Последний Этаж

Пролог. Тот, кто ждет внизу

Говорят, в подвале кто-то есть.

Я слышал это с детства. Сначала от старших пацанов, которые курили за гаражами и травили байки, чтобы напугать мелких. Потом от бабки Макаровны, что торговала семечками у подъезда и крестилась каждый раз, когда проходила мимо мусоропровода. Потом — от участкового, который однажды вышел оттуда белый как мел и уволился на следующий день.

Я не верил.

Двадцать пять лет я жил в этом доме. Ну как жил — существовал. Сначала с родителями, потом один, после того как они умерлись с разницей в полгода. Мать — от сердца. Отец — от тоски. Типичная история для панельных многоэтажек на окраине, где даже солнце заходит быстрее, чем в центре.

Дом был обычный. Девять этажей, три подъезда, лифт, который вечно ломался, и подвал, закрытый на ржавый замок. Никто туда не спускался. Даже бомжи обходили стороной. Говорили, там холодно. Говорили, там темно. Говорили, оттуда слышны голоса.

Я не верил.

Пока не случилось то, что случилось.

Теперь я знаю: в подвале кто-то есть. Он всегда там был. Он ждал. И теперь он начал выходить.

Меня зовут Павел Шелест. Мне сорок три года. Я бывший полицейский, бывший муж, бывший человек. После того как Настя умерла, я перестал считать себя живым. Просто существовал. Работа — дом — водка. Дом — работа — водка. По кругу, как лифт, который ездит между этажами и никогда не останавливается.

Но той ночью лифт остановился.

Я нашел дневник. Обычную тетрадь в клеточку, валявшуюся в кустах у подъезда. Думал, чья-то забытая, хотел выбросить. Но открыл.

Первая страница была пуста. Вторая — тоже. А на третьей стояло имя.

Мое.

Я посмеялся тогда. Думал, подростки балуются. Закинул тетрадь на полку и забыл.

А утром на четвертой странице появилось новое имя.

Соседка сверху. Баба Зоя, которая поила меня пирожками и рассказывала про войну.

Через день она умерла.

Сердце. Скорая не успела. Обычная история для ее возраста. Никто не связал.

Кроме меня.

Я достал тетрадь. Пролистал до конца. Чисто. Закрыл. Открыл снова.

Новое имя.

Саня-алкоголик с пятого этажа.

Через два дня он замерз в сугробе, хотя на улице было минус пять — не смертельная температура. Просто уснул и не проснулся.

Тогда я понял: дело не в возрасте. Дело в тетради.

Я попытался ее сжечь. Бумага тлела, но не горела. Как будто что-то не пускало огонь. Я попытался выбросить — она возвращалась. Я закапывал — находил снова на пороге.

Она живая.

И каждую ночь в ней появляется новое имя. Тех, кто живет в этом доме. Тех, кто умрет через день-два. Без причин. Без логики. Просто умрут — и все.

Я насчитал уже семнадцать имен. Семнадцать трупов за три недели. Полиция разводит руками — несчастные случаи, сердце, бытовуха. Никто не ищет связь.

Кроме меня.

Вчера я спустился в подвал. Впервые за двадцать пять лет.

Замок висел открытый. Петли не скрипели. Лестница уходила вниз, в темноту, такую густую, что фонарик резал ее, как нож масло — но масло смыкалось сзади.

Я прошел десять ступеней. Двадцать. Тридцать.

Подвала не было. Лестница уходила в бесконечность.

А снизу пахло сыростью. И чем-то еще. Сладковатым. Тоскливым. Живым.

Я не пошел дальше. Струсил. Поднялся наверх, заколотил дверь досками, ушел в квартиру, напился и проспал до утра.

А утром открыл тетрадь.

Там было новое имя.

Моей бывшей жены.

Лены.

Которая живет в другом конце города. Которая никогда не была в этом доме. Которая не имеет к этому никакого отношения.

Но тетрадь нашла ее.

Значит, дело не в доме. Дело во мне. Или в том, кто ждет внизу.

Сегодня я пойду туда снова. И дойду до конца. Чтобы узнать правду.

Если не вернусь — простите.

И не вздумайте спускаться за мной.

Там, внизу, есть кто-то. Он ждет.

Он всегда ждал.

Часть первая. Живые и мертвые

Часть первая. Живые и мертвые

Глава 1. Последний свидетель

Я проснулся от запаха гари.

Сначала подумал — пожар. Вскочил, спросонья врезался локтем в тумбочку, выматерился, добежал до кухни. Плита холодная, чайник на месте, сигареты на столе — целые.

Гарь шла изнутри. Из головы. Из легких. Из того места, где у нормальных людей находится совесть, а у меня — черная дыра размером с Настин гроб.

Я налил воды из-под крана, выпил залпом, посмотрел в окно. За окном было серо. В Зареченске всегда серо, даже летом. Промзона, химкомбинат, вечный смог. Рай для астматиков и самоубийц.

На часах — половина седьмого. Утра. Воскресенье. Единственный день, когда можно не тащиться в эту долбаную охрану, где я пашу за копейки, потому что больше никуда не взяли после того случая.

После того как я ушел из органов.

После того как Настя...

Я тряхнул головой. Не сейчас. Не утром. Утром нельзя думать о ней, иначе день пойдет насмарку, и вечером придется напиваться сильнее обычного, чтобы забыться.

Я пошел в коридор за сигаретами и наступил на тетрадь.

Она лежала на пороге. Аккуратно так, ровно посередине. Будто кто-то положил.

Хотя я запирал дверь. Я всегда запираю. Привычка с полицейских времен.

Я поднял тетрадь. Потрепанная обложка, пожелтевшие страницы. На вид — обычная школьная тетрадь, какие продаются в любом ларьке за тридцать рублей.

Я открыл.

Имена. Много. Семнадцать штук. Я перечитал их все, хотя знал наизусть. Кожевников, Петренко, Смирнова, Золотарев... Все, кто умер за последние три недели. Все из моего дома.

А внизу, свежим, еще влажным почерком — Лена.

Елена Сергеевна Шелест. Моя бывшая жена.

— Твою мать, — сказал я вслух.

Тетрадь молчала. Тетради вообще не умеют разговаривать. Но эта умела другое — убивать.

Я сунул ее в карман куртки, натянул штаны, вышел на лестничную клетку и закурил прямо под табличкой «Курение запрещено». Плевать. Консьержка Марья Петровна все равно спит до восьми, а соседи уже привыкли.

Дым тянуло в открытую форточку. За форточкой шумел город — редкие машины, лай собак, где-то далеко сигналила электричка. Обычное утро в обычной дыре.

Я докурил и пошел к лифту. Нажал кнопку вызова. Лифт загудел, заскрежетал, пополз снизу.

Странно. Я живу на восьмом. Кто-то ехал снизу в такую рань?

Двери открылись.

В лифте никого не было. Только запах. Тот самый — сладковатый, тоскливый, живой. Из подвала.

Я шагнул внутрь. Кнопку первого этажа нажимать не пришлось — лифт поехал сам.

Вниз.

Мимо седьмого, шестого, пятого. Не останавливаясь. Быстрее, чем обычно. На табло заморгали цифры: 4, 3, 2, 1...

Лифт проскочил первый этаж и поехал дальше.

Туда, где нет кнопок.

Где подвал.

Я вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле. Рука сама полезла в карман, где лежала тетрадь.

Лифт остановился.

Двери открылись.

Там было темно. Фонарик я не взял. Телефон разрядился еще вчера. Выхода не было — только вперед.

— Эй, — сказал я в темноту. — Есть кто?

Тишина. Такая густая, что уши заложило.

Я сделал шаг из лифта. Потом еще один. Потом третий.

Двери закрылись за спиной. Лифт уехал наверх.

Я остался один.

В полной темноте.

Там, откуда никто не возвращался.

И тогда я услышал голос.

— Павел, — сказал он. Тонкий, детский. — Поиграй со мной.

Я замер.

Я знал этот голос.

Это была Настя.

Моя мертвая дочь.

Конец пролога и первой главы.