Послание из прошлого

Глава 1

Надежда доставляет нам большое удовольствие, но это удовольствие столь интенсивно потому, что будущее, которым мы распоряжаемся по своей воле, предстает одновременно во множестве форм, одинаково заманчивых и одинаково возможных. Но самое желанное может осуществиться лишь ценой утраты чего-то другого, ценой больших потерь. Идея будущего, чреватого бесконечными возможностями, богаче самого будущего. Вот почему в надежде больше прелести, чем в обладании, во сне – чем в реальности.

– Анри Бергсон

***

ВРЕМЕНИ НЕТ, А ТЫ ЕСТЬ

(надпись на стене дома)

1

2010 год

Виктор открыл старую дверь квартиры на третьем этаже четырехэтажного дома и прислушался. Никого. Тишина. Он постоял на пороге, не решаясь пройти внутрь. Провел пальцами по растрескавшийся дерматиновой обивке. Шершавая поверхность была удивительно знакомой и даже какой-то теплой.

Он сделал шаг вперед. Взгляд автоматически скользнул в угол коридора – здесь всегда лежал потрепанный кожаный мяч, который ежевечерне и до потери пульса под сенью огромных раскидистых дубов гоняли с пацанами во дворе.

Мяча не было. Толстый слой пыли на полу дрогнул от сквозняка – пылинки взлетели и закружились в бешеном вихре. Яркий прямой луч солнца, падающий под углом из кухни, выглядел нарядным и даже праздничным. Он сильно диссонировал с общим видом помещения – бедным и каким-то невыразимо печальным.

Дом. Родной дом. Наконец то он здесь... Виктор вздохнул. Позади едва слышно хрустнул половик и в дверном проеме показалось сморщенное лицо маленькой старушки. Виктор оглянулся и вздрогнул. По его спине пробежали мурашки.

Не то чтобы он боялся кого-то встретить, в этой жизни он уже перестал бояться… но…лицо женщины, до боли близкое и знакомое, поразило его до глубины души.

– Витя… – тихо сказала женщина. – Это ты, Витенька?..

Женщина охнула и прислонилась к косяку.

– Господи, – прошептала она. Слезы побежали по ее щекам, и Виктор почувствовал, как сердце его сжалось.

– Тетя Оля… – тихо сказал он. – Это я…

Она поставила железное ведро на пол.

– А я вот прибрать на площадке решила... смотрю, дверь открыта... Маша… Мария Павловна… не дождалась… Господи, Витенька… как же так…

Он подошел к ней и мягко обнял. В горле стоял ком.

– Простите меня… тетя Оля…

Она по-старушечьи всхлипнула, немного отстранилась, покачала головой.

– Да за что же, родненький… от тюрьмы, да от сумы… Жаль, Машенька не дождалась сыночка. Ты даже не представляешь, как она ждала…Витя...

– Приговор отменили, – сказал он сухо. – Дело отправили на новое расследование по вновь открывшимися обстоятельствам…

– Она до последнего верила, что ты не убивал. Не мог этого сделать…

Виктор покачал головой и отвернулся, чтобы тетя Оля не увидела его мокрых глаз.

– Кроме нее никто не верил, – тихо сказал он. – Даже адвокат говорил, признайся, скостят срок…

Тетя Оля, которую Виктор помнил, как женщину властную, дородную, но вместе с тем, сердечную, теперь будто высохла, съежилась, сжалась. Виктор всегда немного побаивался ее и периодически был тянут за уши за то, что таскал яблоки с ее дерева под окном. Она была бездетной и незамужней – всю жизнь, сколько он себя помнил, работала директором столовой неподалеку.

– Спасибо вам, тетя Оля, – Виктор посмотрел на ее заплаканное лицо и чуть улыбнулся. – Спасибо, что были с мамой до конца.

Она чуть качнула головой и сжала его кисти в своих сухих костлявых ладонях.

– Ты останешься теперь или…

Виктор покачал головой.

– Пока не решил, – сказал он.

– Ну иди… – кивнула она на открытую дверь, за которой в солнечном вихре парили невесомые пылинки. – Иди…

– Я обязательно загляну к вам... попозже.

До полудня Виктор убирал в квартире, проветривал, стирал шторы, мыл пол, чистил плиту и драил окна. Когда руки дошли до шкафа – огромного довоенного шифоньера из красного дерева, невесть как очутившегося в их квартире, он уже подустал, однако решил не откладывать.

С трепетом он коснулся платьев и одежды матери – вещи висели на плечиках, чистые, опрятные, они будто бы ожидали, что их хозяйка вот-вот вернется. Кофточки, вышитые бисером, блузки, серый деловой костюм, который она одевала на работу, несколько юбок – едва уловимый запах любимых маминых духов «Красная Москва» заставил его вздрогнуть и обернуться. В комнате он был совершенно один.

Виктор потянул за ручку и выдвинул большой ящик в самом низу шкафа. Он был забит фотоальбомами, инструкциями к разной технике, лампочками накаливания, мелкими хозяйственными принадлежностями и прочими житейскими мелочами. Многие из этих вещей он хорошо помнил. Например, эти изогнутые ножницы, которыми он чуть не оттяпал себе полпальца в три года. Или синяя лампа, которой ему грели уши, когда те болели. Виктор с удивлением обнаружил, что сама лампочка до сих пор цела и невредима. Сколько же лет прошло? Больше тридцати...

На дне ящика он обнаружил красную картонную коробочку с овальным логотипом «СЛАВИЧ» и надписью: «Лента магнитная ТИП А 4409-6Б», покрутил ее в руках, потом повернул боком и оттуда вывалился странный предмет, назначения которого он сразу не вспомнил, а когда узнал, то невольно улыбнулся. Матовая пластиковая катушка с измятой на конце тонкой коричневой пленкой.

Конечно же, это была магнитофонная бобина. Таких уже давным-давно не делают, и никто их не использует. Откуда она у матери и что на ней записано? Было бы интересно послушать. Виктор не помнил, чтобы у них когда-нибудь был магнитофон. Возможно, запись сделал отец перед отправкой в Афган. С войны Алексей Петрович не вернулся.

Виктор помнил отца смутно, скорее его образ, запах, добрые сильные руки…

Он отложил бобину, попытался продолжить уборку, но лежащая на подоконнике магнитофонная пленка притягивала взгляд словно магнит.

– Что же там может быть? – вслух спросил он, но никто ему не ответил. Мать никогда не рассказывала про эту пленку.

Глава 2

1984 год

Солнце уже встало. Его прямые яркие лучи просвечивали небольшую комнату насквозь и упирались в стену, оклеенную зелеными обоями с мелким витиеватым рисунком. На стене висел календарь с фотографией группы бегущих по стадиону мужчин в белых трусах и такими же белыми квадратами с номерами на груди. Витя знал эти номера наизусть: «264», «252», «54», «34», «23» и, конечно, же, бегущего широким шагом, целеустремленного, упорного бегуна под номером «1».

Широким жирным шрифтом заголовок повыше фотографии гласил: «Календарь Спорт. 1984». Внизу, совсем мелкими буквами следовали выходные данные: «Издательство политической литературы. Москва, 1984 год. Тираж 1 млн. экз.»

Разглядывая календарь, Витя постоянно воображал себя на месте бегунов. Кем бы он хотел быть – первым номером или двести шестьдесят четвертым, – который, кажется, имел все шансы не только догнать первого, но и победить. Чувствовалась в этом человеке какая-то сила, напор, вера в победу, несмотря на далеко не лучший доставшийся ему номер. Но что поделать? На всех первых номеров не наберешься, да и сам факт обладания таким явно накладывал на бегуна дополнительные обязательства, заставлял рвать жилы. А двести шестьдесят четвертый был чем-то похож на папу.

Витя потянулся, вскочил, кинулся к столу, чтобы успеть собраться в школу, но по пути вспомнил, что вчера начались летние каникулы и никуда бежать не нужно! Можно заняться блаженным ничегонеделанием!

Он вдруг вспомнил вчерашний вечер, вспомнил буквально все, что произошло: как вытащил из кладовки магнитофон, с трудом водрузил его на стол (все же, почти четырнадцать килограммов веса!), заправил бобину, вставил штекер микрофона в гнездо… Закрыл глаза и представил, что с папой ничего не случилось, он где-то далеко-далеко сейчас – в горячих песках, в окружении высоких гор, и он еще жив… ждет его сообщения…

Дрогнувшим голосом, абсолютно уверенный, что послание дойдет до адресата, Витя начал говорить:

– Если ты меня слышишь…

И с каждым словом вера в чудо росла, крепла, будто бы слова, сказанные в микрофон и записанные на магнитную пленку, не оставались в этой же комнате, но, преодолевая стены, расстояния и время – обретали огромную, почти бесконечную силу, разлетаясь во все уголки вселенной подобно не знающим преград космическим нейтрино.

Когда Витя нажал кнопку «Стоп», на него нахлынуло полное истощение, он чувствовал себя выжатым как лимон, словно написал сложную контрольную работу. Мальчик встал, сходил на кухню, налил из-под крана воды и выпил не отрываясь. Вкусная, свежая, чистая вода прояснила голову.

А вдруг не записалось? – проскочила тревожная мысль. Он взглянул на стрелки железного будильника «Слава», стоящего на столе.

Вот-вот должна была прийти с работы мама – она запрещала ему даже прикасаться к отцовскому магнитофону – слишком тот был дорогой и тяжелый, но Витя все равно, рискуя свободой, доставал из огромного шкафа агрегат, вынимал из шуфлядки под шкафом бобины и слушал…

Он ринулся в комнату, отмотал запись и с замиранием сердца, вслушиваясь в звуки за входной дверью, включил воспроизведение.

Из колонки раздался взволнованный детский, его собственный голос, – сначала дрожащий, но с каждым словом этот голос креп, набирал силу и уверенность… Запись закончилась и его рука уже потянулась, чтобы нажать кнопку «Стоп», когда колонка поперхнулась, послышался треск и, к своему удивлению, он услышал странный, незнакомый, но вместе с тем будто бы не раз слышанный им мужской баритон:

– Я тебя слышу, – сказал мужчина, явно волнуясь. – Я тебя слышу. Ты не один. Я с тобой, здесь…

Витя отпрянул от магнитофона – так неожиданно прозвучал незнакомец. Он знал эту бобину очень хорошо, прежде чем записывать на нее что-либо, он десять раз переслушал ее шипящую тишину, чтобы не дай бог не стереть новой записью папин голос или что-нибудь важное. Он был уверен, что никакого голоса там и в помине не было.

– Что же это? – прошептал Витя, дрожа от испуга. – Неужели… неужели его кто-то услышал? Неужели сигналы из микрофона не просто записываются на пленку, но еще и летят куда-то далеко-далеко, как он себе и представлял?

Есть только один способ проверить, – подумал он, протягивая дрожащую руку к красной кнопке «Запись».

На первом этаже подъезда хлопнула входная дверь, по лестнице застучали каблучки – это была мама. Он узнал бы ее поступь из тысячи других шагов.

– Быстрее, быстрее! – опрокинув кружку с водой, он нажал кнопку записи. Нужно еще успеть собрать магнитофон и спрятать в шкаф!

Трясущимися руками он придвинул микрофон.

– Ты кто? – Витя едва сдерживал дрожь в голосе. – Ты кто? Ты меня слышишь? Ты меня правда слышишь?

В замочной скважине провернулся ключ. Верхний замок. Потом нижний. У него есть секунд пятнадцать-двадцать.

Витя остановил запись, вытянул шнур питания из розетки, нацепил крышку на корпус магнитофона и кряхтя, стащил его со стола. Аппарат отказывался влезать в шкаф, цепляясь то за мамин плащ, то за одеяло на дне, то за постельное белье. С громадным трудом он запихнул его внутрь в тот самый момент, когда дверь отворилась и мама с порога сразу же позвала его:

– Витя! Вить! Ты дома?

Запыхавшись, он перевел дыхание и откликнулся:

– Дома, мам… сейчас…

Кое-как задвинув дверцу шкафа, он схватил майку и промокнул разлитую на столе воду. Не должна заметить.

– Ну, где ты там? Иди возьми сетку, тяжело…

Витя побежал в прихожую, обнял маму, взял сетку с продуктами и понес на кухню.

– Как день прошел? – спросила мама. – А почему ты не на улице? – удивилась она. – Максим гуляет, спрашивал, где ты…

– Я?.. – судорожно соображая, подал он голос из кухни. – Я… зачитался…

– Так я и думала, – сказала она. – Жюль Верн?

– Ага!

– Ты слишком много читаешь. Делай перерывы, а то зрение сядет. Иди, в мяч с ребятами поиграй.

– Да, мам, иду!

Он разгрузил сетку, выскочил из кухни, натянул кеды и чмокнул ее в щеку.