После. До него.

Пролог.

В современной Москве статус уже давно перестал быть вопросом крови или старых связей из девяностых. В этом городе, где амбиции пульсируют в ритме бешеного техно, а кофеин в крови заменяет сон, главный пропуск в элиту — это диплом МГУ.

Главное здание на Воробьёвых горах возвышается над городом, как неземная крепость из стекла, гранита и чистого тщеславия. Его золотой шпиль — это маяк. Он виден почти из любой точки центра, напоминая тебе каждую секунду: либо ты здесь, либо ты за бортом этой жизни. Москва шумит внизу — пробки по Ленинскому, неон Тверской, огни Патриарших, — а здесь, наверху, всё ещё кажется, что можно подняться над этим безумием.

Мой марафон начался ещё в девятом классе. Репетиторы, бесконечные конспекты, литры мятного чая и мамин голос, ставший моим внутренним монологом. Она не просто хотела моего поступления — она строила на моём будущем фундамент собственной несбывшейся мечты. Каждый вечер она садилась на край моей кровати и повторяла тихо, почти молитвенно: «Ты не просто поступишь, Аврора. Ты будешь блистать». В её глазах я видела отражение того самого шпиля — острый, холодный, недосягаемый. Для неё МГУ был билетом в мир «Vogue» и тихого реванша. Для меня — долгом, который я обязана была выплатить кровью, потом и всеми своими «хочу».

Тот сентябрь был пропитан запахом мокрой земли, дыма от костров в Нескучном саду и предвкушением чего-то неизбежного. Я шла мимо главного здания, щурясь от низкого солнца, мимо студентов, которые уже жили в этом огромном каменном организме. На плече висела мягкая кожаная сумка, кашемировое пальто нежно обнимало плечи, а новые ботинки ещё непривычно поскрипывали по мокрым плитам. Москва в те дни пахла мокрым асфальтом, дымом от листьев и дорогим кофе из кофеен на Ленинском. По вечерам огни центра отражались в реке, а ветер с Воробьёвых нёс холод, который пробирал даже сквозь тёплое шерстяное пальто. Город казался огромным, живым и равнодушным — он принимал тебя только если ты готов был отдать ему часть себя. Я чувствовала себя крошечной точкой на фоне этого величия, но внутри росло опасное, почти наркотическое чувство: «Москва теперь моя». Или я — её.

Я быстро поняла: МГУ — это не лекции. Это отдельная экосистема со своими неписаными законами и иерархией, где коридоры старого корпуса хранят запах старого паркета и чужих амбиций, а библиотека на Воробьёвых горах работает допоздна, словно не веря, что кто-то сюда действительно приходит учиться. Первые месяцы были сплошным эстетическим кайфом: жаркие споры на семинарах, вечерняя Coffeemania на Воробьёвых, где за окнами медленно гаснет свет над Москвой-рекой, и сторис в ВК на фоне шпиля, которые мы лепили, словно пытаясь доказать самим себе — мы существуем, мы здесь.

По утрам, проходя через парк в тёплом шерстяном пальто, я наблюдала за другими. Смех в свободных оверсайз-свитерах, небрежно накинутых шарфах, лихорадочное повторение билетов. В этом воздухе витало пьянящее ощущение свободы. Но всё это было лишь прелюдией.

Знакомство с Мией взорвало мой тихий мир. А её компания… они выглядели так, будто сошли с полотен современных художников. Небрежная роскошь, ироничные полуулыбки и вместо методичек — современные книги: «Нормальные люди» Салли Руни с загнутыми страницами, «Моя тёмная Ванесса» в мягкой обложке, тяжёлая «Бесконечная шутка» Уоллеса и иногда «Красная таблетка» Курпатова, которую они цитировали между коктейлями. Пальто из плотной шерсти идеального кроя, платья с тонким дерзким силуэтом и этот особый взгляд — людей, которым уже ничего не нужно доказывать. Они обсуждали токсичные отношения и кризис идентичности так легко, будто это был новый сезон любимого сериала. Я наблюдала за ними с безопасного расстояния, пока не решила, что тоже хочу чувствовать эту лёгкость. «А почему, собственно, нет?» — спросила я своё отражение в витрине, не зная, что этот вопрос станет первой трещиной в моей броне и началом моего конца.

Именно тогда в мою жизнь ворвался он.

Ратмир.

Одно имя — и перед глазами вспышки, которые я до сих пор не могу погасить. Его смех, вибрирующий в гулких коридорах старого корпуса. Запах чёрного кофе, корицы и его потрясающий парфюм. С первой встречи он не просто вошёл в мою жизнь — он вытеснил из неё всё: планы на научку, мамины надежды, даже крупицы моего собственного «Я». Я ещё не знала, что некоторые люди приходят не для того, чтобы любить. Они приходят, чтобы переписать тебя заново. Его присутствие было как глоток дорогого алкоголя — сначала тепло разливается по телу, а потом внезапно начинает жечь изнутри. Я улыбалась, когда он появлялся в коридоре, и не замечала, как постепенно перестаю узнавать себя в отражении витрин.

Москва вдруг превратилась в кино в разрешении 4К. Долгие прогулки по Патриаршим, где чёрная вода отражает огни ресторанов. Его чёрный Gelandewagen, в котором кожаный салон пахнет властью и опасностью. Мы улетали в Барвиху, чтобы слушать тишину сосен, а через час врывались в неоновое безумие Davai Lama или Gazgolder. Бит, от которого дрожат рёбра, коктейли в Happy End, и Ратмир, который в три часа утра накидывал на мои плечи своё тяжёлое шерстяное пальто и шептал:

— С тобой Москва мне кажется другой.

Я тонула в этой свободе. Мамины сообщения «Не забывай об учёбе, солнышко» оставались непрочитанными, пока я выбирала между строгим платьем и чем-то облегающим, вызывающе откровенным. Ратмир сорвал с меня все рамки, но я не заметила, как вместе с ними он начал медленно, почти нежно, сдирать и мою кожу.

МГУ с его мраморными лестницами — суровый свидетель. Он учит не только истории или праву, он учит смотреть в зеркало без фильтров. А Москва внизу продолжала жить своей жизнью: шумела пробками, сверкала неоном, манила огнями Патриарших и тихо, почти ласково, пожирала тех, кто слишком сильно в неё поверил.

Если бы я знала, чем закончится эта игра… В те ночи, когда его взгляд заменял мне кислород, я бы крикнула: «Да, я бы прошла это снова!». Потому что это были единственные месяцы, когда я чувствовала себя по-настоящему живой. Но в тихие вечера, когда я сижу в Aist с бокалом негрони, собирая себя по кускам, ответ уже не кажется таким однозначным.

Часть 1.

Август в Москве в этом году был упрямым. Он цеплялся за лето из последних сил, но осень уже просачивалась сквозь щели закрытых окон, принося запах влажного асфальта, остывающей земли и первую горьковатую ноту палой листвы. По утрам трава серебрилась изморозью, а старые клены во дворе начали желтеть, словно шептались между собой: завтра всё изменится.

Завтра — сентябрь. Мой личный «нулевой километр». День, который я ждала три последних года, зубря ночами и глотая литры мятного чая под мамино «ты должна блистать».

Я стояла перед зеркалом дольше обычного, разглядывая девушку, которая ещё не знала, какой станет через несколько месяцев. Серое платье сидело идеально — строгий крой, безупречная посадка, как вторая кожа. Мама называла его «инвестицией в репутацию». Сверху я накинула тонкий мягкий кардиган, а на ноги выбрала лаконичные лодочки: впереди меня ждали километры мраморных лестниц и гранитных аллей Главного здания.

Пальцы едва заметно дрожали, когда я поправляла тонкую серебряную цепочку — бабушкин талисман, который она когда-то надевала на свои первые серьёзные экзамены. — Ты справишься, Аврора, — прошептала я отражению. Голос звучал уверенно, но глаза выдавали правду. — Это просто университет. Просто МГУ.

Но внутри всё сжималось от странного, головокружительного коктейля страха и восторга. Хочу ли я на самом деле блистать? Или мне просто хочется наконец-то вдохнуть полной грудью — без чужих ожиданий, без этой вечной правильности, которую я тащила на себе с девятого класса? А вдруг там, за высокими гранитными стенами, я окажусь всего лишь серой тенью среди ослепительно уверенных в себе людей? Или, что ещё страшнее, вдруг я сама перестану узнавать себя в этом новом зеркале?

В голове невольно всплыли бесконечные вечера с репетиторами. Репетитор Елена Петровна — строгая, с тонкими губами и вечным красным маркером в руке — заставляла меня переписывать работу по обществознанию по пять раз, пока фразы не начинали звучать «как у настоящей отличницы МГУ». Потом был молодой аспирант по математике, который приходил по вторникам и пятницам, пах кофе и усталостью и тихо повторял: «Аврора, ты умная девочка, но тебе не хватает дерзости». Я сидела до трёх ночи, зубрила, конспектировала, пила литрами мятный чай и чувствовала, как вместе с знаниями во мне что-то медленно сжимается. Каждый балл, каждый похвальный отзыв были не просто оценкой — они были кирпичиками в фундамент маминой несбывшейся мечты.

Перед тем как спуститься, я в последний раз обернулась к своей комнате. Это было прощание. Я медленно прошлась взглядом по стенам, которые знали меня лучше, чем кто-либо. Вот полка с потрёпанными учебниками и конспектами, исписанными до последней строчки. Вот мягкий плед, под которым я просиживала ночи перед ЕГЭ. Вот старый плюшевый медведь на подоконнике — единственный свидетель тех моментов, когда я тихо плакала от усталости и страха, что не потяну. Здесь пахло моим детством, мятным чаем, бумагой и тихой безопасностью. Завтра всё это останется позади. Комната превратится в музей моей прежней жизни, а я шагну в новый мир, где никто не будет знать, сколько труда стоила эта «идеальная» Аврора.

Я провела пальцами по корешкам книг, вдохнула знакомый запах и тихо прошептала: — Спасибо. Я вернусь… другой.

Внизу меня ждал Ден. Светлая футболка красиво оттеняла его голубые глаза, волосы были аккуратно уложены. На столе стоял букет белоснежных роз, а в воздухе витал его новый парфюм — свежий цитрус с древесной горчинкой. Он вскочил, как только я вошла, и сразу обнял меня — крепко, привычно, по-домашнему. На секунду я зажмурилась, впитывая этот знакомый запах. Но в этот раз объятие показалось чуть короче, чем обычно, а его сердце билось слишком спокойно рядом с моим, которое колотилось как сумасшедшее.

— Привет, студентка, — улыбнулся он своей открытой мальчишеской улыбкой, отстраняясь и разглядывая меня с головы до ног. — Выглядишь солидно. Настоящая будущая элита МГУ. Я даже немного завидую.

Я улыбнулась в ответ, но улыбка вышла немного натянутой. Ден всегда умел разрядить обстановку, всегда был рядом — надёжный, предсказуемый, как утренний кофе. Он был частью моей жизни столько лет, что я уже не представляла, как будет без его «не дрейфь, Аврора». И всё же сегодня это «не дрейфь» звучало как-то… слишком безопасно.

— Спасибо, — тихо сказала я, поправляя выбившуюся прядь. — Без тебя бы я точно не справилась с этими последними месяцами. Ты же знаешь… все эти ночи, когда я звонила тебе в панике из-за тестов.

Ден мягко взял меня за руку, его ладонь была тёплой и сухой.

— Эй, ты сама всё сделала. Я просто был рядом и держал за руку. А теперь представь: в следующем году я тоже туда поступлю. Будешь меня встречать у шпиля с кофе? Я буду твоим личным первокурсником, а ты — моей умной и красивой кураторшей. Представь, как мы сидим в Coffeemania на Воробьёвых, ты объясняешь мне матешу, а я приношу тебе латте на миндальном и делаю вид, что всё понимаю.

Он засмеялся своей лёгкой, заразительной смешинкой, и на мгновение мне стало тепло и спокойно. Но где-то глубоко внутри уже шевельнулось странное чувство — будто эта картинка будущего с Деном уже не совсем моя. Словно я уже начала отрываться от этой уютной, правильной жизни.

— Договорились, — ответила я, сжимая его пальцы чуть сильнее, чем нужно. — Только без поблажек. МГУ — это не школа. Там всё по-взрослому.

Мама стояла чуть в стороне и наблюдала за нами с лёгкой улыбкой, в которой сквозила грусть. Она подошла ближе.

— Платье не слишком официальное? — спросила я у неё, поправляя воротник. — Может, что-то более свободное?

— Первое впечатление решает всё, — мама уверенно разгладила невидимую складку на моём плече. — Ты должна выглядеть достойно. Мы столько вложили в этот день — время, нервы, деньги репетиторов, бессонные ночи. Не упусти шанс, солнышко. Ты же знаешь, как важно начать правильно.

Её слова легли на плечи привычным тёплым грузом. Я кивнула, хотя в груди снова кольнуло. «Блистать»… А что, если я просто хочу жить? Узнать, кто я, когда рядом нет маминых глаз и маминых ожиданий? Что, если мне хочется не идеальности, а настоящей, немного опасной, неправильной жизни?

Часть 2.

Хотелось бы сказать, что знакомые виды Москвы действовали на меня успокаивающе, или что по мере приближения к университету меня охватывало сладкое предчувствие приключений. Но на самом деле я была полностью поглощена своими мыслями. Планы, мечты и страхи кружились в голове, как осенние листья под колёсами машины. Я почти не слышала, о чём говорил Ден всю дорогу. Помню только, как он старался меня рассмешить: шутил про «будущего мехматовца», который будет «страдать под моим строгим кураторством», включал наш любимый lo-fi плейлист и иногда нежно сжимал мою руку на светофорах. Его пальцы были тёплыми и чуть влажными от волнения. А я просто кивала и смотрела в окно, где жёлтые листья кружились в медленном золотом танце на фоне серых сталинских высоток.

– Вот мы и на месте! – громко и торжественно объявила мама, когда машина плавно затормозила у главного входа на территорию университета.

Вживую МГУ оказался ещё величественнее, чем на глянцевых страницах брошюр. Изящные каменные здания с высокими арочными окнами, широкие аллеи, усыпанные густым золотым ковром опавших листьев, и этот невероятный шпиль Главного здания, который словно пронзал низкое сентябрьское небо своим золотым остриём. В груди разливалось странное тепло — смесь благоговения и лёгкого головокружения. Шпиль казался не просто архитектурой, а стрелкой компаса, указывающей: здесь твоя новая жизнь начнётся по-настоящему. Но вместе с восторгом пришло и тихое, почти детское чувство: «А вдруг я здесь просто потеряюсь среди всего этого великолепия?»

На университетской площади кипела жизнь: родители крепко обнимали своих детей, будто те уезжали на другую планету, группки возбуждённых первокурсников в уютных худи с символикой МГУ громко смеялись и обменивались телефонами, кто-то уже делал первые селфи на фоне фонтанов. Масштабы слегка пугали, но где-то глубоко внутри я уже надеялась, что через пару недель я перестану чувствовать себя здесь маленькой песчинкой.

Мама, конечно, настояла, чтобы они с Деном остались на приветственную церемонию. Три долгих часа она сидела с идеально прямой спиной, крепко держа меня под руку, а Ден внимательно слушал ректора, хотя я то и дело ловила его гордый и немного растерянный взгляд. Он будто пытался запомнить меня такой — ещё «домашней», пока этот огромный город не забрал меня целиком.

– Перед отъездом я хочу взглянуть на твою комнату, – сказала мама сразу после церемонии, критически оглядывая старые корпуса общежития.

Ден плёлся за нами по длинному коридору, мужественно неся мои сумки. Старый паркет весело поскрипывал под ногами, в воздухе витал смешанный запах пыли, свежего кофе и лёгкого табачного дыма из вентиляции. Где-то вдалеке слышался заразительный смех и тяжёлые биты музыки.

Когда мы вошли в комнату, мама театрально выдохнула и прижала ладонь к груди.

Одна стена была сплошь увешана яркими постерами артистов и блогеров. В воздухе кружил плотный, но приятный аромат ванильного парфюма, дорогого кофе и пряных специй. На кровати лежала девушка с ярко-красными волосами, разметавшимися по подушке, словно языки пламени. На ней был простой красный топик, и короткие шорты, а руки и ключицы украшали изящные татуировки — нежные полевые цветы и крошечные латинские надписи.

– Приветик, – с ленивой, чуть лукавой улыбкой протянула она, приподнимаясь на локтях. – Я Мия. А ты, похоже, моя новая соседка, Аврора. Надеюсь, ты не из тех тихонь, кто ложится в десять и орёт, если я включаю музыку после полуночи? Хотя… с такой мамой за спиной ты, наверное, уже готова к любым испытаниям.

Она легко встала, грациозно, как кошка, и обняла меня — быстро, но по-дружески крепко. От неё пахло ванилью, дымом и чем-то совершенно свободным. «Вот она, моя новая жизнь, — подумала я с неожиданным трепетом. — Яркая, немного дерзкая и пахнущая приключениями.»

В этот момент в дверь без стука заглянули двое парней. Мама слегка вздрогнула.

Один был невысокий, светловолосый, с мягкой доброй улыбкой — сразу вызывал ощущение «своего». А второй…

Высокий темноволосый парень прислонился к косяку с ленивой уверенностью человека, который чувствует себя здесь хозяином. Чёрная футболка красиво облегала широкие плечи, руки были покрыты сложными чёрными узорами татуировок. Губы — чуть полноватые, в брови поблёскивал пирсинг. Его светлые глаза медленно, почти лениво скользнули по мне, задержавшись на губах и линии ключиц.

– Ого… – тихо, но отчётливо присвистнул он, приподнимая бровь с пирсингом. – А ты, значит, новая соседка Мии? Аврора. Я Крис. А это мой друг Алекс.

Алекс улыбнулся шире и тоже присвистнул — уже громче и веселее:

– Ничего себе! Красивая какая. Добро пожаловать в наш маленький хаос, Аврора. Если что — мы рядом, всегда готовы помочь… особенно с тяжёлыми сумками и тяжёлыми мыслями.

Крис не улыбнулся, но в его глазах мелькнула искра интереса. Он закусил нижнюю губу и достал телефон, не отводя от меня этого тяжёлого, магнетического взгляда. По позвоночнику пробежал лёгкий электрический разряд.

– Мы в кафе, Мия. Ты с нами? – спросил Крис низким голосом с приятной хрипотцой.

– Да, сейчас, – Мия обернулась ко мне и озорно подмигнула. – Увидимся, Аврора. И не давай маме сразу тебя запереть в золотой клетке, ладно? Здесь весело живётся.

Троица вышла, оставив после себя лёгкий шлейф ванили, дыма и чего-то опасно притягательного. В комнате ещё несколько секунд стояла звенящая тишина.

Мама повернулась ко мне, но вместо привычной паники в её голосе звучала уже знакомая смесь тревоги и нежности:

– Аврора… солнышко, ты серьёзно? Этот парень — Крис — смотрел на тебя так… будто уже составляет план на ближайшие выходные. А у этой фурии — руки все в цветочках и надписях. Я просто волнуюсь. Очень.

Я улыбнулась — впервые за этот день по-настоящему легко: – Мам, ну представь, как скучно было бы, если бы все вокруг ходили в серых платьях, как я сегодня. Мне кажется, с Мией точно не будет скучно. А Крис… он просто яркий. Как декорация к новой главе.

Часть 3.

Часом позже, после долгой и довольно неловкой лекции куратора о «опасностях студенческой жизни» (про вечеринки, мальчиков и «риски, которые могут разрушить ваше блестящее будущее»), мама наконец начала собираться домой. Она использовала такие прямые формулировки, что у Дена медленно краснели уши, а я старательно изучала узор на линолеуме.

В своём фирменном стиле мама коротко обняла меня, чмокнула в макушку и тихо, но твёрдо сказала:

– Будь осторожна, солнышко. Звони каждый день. И не вздумай никому верить на слово.

Потом повернулась к Дену:

– Я жду тебя в машине.

Когда дверь за ней закрылась, в комнате повисла тёплая, чуть тяжёлая тишина.

Ден шагнул ко мне и заключил в свои крепкие, привычные объятия. – Я буду очень скучать, – прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы.

Я вдохнула знакомый древесно-цитрусовый запах его парфюма — того самого, который дарила покупала сама лично. Аромат стал чуть мягче, выветрился, и от этого внутри неожиданно кольнуло грустью. Я понимала, что тоже буду скучать. По этой надёжности. По ощущению, что кто-то всегда на моей стороне. Но где-то глубоко, в самом низу живота, уже шевелилось странное, предательское предвкушение чего-то нового. Чего-то, что точно не будет таким безопасным и предсказуемым.

– Я тоже буду скучать, – прошептала я, обвивая руками его шею и прижимаясь лицом к тёплой коже. – Но мы же можем разговаривать каждый день. Представляешь, через год ты поступишь сюда, и мы будем гулять вместе по этим аллеям…

Губы Дена медленно приближались к моим, когда с улицы раздался громкий, настойчивый сигнал автомобиля.

Ден рассмеялся, нехотя отпуская меня. – Твоя мама — это что-то с чем-то! – Он быстро чмокнул меня в щёку и уже на ходу крикнул: – Позвоню вечером, обещаю!

Дверь хлопнула. Я осталась одна.

В комнате сразу стало слишком тихо. Слишком пусто. Я постояла несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию, и вдруг почувствовала, как комната вокруг меня словно выросла в размерах. Ещё утром здесь была мама, Ден, суета… а теперь только я и чужие вещи Мии на стенах. Это одиночество было новым — липким, сладковатым и немного пугающим. Как будто весь мир за дверью уже жил своей яркой, хаотичной жизнью, а я осталась за бортом.

Я начала разбирать вещи. Мягкие свитера, блузки, любимые джинсы аккуратно легли в тумбочку. От количества кожи, металлических вставок и дерзких принтов на одежде Мии я невольно поёжилась. Её платья висели в шкафу как трофеи — одно блестело жидким серебром, другое было настолько тонким, что казалось, его почти нет. Рядом — чёрное кожаное пальто и несколько вещей с агрессивным кроем.

«Это теперь моя реальность», — подумала я, проводя пальцами по чужой ткани.

Выжатая после всего дня, я рухнула на кровать. Подкрадывалось незнакомое, липкое одиночество. Жалко, что Мии нет рядом. Как бы некомфортно мне ни было в присутствии её друзей, сейчас я бы даже рада была услышать её звонкий смех.

Я подозревала, что её часто не будет в комнате. Или, ещё хуже, она будет приводить сюда свою компанию. Почему мне не попалась тихая соседка, которая любит читать и учиться? С одной стороны, вся комнатка будет в моём распоряжении. С другой — эта мысль меня совсем не радовала.

МГУ оказался совсем не храмом знаний, а живым, хаотичным организмом. И я в нём пока чувствовала себя маленькой, но очень любопытной клеткой.

С этими мыслями я достала красивый кожаный ежедневник — мамин подарок на выпускной — и попыталась заполнить расписание. Завтра хотела выбраться в город за мелочами: уютным пледом, лампой, парой рамок для фото. Не хотелось делать свою половину такой же яркой, как у Мии, но хотелось сделать её своей.

С мыслями о расписании, о соседке и парнях с пирсингом я незаметно провалилась в сон, сжимая ежедневник в руках.

На следующее утро постель Мии была пуста. Я быстро собрала туалетные принадлежности — гель для душа с белым чаем и жасмином, крем для тела «молоко и миндаль», расчёску и маленький флакон «Цветочного сада» — и направилась в общую душевую.

Общая. Для всех.

«Блин. Серьёзно?» — подумала я, чувствуя, как щёки заливает краска.

Я нашла свободную кабинку, шмыгнула мимо полуголых фигур, тщательно задёрнула тонкую шторку и на ощупь повесила одежду на крючок. Вода грелась мучительно долго. Со всех сторон доносились чужие голоса, смех, плеск воды и обрывки разговоров. Я стояла, прижимая руки к груди, и молилась, чтобы никто не отдёрнул занавеску. Студенческая жизнь оказалась очень… тесной и бесстыдной.

Но всё пошло не по плану.

Задумавшись о Дене, я неловко повернулась и задела локтем вешалку. Вся одежда с громким шлёпаньем рухнула на мокрый пол. Душ продолжал хлестать прямо на неё.

– Да вы издеваетесь… – прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как паника поднимается к горлу.

Я резко выключила воду, завернулась в маленькое полотенце и, подхватив тяжёлую мокрую груду одежды, выскочила в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, капли воды стекали по ногам. Добежав до комнаты, я повернула ключ, влетела внутрь и с облегчением захлопнула дверь за собой.

И только тогда повернулась.

На моей кровати, развалившись с лёгкой дерзкой небрежностью, сидел парень.

Чёрные джинсы низко сидели на узких бёдрах, белое поло плотно обтягивало широкую грудь и рельефный пресс, а поверх была небрежно накинута чёрная косуха. Платиновые, почти белые волосы были уложены в стильный беспорядок, несколько влажных прядей падали на лоб.

От него едва уловимо пахло дорогим парфюмом — тёплый мускус, кожа, древесные ноты и лёгкая дымка пачули. Этот запах мгновенно заполнил всю маленькую комнату и смешался с моим «Цветочным садом».

Он медленно поднял взгляд.

Его глаза — холодные, стальные, с лёгкой насмешкой — скользнули по мне сверху вниз: по мокрым волосам, по полотенцу, которое я судорожно прижимала к груди, по каплям воды, стекающим по ключицам, шее и дальше — туда, где полотенце едва прикрывало верх бёдер и оставляло открытыми длинные ноги.

Часть 4.

– А… где Мия? – голос у меня получился тоньше и дрожаще-слаще, чем хотелось. Я крепче закуталась в полотенце, пальцы судорожно сжимали край ткани у груди, будто оно могло раствориться от одного его взгляда.

Блондин медленно поднял глаза. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти хищной улыбке. Он не ответил. Просто смотрел — спокойно, уверенно, словно решал, стоит ли вообще тратить на меня слова.

В комнате повисла густая, электрическая тишина. Капли воды всё ещё стекали по моим ключицам и исчезали под полотенцем. От него пахло тёплым мускусом, кожей и древесными нотами — этот запах обволакивал меня, кружил голову и заставлял сердце биться чаще.

– Ты слышишь меня или совсем оглох? – повторила я уже громче, стараясь звучать твёрдо. – Я спросила, где моя соседка.

Он наконец шевельнулся. Белое поло натянулось на широкой груди так плотно, что я невольно заметила, как рельефно обрисовываются мышцы при каждом вдохе.

Вместо ответа ппрень медленно встал. В два шага он оказался рядом. Я не успела отойти. Его ладонь легла на стену у моей головы, вторая — твёрдо, но не грубо — легла мне на талию поверх полотенца. Он прижал меня к стене одним плавным, уверенным движением.

Теперь его тело было совсем близко. Я чувствовала тепло его груди через тонкое поло, твёрдость бёдер, которые слегка прижимались к моим, и лёгкую выпуклость под джинсами. Запах парфюма стал сильнее, почти пьянящий. Капля воды с моих волос упала мне на ключицу и медленно потекла вниз по коже.

Блондин наклонился ближе. Его дыхание обожгло мою шею.

– Как тебя зовут? – спросил он тихо, почти интимно, глядя прямо в глаза. Голос был низкий, бархатный, с едва заметным акцентом.

– Аврора… – выдохнула я, едва слышно.

Он улыбнулся — медленно, хищно, с ямочками на щеках.

– Красивое имя, – прошептал он. Его взгляд снова скользнул вниз, по мокрому полотенцу, по каплям, которые стекали между грудей. – А я Ратмир. Я сам прихожу, когда не ждут… и беру всё, что хочу.

От этих слов у меня внутри всё сладко сжалось и вспыхнуло. Жар разлился от груди вниз, между ног стало влажно. Полотенце казалось вдруг слишком тонким, слишком коротким. Я чувствовала каждую каплю, стекающую по коже, и знала, что он тоже это видит.

Ратмир наклонился ещё ближе. Его губы оказались в сантиметре от моего уха.

– Ты вся мокрая… – прошептал он так, что дыхание обожгло кожу. – Капли стекают по тебе, как приглашение. Хочу сорвать это полотенце одним движением и посмотреть, как ты задрожишь, когда мои руки скользнут ниже. Хочу прижаться к тебе всем телом и услышать, как твоё дыхание сорвётся, когда я проведу языком по твоей шее… а потом ниже.

Его свободная рука медленно поднялась. Большой палец очень осторожно провёл по краю полотенца у ключицы, едва касаясь кожи. Прикосновение было лёгким, но обжигающим. Палец задержался на секунду дольше, чем нужно, скользнув чуть ниже, к ложбинке между грудей.

Я замерла. Ноги стали ватными. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он слышит каждый удар. Я должна была оттолкнуть его. Подумать о Дене. Но тело предало меня раньше, чем разум. Соски напряглись под тонкой тканью, а между ног становилось жарко и влажно одновременно, что я испугалась, что он почувствует это даже через полотенце.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла Мия. Её волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами — лёгкие тени от недосыпа.

– Извини, я поздно, – пробормотала она, потирая виски. – Чёртово похмелье. – Её взгляд заметался между мной и Ратмиром. – Ой, Аврора я забыла предупредить, что Ратмир может зайти. Не убивай меня, соседка. Смотрю, вы уже познакомились?

Ратмир нехотя отпустил меня, но перед тем как отойти, провёл пальцем по моей мокрой пряди волос и убрал её за ухо.

– До вечера, малышка, – сказал он тихо, только для меня, с той самой дерзкой улыбкой.

Мия закатила глаза и рассмеялась:

– Ратмир, ты опять за своё? Не пугай мою новую соседку в первый же день.

Она подошла ближе и обняла меня за плечи. От неё пахло вчерашним алкоголем и ванильным парфюмом. Рядом с ней становилось чуть спокойнее, но внутри всё ещё кипело.

– Сегодня вечером вечеринка в «Davai Lama», – продолжила Мия, садясь на свою кровать. – Ты должна пойти с нами, Аврора. Будет круто.

Я улыбнулась, но скорее из вежливости, всё ещё чувствуя на себе тяжёлый, обжигающий взгляд Ратмира.

– Вечеринки — это не моё. К тому же мне нужно купить кое-какие вещи для комнаты…

Ратмир, который до этого молча стоял у стены, поднял голову. Его взгляд снова стал дерзким и тёплым одновременно.

– В субботу? На маршрутке? Аврора, это место потное и жаркое.

Я почувствовала раздражение… и странное возбуждение от того, как он на меня смотрит.

– А у тебя есть лучшее предложение?

Он наклонился чуть вперёд, поло снова натянулось на груди.

– Могу подбросить. Если попросишь очень-очень вежливо… и, возможно, снова в полотенце.

Мия взвизгнула от восторга и захлопала в ладоши:

– Ну же, Аврора! Одна вечеринка не повредит. Ты теперь в университете. Погуляешь, потанцуешь, познакомишься с людьми. Ратмир тебя ничего не сделает, я присмотрю.

Я посмотрела на Ратмира. Он стоял, откинувшись спиной к стене, одна рука небрежно лежала в кармане джинсов. Он смотрел на меня так, будто уже знал, что я соглашусь.

В голове снова всплыл мамин голос: «Будь осторожна». Но внутри уже шевелилось любопытство — сильное, почти непреодолимое. Я хотела узнать, какая она — эта другая Москва. Та, о которой мама никогда не рассказывала.

– Ладно… – сказала я наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я приду. Но только если Ратмир пообещает хотя бы попытаться вести себя прилично.

Ратмир рассмеялся — тихо, но искренне. Его глаза блестели.

– Обещаю стараться, – сказал он мягче, чем раньше. – Хотя… с тобой будет очень сложно сдержаться.

Когда он наконец вышел, я тяжело выдохнула и села на свою кровать. Мия смотрела на меня с хитрой, понимающей улыбкой.