После развода. Я завоюю тебя вновь

Глава 1. Марина

Тридцать две тетради. Тридцать две, мать их, тетради с контрольными списываниями, в которых ошибок больше, чем здравого смысла.

Я устало тру переносицу, жмурясь от тусклого света настольной лампы в пустом классе. Спина гудит так, будто я сегодня не второклашек учила уму-разуму, а разгружала вагоны с углем.

Бросаю взгляд на экран телефона. Половина седьмого.

От Дениса висит одно непрочитанное сообщение, присланное еще час назад:

«Малыш, у меня на объекте полный завал, подрядчики косячат. Задержусь допоздна. Заберешь нашу принцессу сама? Целую вас».

Я мягко улыбаюсь краями губ, привычно подавляя легкую досаду.

Денис — архитектор, он горит своей работой, и я знаю, как для него важен этот новый проект. Мы ведь семья, мы в одной лодке. Я всегда всё понимаю.

Вздыхаю, собирая проверенные тетради в ровную стопку на краю стола, закидываю в сумку косметичку и ключи. Пора закругляться, иначе Алиса там совсем заскучает.

Я ее должна была забрать еще час назад, но малышка привыкла, что я могу задерживаться на работе, поэтому ее обычно забирает Денис.

Но не сегодня… Благо, прекрасная охранница Зинаида Львовна всегда включает на планшете мультики, когда Алисе все-таки приходится меня ждать.

Выхожу в коридор, щелкая выключателем. Школа в это время суток кажется совершенно другим миром.

Мои шаги эхом отдаются от стен, пока я спускаюсь на первый этаж, в крыло, где находится малый актовый зал.

Театральный кружок у нас ведет Кристина Олеговна — наша молоденькая, амбициозная англичанка, которая устроилась в гимназию только в сентябре. Порхающая, всегда с идеальной укладкой и ярким маникюром, звонко смеющаяся в учительской над шутками трудовика. Вчера мы с ней пили кофе на большой перемене, и она жаловалась мне на то, как сложно найти нормального мужчину в этом городе. Я тогда еще по-сестрински сочувственно кивала, думая, как же мне повезло с моим Денисом.

Сворачиваю за угол и вижу свет, падающий из приоткрытой двери актового зала на темный линолеум коридора.

Но первое, что цепляет мой взгляд — это Алиска.

Моя восьмилетняя дочь стоит спиной ко мне, не доходя до двери буквально пары шагов. Ее рюкзачок с единорогом сполз на одно плечо, шапка съехала набекрень, а руки безвольно опущены вдоль туловища. Она стоит абсолютно неподвижно, застыв на месте, словно маленькая фарфоровая статуэтка, и смотрит в эту узкую щель приоткрытой двери.

— Алисонька? — зову я вполголоса, чтобы не напугать ее в тишине пустого коридора, и ускоряю шаг. — Ты чего застыла, зайчонок? Занятие уже закончилось?

Она не оборачивается. Даже не вздрагивает.

Я подхожу вплотную, мягко кладу руку на ее худенькое плечико, собираясь заглянуть в класс и поздороваться с Кристиной, чтобы сказать, что мы уходим. Улыбка уже дежурно растягивает мои губы.

Я поднимаю глаза.

И мир вокруг меня просто перестает существовать.

Звуки стираются, воздух в легких мгновенно кристаллизуется, превращаясь в колючий лед, который разрывает грудную клетку изнутри.

В глубине класса, там, где настенные бра отбрасывают интимный полумрак на старенькое пианино, стоит мужчина. Он вжимает спиной в полированную крышку инструмента женщину. Ее светлые волосы разметались, юбка задралась высоко по бедру, а руки жадно, до хруста в пальцах, вплетаются в его темные волосы.

Они целуются грязно, голодно, отчаянно, поглощая друг друга с таким первобытным нетерпением, словно от этого зависит их жизнь.

Кристина Олеговна. Наша несчастная, одинокая англичанка.

А мужчина, который сейчас сминает ее губы, который тяжело и хрипло дышит, чьи руки так по-хозяйски и жадно блуждают по чужому телу под легкой блузкой…

На нем знакомое кашемировое пальто, которое мы вместе выбирали месяц назад. У него знакомый разворот плеч. И эти руки… те самые руки, которые сегодня утром заботливо завязывали шнурки на ботинках Алисы, пока я допивала свой утренний кофе.

Мой муж. Мой Денис, который сейчас должен «разгребать косяки подрядчиков» на объекте.

Меня словно с размаху бьют под дых бетонной плитой. Желудок делает тошнотворный кульбит, в ушах начинает нарастать оглушительный низкий гул. Я не могу моргнуть, не могу сделать вдох, глядя, как медленно рушится вся моя десятилетняя, старательно выстроенная, счастливая семейная жизнь.

Но настоящий, парализующий ужас накрывает меня в следующую секунду.

Опускаю взгляд на Алису. Моя дочь смотрит туда же. Она не плачет, не кричит. Она просто беззвучно таращится на то, как ее идеальный, обожаемый папа пожирает чужую тетю в кабинете ее школы.

Злоба — черная, липкая, первобытная — вспыхивает во мне быстрее, чем успевает пролиться первая слеза боли. За себя, за растоптанное доверие, но главное за искалеченного в эту секунду ребенка.

Я не врываюсь в класс, не устраиваю истерик. Мои пальцы, превратившиеся в стальные тиски, смыкаются на предплечье дочери. Я резко, но безмолвно разворачиваю Алису к себе, вслепую натягиваю шапку ей на уши и толкаю в спину, заставляя идти в сторону выхода.

Прочь отсюда. Прочь от этой грязи.

Мы почти бегом пересекаем холл первого этажа, выскакиваем на крыльцо гимназии в сырую, пробирающую до костей погоду. Я судорожно щелкаю брелоком сигнализации, распахиваю заднюю дверь машины и буквально заталкиваю туда дочь, после чего падаю на водительское сиденье.

Руки трясутся мелкой дрожью, что я не с первого раза могу попасть ключом в зажигание. Дышать больно, словно в горло насыпали битого стекла.

Тишина в салоне давит на барабанные перепонки. Я сглатываю вязкую слюну, собираясь с силами, чтобы хоть что-то сказать, чтобы как-то объяснить ей этот кошмар, смягчить удар, когда с заднего сиденья раздается тихий, надломленный детский голосок:

— Мамочка… а почему наш папа… целовал Кристину Олеговну?

И этот вопрос становится моим личным выстрелом в голову.