». Я проснулся — и понял, что ты права.

Я пытаюсь. Правда. Но здесь темно без тебя. Всё внутри будто затоплено.

Вика заботится обо мне. По-своему. И Лиза... она — всё, что осталось от света. Но я сам стал тенью.

Я не хочу, чтобы Лиза росла с тенью.

Он остановился. Бумага дрожала в руках. Потом он медленно сложил письмо и спрятал его в ящик. Он не был готов отпустить. Пока — нет.

А галерея жила. Внутри неё, среди картин, шагов и памяти, начинал звучать шёпот чего-то нового. Но Павел ещё не слышал его. Пока — нет.