После развода. У твоих ног

Я беременна!

- Неужели…этого не может быть! - вскрикиваю и закрываю себе рот дрожащей рукой.

Две полоски. Они были ярче, чем та полоска солнечного света на кафеле ванной, в которой я стояла босиком, замершая. Мир не рухнул. Он просто резко, до тошноты, расфокусировался. Эта маленькая, дешевая пластиковая палочка вдруг стала осью, вокруг которой закрутилось всё: прошлое, настоящее, мое шаткое будущее.

Я купила тест по дороге домой, почти маниакально, поддавшись импульсу. Задержка была всего три дня. А та тошнота, это обострившееся обоняние, ненавидящее теперь запах его лосьона после бритья — списала на стресс было слишком просто. Внутри меня уже жила уверенность. Тихая и непоколебимая.

Теперь я смотрела на эти две линии, и первая мысль была не “как он отреагирует?”. Первой мыслью было: “Я не дам тебя в обиду”. Кого “тебя”? Это крошечное, невидимое “мы”, которое теперь пульсировало у меня под сердцем. Материнский инстинкт — это не умиление. Это стальная решимость, которая рождается в один миг, раньше, чем успеваешь испугаться.

Я спрятала тест на дно корзины для макулатуры, прикрыв его счетами. Не потому что стыдилась. А потому что хотела все сделать правильно. По-особенному. Мы так давно не разговаривали по-настоящему. Марк приходил поздно, уходил рано, а между нами лежал тонкий, но прочный слой бытового молчания. Сегодня я его пробью. Сегодня я создам момент, который мы запомним навсегда.

Кухня превратилась в святилище. Я, которая в последний год забывала даже солить суп, вдруг с маниакальной точностью воссоздавала рецепт утки с яблоками из поваренной книги его матери. Пионы — белые, пахнущие детством и дачей — я привезла от мамы специально. Они означают “счастливый брак”. Горькая ирония уже висела в воздухе, смешиваясь с ароматом корицы.

Шесть часов вечера. Я механически вытираю уже сухую тарелку, глядя в окно на потухающее небо. На плите догорает соус к пасте. Он, как всегда, “вот-вот”. Собака, давно нагулявшаяся, скулит у двери, ожидая его шагов.

Семь. Паста превращается в холодный крахмальный ком. Ключ поворачивается в замке в половине восьмого. Не звук освобождения, а скучный щелчок конца дня. Марк вваливается внутрь, и с ним врывается запах чуждого офиса, чужого кофе и легкой, едкой усталости. Он не смотрит на меня. Его взгляд скользит по мне, как по предмету мебели — знакомому, но не требующему внимания.

Давай поговорим?

Привет, — бросаю я в пространство.
— М-м, — отвечает он, снимая пиджак. — Коровам сегодня крутили хвосты. С Кириллом из отдела логистики. Придурок несокрушимый.
— Ужин на столе, — говорю я вместо “как ты?” или “я соскучилась”. Эти фразы отмерли где-то полгода назад, превратились в ритуал без смысла.
— Спасибо.

Он садится, включает телевизор. Новости. Фоном к нашей жизни. Я сажусь напротив, ковыряю вилкой свою порцию. Молчание не неловкое. Оно привычное, обволакивающее, как старый халат.

Атмосфера за столом — не для драгоценностей. Она для быта. И все же я делаю попытку. Голос звучит немного натужно, будто я давно не пользовалась им для чего-то важного.

— Марк… Я сегодня смотрела варианты отпуска. На Балканах, ты говорил, хотел бы съездить. В сентябре там уже не так жарко. Посмотри?
Я протягиваю ему телефон с открытым сайтом. На экране — бирюзовое море и белые домики. Цвет надежды.

Он, не отрываясь от тарелки и экрана, где говорят о курсе валют, машет рукой. Небрежно. Так, будто отмахивается от назойливой мухи.

— Оль, не сейчас, ладно? Голова трещит. В сентябре у нас квартальный отчет, я тебе говорил. Какие Балканы…
— Но мы же договаривались, — звучит в моем голосе тонкая, почти невидимая нить упрека. — Хоть куда-то. Хоть на неделю. Чтобы побыть… вдвоем.
Последнее слово повисает в воздухе. Оно кажется таким уязвимым, почти стыдным.

Он наконец поднимает на меня взгляд. Не вижу в нем ни злости, ни раздражения. Вижу пустую усталость и легкое недоумение: зачем я лезу с этим сейчас?
— Поговорим в выходные, хорошо? — это его стандартная отговорка. Фраза-кладбище для планов. “Поговорим в выходные” значит “забудь”.

Во мне что-то сжимается. Но я не сдаюсь. Не сейчас. Сегодня я должна дотянуться до него. Сквозь этот слой льда и усталости. Я кладу вилку. Звук звонкий, неестественно громкий в этой приглушенной реальности.

— Хорошо. Не в выходные. Сейчас. Мне… мне нужно с тобой поговорить. Очень.
Мой тон заставляет его оторваться от новостей. Он выключает звук пультом, но взгляд его все еще где-то там, в цифрах и проблемах “того” мира.

— Что случилось? С родителями всё в порядке?
— Да, нет, не случилось… — Я вдруг чувствую, как краснею. Как девочка. Глупо. Мне сорок, а не пятнадцать. — Это… наоборот. Я хочу сказать о… о будущем. О нашем.

Он медленно отодвигает тарелку, скрещивает руки на груди. Поза закрытая. Нетерпеливая. “Говори, но быстро”.

— Я подумала… Мы же много говорили раньше. О детях. — Я произношу это слово, и оно звенит в тишине, как хрустальный колокольчик. Мое сердце колотится где-то в горле. — Мне кажется, сейчас… сейчас хорошее время. Чтобы попробовать. Серьезно.

Я не готов

На его лице не вспыхивает удивление, не проступает радость, не появляется даже задумчивость. Проходит медленная волна… раздражения. Он вздыхает, тяжело, будто я только что взвалила на его плечи неподъемный груз.

— Ольга, Боже правый… — он проводит рукой по лицу. — Ты видишь меня? Я на работе как выжатый лимон. Мы в этом доме только год, ипотека висит. Проект новый, я там на лезвии ножа. Какие дети? Это не время для “попробовать”. Это время — выживать. Ты меня вообще слышишь?

Его слова — как ушат ледяной воды. Но я не отступаю. Внутри меня уже есть тот, кто сильнее его раздражения.

— Я слышу. Но жизнь — она не тогда, когда все идеально. Она — сейчас. Мы не становимся моложе. А я… я очень хочу.
— Хотеть мало! — он резко встает, его стул скрипит. — Нужно быть готовым! Ответственным! Ты думала о том, сколько это стоит? О том, что ты останешься одна с ребенком, потому что мне придется пахать в три раза больше? Это не игрушка, Ольга!

Он говорит, а я смотрю на него и вдруг с жуткой ясностью понимаю: он не видит меня. Он видит проблему. Видит дополнительные сложности. Видит испорченные планы. Он не видит женщину, которая хочет создать с ним жизнь. Которая готова ко всему, о чем он говорит. Которая уже, возможно…

— Я все продумала, — говорю я тихо, но твердо. — И я не одна. У меня есть свой доход, мой бутик. Я сильнее, чем ты думаешь.
— Это не в силе дело! — он почти кричит, но это крик от бессилия, а не от злости. — Я не готов, ясно? Не готов морально, физически, финансово! Забудь! Не сейчас!

Он хватает пульт, снова включает звук. Грохот новостей заполняет комнату, ставя жирную точку в разговоре. Он снова уставился в экран, его спина — напряженная, неприступная стена.

Я сижу. Руки лежат на коленях, холодные. Внутри, под самой диафрагмой, где всего три часа назад пела та самая мелодия, теперь тихо и пусто. Но не от отчаяния. От странного, леденящего спокойствия. Я только что протянула ему руку, открыла дверь в возможное будущее. Он ее захлопнул. Даже не заглянув внутрь.

Я медленно встаю, забираю тарелки. Мои движения точные, без суеты. Смотрю на его затылок, на знакомый изгиб шеи, который когда-то целовала. И думаю о том, что он только что сделал выбор. Не узнав, что выбор, возможно, уже сделан за него самой жизнью.

— Ладно, — тихо говорю я в спину телевизору и ему. — Как скажешь.

И уношу тарелки на кухню. Где на дне мусорной корзины, под счетами, лежит тот самый тест. С двумя яркими полосками. Тихое, мое секретное знание. Теперь — только мое.

Не позволю...

Я стояла у раковины, и вода была ледяной, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только плотное, свинцовое онемение где-то за грудной клеткой. Звук воды, бившей по фарфору, заглушал гул телевизора из гостиной. Мои руки двигались автоматически: сполоснуть, поставить в посудомоечную машину, протереть столешницу.

“Не готов. Забудь”.

Эти слова висели в воздухе кухни, смешиваясь с запахом остывшей пасты. Они были не эмоциональным взрывом, а холодным, взвешенным приговором. И в этом была вся суть. Он не кричал “я не хочу”. Он заявил “я не готов”. Как к проекту на работе, который отложили на неопределенный срок. Меня, наши возможные “попробовать”, нашего будущего ребенка — в категорию “неактуальные задачи”.

Я вытерла руки и медленно обернулась, прислонившись к столешнице. Через арочный проем я видела его. Он сидел, откинувшись в кресле, одна нога закинута на колено, пульт в расслабленной руке. Лицо освещалось мерцанием экрана. Он не был напряжен, не был раздражен. Спор был исчерпан, точка поставлена, можно расслабиться. Эта способность — выключать разговор, как свет, и погружаться в покой — всегда восхищала и бесила меня одновременно.

Собака, наконец дождавшаяся своего, подошла и ткнулась холодным носом мне в ладонь. Я машинально почесала ее за ухом.
— Все, Лора, — прошептала я. — Не будет нам той прогулки втроем. Не будет.

Я прошла в спальню, оставив его в его освещенной телевизором вселенной. Мои шаги по паркету были беззвучными. В спальне царил полумрак. Я не включала свет. Подошла к большому окну, уперлась лбом в холодное стекло. За окном горели окна других квартир, в каждом — своя драма, своя комедия, своя рутина. А у нас — тихий крах надежды, даже не успевшей оформиться в слова.

Рука снова легла на живот. Теперь это был не жест нежности, а жест защиты. Щит.
— Прости, — прошептала я в темноту. — Прости, что твой папа… что он так. Он просто не знает. Он не знает тебя. И, возможно, никогда не узнает.

Голос не дрогнул. Слез не было. Был только холод. И решение, которое кристаллизовалось с каждой секундой, становясь тверже алмаза.

Я не скажу ему. Не сейчас. Не после этого ужасного разговора.

Страх, который я чувствовала раньше, — страх его реакции, страх перемен — испарился. Его место заняла ясность, почти безжалостная. Если он “не готов” к возможности, то что будет с реальностью? С бессонными ночами, с пеленками, с моим изменившимся телом, с тотальной сменой приоритетов? Он сбежит. Или, что хуже, останется, превратив нашу жизнь и жизнь этого малыша в постоянное напоминание о своей “жертв”» и “неготовности”.

Нет. Я не позволю.

Я повернулась от окна и медленно, как сомнамбула, начала готовиться ко сну. Умылась, почистила зубы, нанесла крем. Все движения — отлаженные, бездушные. Когда я вернулась в спальню, он уже был там, сидел на краю кровати и смотрел в телефон. Синий свет выхватывал из темноты его профиль.

— Оль, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — Ты не обиделась? Я просто… реалист. Надо смотреть правде в глаза.
Его голос был обычным, даже заискивающе-спокойным. Он уже переместил наш разговор в архив и хотел поставить галочку “конфликт исчерпан”.

Я остановилась у своей стороны кровати.
— Нет, — ответила я. Мой голос прозвучал ровно, без эмоций. — Не обиделась. Ты прав. Нужно быть готовым.
Я откинула одеяло и легла, повернувшись к нему спиной.

Он удовлетворенно хмыкнул, будто только что успешно провел сложные переговоры.
— Вот и хорошо. Спи, все наладится. Как-нибудь потом вернемся к этому разговору.
Он потянулся выключить свет. Комната погрузилась в темноту.

“Как-нибудь. Потом”.

Я лежала с открытыми глазами, глядя в непроглядную темноту. Рядом он почти сразу задышал ровно и глубоко, погрузившись в сон человека с чистой совестью. Он отмахнулся. От меня. От нашего ребенка. И уснул.

А я не спала. Я чувствовала, как в тишине моего тела зарождается не просто жизнь. Зарождается сила. Железная, материнская, хищная сила, единственной целью которой была защита. Я больше не была Ольгой, которая ждет разрешения, одобрения, совместного решения. Я была крепостью. И мои стены только что выросли до небес, отгородив мой маленький, тайный мир от его безразличия.

Хорошо, Марк, — думала я, слушая его ровное дыхание. — Ты не готов. Это твой выбор. Но это мое тело. Мой ребенок. И мое решение. Посмотрим, к чему ты будешь готов, когда правда все расставит по своим местам.

И в самой глубине, под слоями обиды и боли, уже теплился крошечный, тлеющий уголек чего-то другого. Не надежды на примирение. А холодного, четкого понимания: игра изменилась. И правила теперь буду устанавливать я.