Портрет неизвестной дамы в красном

Портрет неизвестной дамы в красном

Говорят, музеи — это дома мёртвых вещей. Виктор Аркадьевич Соколов с этим не соглашался, но вслух не возражал. Двадцать лет смотрителем приучили к тому, что лучшие разговоры это те, которые происходят внутри.

Снаружи он говорил мало. «Просьба не фотографировать со вспышкой». «Уважаемые посетители, до закрытия осталось пятнадцать минут». «Руками не трогать». Вот, собственно, и весь его публичный репертуар. Зато внутри у него шли настоящие лекции, дискуссии, иногда целые симпозиумы: о природе света у Вермеера, о том, почему фламандцы так любили изображать разрезанные лимоны, о том, что искусствоведы как всегда немного переусердствовали.

Галина Степановна всё это знала. За тридцать два года совместной жизни она научилась читать его молчание так же легко, как другие читают книги. Когда он возвращался домой и молчал за ужином особым образом, чуть приподняв левую бровь, она говорила: «Опять с японцами был скандал?» И была права. Когда молчал по-другому, расслабленно, с едва заметной улыбкой, она говорила: «Привезли что-то новое?» И тоже была права.

Три года назад Галина Степановна умерла. Тихо, как умирают хорошие люди: не создавая лишних хлопот, предупредив заранее, успев сказать всё, что считала важным. А важного, как выяснилось, накопилось немало, они проговорили последние два месяца почти не замолкая, что было для них обоих непривычно и странно, и немного похоже на то, как наспех дочитывают книгу, зная, что скоро придётся её вернуть.

После этого Виктор Аркадьевич стал говорить ещё меньше. Просто некому было отвечать.

Стрела Амура настигла его в среду, в без четверти два, в зале фламандской живописи, куда экскурсии заходили редко, а одиночные посетители и того реже.

Он стоял у высоченного арочного окна, смотрел, как ноябрьский дождь неторопливо размазывает город в акварель, как растворяются контуры домов и фонарей, как мир за стеклом становится похожим на незаконченную картину и вдруг почувствовал на себе взгляд.

Обернулся.

В зале было пусто. Только она.

Портрет неизвестной дамы в красном. Фламандская школа, предположительно XVII век, масло, холст, инвентарный номер Ж-441. Виктор Аркадьевич знал её двадцать лет, здоровался с ней, как и с другими портретами утром, прощался вечером. Смотрел каждый день.

Но сегодня что-то было иначе. Она смотрела на него из-за трёх с половиной веков с тем особенным выражением, которое Виктор Аркадьевич за двадцать лет так и не сумел окончательно классифицировать. Не грусть и не радость. Не кокетство и не строгость. Что-то среднее или что-то совершенно отдельное, для чего в русском языке пока не придумали подходящего слова. Выражение человека, который знает про тебя что-то важное. Что-то, чего ты сам про себя не знаешь. И не торопится говорить, потому что ты ещё не готов это услышать.

Красное платье на тёмном, почти чёрном фоне горело как уголь в золе, как последний закат перед долгой зимой, как слово, которое вертится на языке, но которое почему-то никак не решаешься произнести вслух.

Виктор Аркадьевич сделал то, чего не делал никогда ранее… подошёл вплотную. Настолько близко, что музейные инструкции, которые он сам же зачитывал посетителям, были бы нарушены. В стекле, которым была закрыта картина, отразился он сам, размытый, наложенный поверх неё, как двойная экспозиция. Немолодой мужчина с залысинами и чуть сгорбленными плечами. Почти прозрачный на фоне её красного платья.

Сердце ёкнуло.

— Добрый день, — сказал он вслух.

Портрет молчал. Она смотрела на него с тем особенным молчанием, которое лучше многих слов. Виктор Аркадьевич отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Вернулся на своё место у окна. Дождь за стеклом продолжал размывать город. Всё было как обычно.

Только что-то тихо, почти незаметно изменилось..

Подготовка к свиданию заняла ровно неделю и была сопряжена с такими душевными муками, которые Данте, будь он знаком с тихим бытом провинциального музея, непременно включил бы в отдельный, особо изощрённый круг ада.

Во-первых, нужно было придумать повод остаться после закрытия.

Это было технически несложно, но требовало некоторой изобретательности. Просто так задерживаться в музее смотрителю не полагалось, это нарушало протокол охраны. Виктор Аркадьевич думал два дня и в итоге сказал завхозу Борисычу, что в зале Русской живописи что-то скрипит по ночам и надо бы проверить. Борисыч посмотрел на него с лёгким подозрением, за столько лет Соколов никогда не проявлял интереса к ночным скрипам, но ключ всё же дал. Репутация, нажитая честным трудом, была потрачена не зря.

Во-вторых, нужен был подарок.

На этом Виктор Аркадьевич завис капитально, на трое суток. Цветы он отмёл в первый же день: нести букет через весь музей мимо охранника Феди было решительно невозможно без объяснений, а объяснения в данном случае были совершенно исключены. Коробку конфет тоже: казалось легкомысленным и немного обидным, как будто он не понимает, с кем имеет дело. Каталог выставки слишком профессионально, почти оскорбительно.

В итоге, на третьи сутки раздумий, он купил гранат. Один, крупный, тёмно-красный, с кожурой такого оттенка, который художники называют кармином. Гранат лежал в его ладони, как маленькое тяжёлое яркое солнце, которое забыло зайти за горизонт.

Уже выходя от кассы, он понял, что выбрал гранат потому, что Галина любила гранаты. Остановился посреди овощного отдела. Постоял. Подумал о том, что это, наверное, неправильно, приносить одной женщине подарок, потому что его любила другая.

Потом подумал, что, может, это и есть единственный способ начать ходить на свидания, начать с того, что знаешь. Поэтому гранат он не вернул.

В-третьих, нужно было решить, что надеть.

Виктор Аркадьевич провёл перед зеркалом в прихожей двадцать три минуты, он даже засёк время. Синий свитер против серого. В сером он был похож на облако, большое, нейтральное, ни к чему не обязывающее. В синем, просто на немолодого мужчину с аккуратными руками и прямой спиной. Это казалось правдивее. Он выбрал синий.