После измены. Ты пожалеешь

Глава 1

– Семенова действительно от Наумова залетела?

Я словно налетаю на стену, когда слышу фамилию мужа из уст терапевта Светы, и застываю у приоткрытой двери в ординаторскую.

Пальцы на сумке сжимаются так, что белеют костяшки, а дыхание от шока застревает в горле.

Я только вернулась из отпуска, в котором за мамой ухаживала и сегодня мой первый рабочий день после. Из-за пробок я немного опоздала и торопилась сюда со всех ног, но сейчас словно к полу прирастаю.

Они реально моего мужа обсуждают? В смысле от него Семенова беременна??

– Ну еще бы, по всем углам отделения обжиматься, – фыркает старшая медсестра Люба, – Знаешь, я вот вообще не удивлена. Этот Наумов тот еще кобель, хоть и хирург от бога. Все отделение пере… кхм-кхм… ну ты поняла.

Я не хочу верить в эти грязные сплетни, но эти слова...

Все отделение.

Я прижимаюсь спиной к стене рядом с дверью, потому что ноги вдруг становятся какими-то ватными, ненадежными.

Не одна Семенова. Не случайная интрижка. Не "оступился, прости, больше не повторится". Все отделение…

Пока я уехала в первый полноценный отпуск за четыре года и тот провела не на море, ни в каком-нибудь спа, а у мамы в Калуге, потому что ей стало хуже после инсульта.

Артур не смог поехать со мной, еще и жаловался, говорил завал, сама понимаешь, несколько плановых операций, куча экстренных как обычно и так далее. И я понимала.

А теперь оказывается, что пока я варила маме бульоны и водила ее на процедуры, мой муж не просто "не скучал" – он жил полной, насыщенной, богатой на приключения жизнью.

Я не хочу в это верить... не хочу!

Но слышу еще больше отвратительных подробностей:

– Слышала, он еще и в соседних покуролесить успел, – Света говорит об этом и я по голосу понять могу, как на ее губах тянется довольная улыбка, – Парочка медсестер в эндокринологии как сцепились на днях из-за него прямо на посту – волосы друг другу чуть не повыдирали. Еле растащили.

– Во мужик дает! – Люба шуршит чем-то, увлекаясь сплетнями все больше.

– Думаешь это тоже правда? Ну, что он вот прям... со всеми? Помимо Семеновой.

– Ой, Свет, я тебе скажу, что знаю, Наумов руками не только в хирургии чудеса творит и не руками заодно. Такие истории ходят, можно сериал снимать. Помнишь Ирку из приемного? Вот с ней не один раз был. А до нее Олеська была, анестезиолог, которая уволилась еще. Она мне по секрету шепнула, что там все двадцать пять сантиметров будет! Она и перевестись решила, потому что стыдно стало, Артур ведь женат, а так ее с ума сводил.

– Что, правда двадцать пять?? Это что там за жеребец такой?? – Света присвистывает аж.

А мне тошно становится от того, какие подробности они знают о моем муже...

– А Елена Анатольевна что, реально не знает, какой ее муж гуляка? – снова подает голос Света через несколько секунд, как от шока отходит.

– Да откуда ей знать? Она ж в своей терапии сидит, а он в хирургии. Разные этажи, разные миры. Тем более она вон, в отпуск уехала, маму лечить.

Я слышу протяжный серб из чашки, а после она продолжает.

– Святая женщина я бы сказала, хотя и наивная до одури. Пока она там горшки выносила, Наумов с Семеновой даже особо прятаться не стал. В ординаторской закрывались среди бела дня, Петрович два раза на них натыкался.

Чувствую, как горло перехватывает. От обиды, злости и стыда. Жгучего, удушливого стыда, потому что все знают и мой муж даже не скрывает своих похождений. А я как наивная идиотка ничего не вижу.

– Жалко Еленочку Анатольевну, – говорит Света, и в ее голосе слышится что-то похожее на сочувствие, но такое… поверхностное, ленивое. Как жалость к персонажу из сериала, который сейчас досмотришь и забудешь. – Ну и муженек ей достался…

– Ну а что ты хочешь. Наумов мужик видный. Высокий, крепкий и красивый. Еще и успешный. Такого мужика разве удержишь под каблуком? А Лена... она хорошая девчонка, правда. Врач грамотный, пациенты ее любят. Но…

Люба понижает голос, хотя "понижает" у нее это все равно как у нормального человека в полный голос:

– Ты на нее посмотри и на него. Он какой и она рядом... вечно в этих своих бесформенных кофтах, мышиные волосы в хвост, без макияжа. Я ее в платье видела один раз, на корпоративе пару лет назад. И то в таком, что лучше бы в халате пришла.

Света прыскает в ладонь:

– Ой, Любовь Сергеевна, ну вы скажете тоже…

– А что? Я правду говорю. Знаешь, он такой мужик. Я бы и сама разок проверила, точно ли там двадцать пять и какой толщины...

Я не выдерживаю. Ярость мгновенно заполняет разум и я распахиваю дверь на всю.

– Ой! Еленочка Анатольевна, здрасьте! – тут же тараторит Люба, таращась на меня во все глаза.

Я прохожу в комнату и смотрю на них.

На Любу, раскрасневшуюся, с чашкой в руке, с этим ее выражением лица, когда она уже понимает, что влипла, но уже решила, как выкручиваться.

И на Свету, побледневшую, вжавшуюся в стул и испуганную.

Мне хочется дать им по шее за эти грязные сплетни… как же хочется...

– Давно… давно вы тут стоите? – спрашивает Люба, и чашка в ее руке подрагивает.

– Достаточно, – говорю я, чувствуя, как сердце бешено в груди колотится, хотя голос звучит ровно, – Достаточно давно, чтобы узнать, что у моего мужа, оказывается, послужной список длиннее, чем я могла себе представить. И что обсуждать чужую жизнь у вас что-то вроде хобби.

Люба ставит чашку на стол. Промахивается, ударяясь ей об край, чай плещется на стол, но она не замечает.

– Елена Анатольевна, вы неправильно поняли, мы просто…

– Просто обсуждали, как мой муж спит со всем, что движется, пока я ухаживаю за больной матерью? – я обрываю ее, и голос все-таки дрожит, черт, дрожит, и я ненавижу себя за это, – Просто хихикали над тем, какая я дура? Вам каково обсуждать мою жизнь вот так? Легко? Весело?

Света вскакивает:

– Елена Анатольевна, простите, мы не хотели…

Глава 2

– Клуша, значит, – повторяю я тихо.

Люба, видимо, принимает мое спокойствие за слабость, потому что откидывается на спинку дивана и пожимает плечами. Мол, ну а что, сама напросилась.

– Я не со зла ведь, Леночка. Просто по-женски, из солидарности говорю, как есть. Мы же тут все взрослые люди…

– Из солидарности... – я делаю один небольшой шаг к ней, – Это когда ты за моей спиной обсуждаешь мою внешность, мой брак, мою личную жизнь? А потом мне в лицо говоришь, что я сама виновата.

– Ну а что вы хотите услышать? – Люба вскидывает подбородок, – Что Наумов козел? Ну козел. Но козлы направо и налево не бегают, если дома все хорошо. Это я вам как женщина с двадцатилетним стажем замужества говорю.

Меня передергивает. Не от ее слов даже, а от этой ее самоуверенности. Попалась на горячем и все равно святую из себя строит.

– Любовь Сергеевна, – я наклоняюсь чуть ближе, и она наконец-то перестает жевать печенье, которое успела подхватить со стола, – А вы своего-то мужа когда последний раз из запоя выводили? В среду? Или в пятницу? Я вечно путаю из-за того, как часто вы отпрашиваетесь. И у кого еще хуже?

Повисает тишина. Люба бледнеет. Она открывает рот, закрывает. Открывает снова.

– Это… это вообще не…

– Не мое дело? – подсказываю я, – Вот именно, Любовь Сергеевна. Не мое. Так же, как мой брак не ваше. Но вам-то это не мешает, верно?

Света сидит тихо, как мышь. Вжалась в стул и смотрит то на меня, то на Любу, то на свои руки, сцепленные на коленях. Ей явно хочется провалиться сквозь пол, и правильно что хочется.

– А вы, Светлана, – поворачиваюсь к ней, и она вздрагивает, как будто я ее ударила, – В лицо мне всегда улыбаетесь, а тут крысятничаете с улыбкой.

Света заливается краской. Густой, свекольной, от шеи до корней волос.

– Я… Елена Анатольевна, я просто слушала, ничего такого не…

– Вы слушали. Кивали. Хихикали. И это, по-вашему, ничего такого?

Света открывает рот, но ничего не говорит. Просто сидит с этим своим открытым ртом и хлопает глазами.

Мне одновременно хочется ее встряхнуть и отвернуться, потому что злиться на нее все равно что злиться на мебель. Главная артистка тут Люба.

И она, надо отдать ей должное, оправляется быстро. Кто бы сомневался.

– Елена Анатольевна, мои слова это как помощь, а вы... – Люба поджимает губы, – Про Витю сразу...

– Помощь, – я усмехаюсь, – Знаете, у меня мать после инсульта, я четыре года живу между работой и ней, я сплю по четыре часа, я подменяю половину отделения, потому что штат недоукомплектован, а вы мне говорите, что у меня прическа не та, цвет мышиный, что я запустила себя. Что мне надо было первые признаки седины закрашивать бежать, платья повычурнее хватать и мужу концерты с соблазненин устраивать, а не маму с кровати поднимать...

Голос все-таки ломается. Черт. Я замолкаю на секунду, сжимаю зубы, потому что плакать перед ними нет. Ни за что. Не дождутся.

– Идите к черту со своими советами из солидарности.

Люба молчит. Но что-то в ее лице подсказывает мне, что она не молчит, потому что согласна, а потому что перезаряжается. И точно.

– Десять лет вы с Артуром в браке, – фыркает она, и в ее тоне появляется что-то новое. Что-то мерзкое. – Столько времени и ни стрвсти больше и ни одного ребенка.

У меня перехватывает дыхание.

– Это тоже вас не касается. – говорю я еле слышно.

– Ой, ну да, конечно, – Люба разводит руками, ей плевать, что это больная тема для меня давно, ее несет, как машину на гололеде, – Мужику тридцать восемь лет, он лучший хирург в городе, он зарабатывает, он красивый, а дома одна жена и то в заляпаном халате. Ни детского крика, ни пеленок, ничего. Конечно он на сторону пойдет, куда ему деваться-то? У мужиков инстинкт, Елена Анатольевна. Природа. Если уж не зажигалочка рядом, то хотя бы мамочка с малышами, а вы ни рыба, ни мясо.

Света тянет ее за рукав уже обеими руками.

– Любовь Сергеевна, хватит, ну пожалуйста…

Люба отдергивает локоть.

– Отстань. А то все вокруг да около. Надо вещи своими именами называть. Семенова эта, может, и не подарок, но она хотя бы ребенка ему родит, раз уж…

Она не договаривает. Потому что я делаю к ней еще один шаг. Ладони сами сжимаются в кулаки.

Но прежде чем я успеваю вцепиться в эту дрянь, от двери раздается голос.

Звонкий. Веселый.

– Это что у вас тут за разборки?

Я оборачиваюсь на него.

В дверях стоит та самая Семенова. Ксюша.

Она окидывает взглядом ярко подкрашенных глаз Любу, вжавшуюся в диван, Свету, застывшую на месте в панике и меня, с сжатыми кулаками.

Улыбается хитро так, легко, словно лиса.

– И меня даже не позвали!